Флорида

Первое, что делает Салим после того, как бросает чемодан у порога, — курит. Со вкусом, растянувшись на кровати, катая по гортани кисловато-едкий привкус. Выпускает медленно дым в потолок, наполняет им легкие до отказа, слушает как, сгорая, трещит табак, стряхивает пепел в ладонь и зажмуривает от удовольствия глаза. Курение для Османа всегда было чем-то важным, почти интимным, пятью минутами, в которые он позволяет себе расслабиться и не думать о жизни, но чувствовать ее. Второе, что делает Салим, — выкуривает еще одну. Третье — набирает ванну, высыпает соль и расслабляется: медленно потягивается телом, пытаясь почувствовать каждую мышцу, зажимает нос и держит голову под водой. И, конечно же, снова курит. На пятой сигарете Осман ощущает, как за скулами собирается горьковатая, желтая от смолы слюна. Весь день и большую часть ночи Салим не выпускает изо рта сигареты, даже лежа в кровати, ворочаясь и ругая про себя джетлаг. Потом скребет в темноте по прикроватной тумбочке, разгоняет сумрак огнем старой бензиновой зажигалки, садится, складывая руки на коленях, и курит. «А ты не пробовал… я хуй знает. Башку хоть иногда вырубать?». У Салима это получается только с зажатой сигаретой в пальцах. После он касается губами подушечек этих пальцев, снова вдыхая запах табака с кожи, и трогает ноющую отметину под ключицей. — Даю тебе поцелуй, рохи, и пусть твой день будет милостив, а ночь доброй, — Осман, и без того считающий себя джаиром , еле шепчет собственное дуа, но обращенное не к Аллаху. За три месяца это превращается в привычку, Салим заменяет сигареты пятью намазами, иногда пропускает фаджр и иша, но легкий поцелуй шершавыми губами двух пальцев, беззвучную просьбу и легкое касание места под ключицей каждое утро и каждую ночь — никогда. Он иногда заходит на Facebook, чтобы посмотреть фотографии сына, цепляет взглядом фамилию Колчек и облегченно выдыхает, когда видит, что тот недавно был в сети. Это значит, он жив. Иногда знать, что рохи в живых и не в одиночестве — достаточно. Это причина улыбаться перед сном. *** Джейсон расстается с Кэрол на вторую неделю после отъезда Салима, и сложно сказать, кто кого бросает. Технически Кэрол влепила ему пощечину и сказала, чтобы он «ублюдок конченный, проваливал к хуям собачьим». Фактически он осознанно спровоцировал это расставание. Если ты трахаешь подружку своей телки, зная, что она это спалит, то расставание неизбежно. Зачем? Джейсон в душе не ебет. Наверное, он хотел быть мудаком до конца, не хотел всех этих «причина не в тебе, причина во мне». А вот пощечина и оскорбленная женская гордость — то, что нужно. Джейсон пьет и понятия не имеет, почему. В постоянных разговорах с самим собой он даже поверил, что ему похуй на Салима: подумаешь, виделись пару раз, перепихнулись ради интереса. Да блять, порядка десяти процентов всех мужиков имели гомосексуальный опыт, то есть фактически, сука, каждый десятый. Джейсон специально искал статистику в интернете. Так что с ним все нормально. Вообще заебись. — Погоди, милая, — в каком-то баре малышка, которой вряд ли есть восемнадцать, увлеченно задирает ему футболку, присаживаясь на его колени. Руку протяни — и вот ее задница в тонких трусах под обтягивающим мини. — Сейчас приду. Джейсон выходит на улицу, делает пять глубоких вдохов, заводит тачку и уезжает. Пьяный. Салим бы не одобрил. — Похуй, — вслух произносит Колчек, хуячит по газам и пересекает сплошную, обгоняя какую-то ебучую колымагу. Еще две недели он ведет себя, как бунтующий подросток — делает все, что Салим бы не одобрил, пытается быть конченным ублюдком, чтобы доказать это в первую очередь себе. Все заканчивается в тот день, когда он подыхает на диких отходняках после того, как раскатывал ноздрёй дороги всю ночь. Самое ебаное, что он больше не может трахаться. То есть физически все окей, все работает, только удовольствия не приносит. Сраный араб показал, что чувствуешь, когда занимаешься любовью, и, если херу похуй, то башка на меньшее не согласна. Потом он натыкается на фото со страницы Зейна, где он обнимает в аэропорту одной рукой явно невыспавшегося, небритого, осунувшегося папку. И пиздец. — Блять, — шумно выдыхает Джейсон, в отчаянии коротко задирая голову вверх. В общем, в этот раз Джейсону понадобилось намного меньше времени: три месяца против трех лет. *** — Джейсон? — Салим скребет затылок, вглядываясь исподлобья в размытое изображение Колчека на экране. Он думает сначала, что это Зейн, на автомате щелкая значок ответа, и тут же ощущает, как холод сдавливает живот. Напряжение касается мышц, подготавливая их к действию, рука дергается к кнопке отмены вызова, но тело охватывает оцепенение. Салим не понимает, что он чувствует: страх или стыд — настолько они сейчас переплетены и схоже ощущаются внутри. — Хорошо выглядишь. Конечно, блять, Колчек хорошо выглядит — он готовился к этому звонку хлеще, чем к сраному свиданию. Даже, сука, пыль протер на полках и убрал порнуху в ящик. — Как… дела? — Салим первый делает попытку разрушить ледяное молчание, от растерянности повышая тон на последнем слове. Они молчат не потому, что нечего сказать, но потому, что им нужно сказать друг другу слишком много. — Да заебись, — Колчек старается звучать безразлично, но выходит херово. Он скучал. Он пиздец как скучал. Он чуть не сдох, блять, — сраный ты мудак. То, что он не надел футболку — чистая случайность. — У тебя новая татуировка? — Салим не видел ее раньше: меч, перекрещенный с щитом, поперек голубая лента, надпись на которой не разобрать. Не спрашивать о Кэрол хватает тактичности. О том, почему он перед камерой без одежды — не хватает смелости. — Старая. Старая татуировка. Ты не замечал, — Джейсон набил ее через месяц после того, как уехал Салим, чертов щит и меч, думал, если вбить память о нем болью и чернилами под кожу, то будет проще выбить из головы. Нихуя это не помогло. — Хорошие чернила. Выглядят, как свежие, — Салим косит взгляд на окно вызова, убеждаясь, что Джейсону не видно, как он касается его лица на экране. После разговора Осман впервые за три месяца снова закидывает голову вверх, выпуская табачный дым из легких. *** — До Рамадана, — в одном из разговоров Джейсон настолько настойчиво интересуется датой свадьбы Зейна, что Салим не в силах сопротивляться. Или, если быть до конца честным, не хочет сопротивляться. Только не настойчивости Джейсона, которая по силе конкурирует с Изабелью. — Это типа в июне? К днюхе моей приедешь? — Джейсон готов фотографировать этот непонимающий взгляд Салима, чтобы вязко отдрачивать на него под одеялом. Когда-нибудь он, сука, так и сделает. — Ну, ко дню рождения. Я хуй знает, как у ваших шумеров, у нас, бля, принято подарки дарить. Двадцать второго июня. У тебя когда? Джейсон пытается, чтобы вопрос звучал ненавязчиво, и в этот же момент сомневается, удалось ли это ему. — Рамадан начинается в сентябре, Джейсон, — Салим все еще не спрашивает у него про Кэрол. — Ну так, а у тебя? — Что у меня? — Типа, ну… день рождения? Когда? — Колчек неумолим. — Этот день не считается идом... — Осман прочищает горло, прижимая кулак ко рту, он осведомлен о традиции праздновать дни рождения, но не хочет делать праздник из своего. Просто еще один день приближения старости. Джейсону незачем это знать — они просто созваниваются иногда и говорят ни о чем. — Праздником. — Упертый еблан, — Джейсон хлопает ладонями по крышке стола и откидывает голову, поджимая губы в тонкую линию. Салим думает о том, как он открывает шею, как закатывает глаза, стоит сжать горло руками. — Че там по Гринкард? Читал? Эксон или какой-нибудь Петролиум за твою голову отдадут больше десяти тысяч баксов в месяц. — Джейсон, — они просто общаются. Просто созваниваются и говорят ни о чем, — с этим слишком много проблем. — Слишком много проблем, ха? Ну ты, конечно, заебись придумал. Это же так охуенно, засунуть свою голову в сраную задницу среди ебанных бархан Ирака и нихуя не вылезать оттуда. Что у тебя там? Работа? А может, просто ебучее оправдание своего приздострадальческого одиночества? — Джейсона несет, он не выбирает выражений, до боли прикусывает щеку изнутри, чувствуя как пульс отбивает чечетку в глотке. Он слишком долго держал это в себе. — Много проблем, да? А то, что я подыхал три года, чуть не спился за эти три месяца — не дохуя ли проблем? Ебанный ты, сука, эгоист. Салим не успевает ничего ответить — Джейсон резко завершает вызов. *** — Первого, мать твою, мая, — ультимативно заявляет Колчек в окне диалога Skype вместо приветствия. — Что? — Салим непонимающе хмурит брови, удобнее устраиваясь на стуле. — Твой блядский день рождения первого мая, — Джейсон чеканит каждое слово, громко сербая из кружки. Наверняка кофе. Наверняка сладкий. Наверняка он узнал о дне рождения от Зейна. Самое время начать переживать, что человек, «достойный восхищения», завяжет излишне близкое общение с его сыном. — Теперь к делу. Короче, чтобы вступить в брак с американцем и переехать жить в США, иностранцу нужно получить неиммиграционную визу… — Джейсон хмурит брови, медленно читая с бумажки, после не выдерживает и с тихим «да бля» сгибает исписанный кривым почерком лист пополам. — Поедем в Массачусетс ну и в общем это. Немного севернее Флориды, правда, но похуй. — Джейсон… — Голос Салима звучит настороженно. — Как ты там говорил? Аллах запретил ебаться просто так, но в браке можно? Я, благо, уже не влетаю в «Не спрашивай, не говори». А еще читал тут, — Колчек не может сдержать торжествующую улыбку, делая паузу, чтобы еще раз шумно отхлебнуть из кружки, — про простату. Могу у тебя найти. Подумай, от чего ты отказываешься. — О. Ты читал?! Надо же… — Салим смотрит прямо перед собой, делая несколько глубоких вдохов, словно вспоминая что-то. Джейсону удалось невозможное — разозлить Салима, — Джейсон Колчек, ты самый гадкий, неприятный, дрянной… — …Морпех? — Джейсон перебивает, давясь смехом сквозь сжатые губы. И благодарит бога, что у Салима не столь богатый запас ругательств, как у него. — Скажи, что это ты так шутишь, — Салим вымученно трет глаза. — Я так шучу, — Колчек делает еще один глоток, сжимая зубы, чтобы не заржать. После этого разговора Джейсон с молчаливым упорством кидает Салиму ссылки на вакансии американских нефтяных компаний в Ираке. Салим не отвечает. Они не обсуждают это, когда созваниваются в очередной раз. Джейсон упрямо берет измором. *** — Почитай мне, — Колчек сегодня цепляет наушники с микрофоном. — Ммм? — Осман кидает короткий взгляд на часы, с щелканьем отбивающие секунды. Девять утра. Значит, у Джейсона два часа ночи. — Просто, блять, почитай мне, я хуй знает, книжку какую-нибудь. Газету, блять. Похуй что, — ноутбук выхватывает камерой лежащего на кровати Колчека. Глаза закрыты, тело расслаблено — он пытается заснуть, жалуясь на бессонницу. Почему-то радует, что Джейсон не глотает пачками Ксанакс. Шелест плотных страниц «Мифологии ацтеков и майя», десять минут размеренного чтения — Салим замечает темный экран на месте окна собеседника, только когда чужое дыхание чаще и сильнее бьет по микрофону. — Все в порядке? — Да. Все хорошо. Читай. Не останавливайся, — голос звучит глухо и напряженно. Еще несколько абзацев, передаваемых грубым акцентом через семь тысяч миль. — Назови меня по имени, — на этот раз Колчек сам перебивает ровное плетение голоса. Осман отвечает тихим, уверенным «Джейсон». — Черт, — Салим слышит бессвязное бормотание, после звук, такой, будто Колчек с шипением втягивает воздух сквозь зубы и потом глухо мычит. — Назови меня «рохи». — Рохи, — тело будто сковывает оцепенением — он слишком давно не называл его так. Салим, наконец, понимает, чем занят Джейсон, стоит в ответ услышать сладкий, сдавленный стон. Джейсон зажимает себе рот рукой? — Ант ахаму шэй фи хаяти. Рохи. Эбн эшамс . Шорох микрофона, словно Джейсон срывает наушники. Громкий стон. Приглушенное «блять». И, кажется, «Салим». Шум выдергиваемых салфеток. Тяжелое дыхание. Несколько глубоких вдохов. Шум надеваемых наушников. — Да, я здесь. Порядок. Все заебись. Охуеннее некуда — Джейсон, наконец, включает камеру. Растрепанный, с красными пятнами на щеках, со сбитым дыханием — он до помешательства красив, — Салим? — Да? — Этот порывистый, нетерпеливый, самоуверенный американец когда-нибудь сведет его с ума. — Почитай мне еще. Джейсон быстро засыпает, так и не закончив звонок, поэтому Салим еще долго сидит, пробегаясь глазами по строкам под его тихое сопение. Будто он рядом. Совсем рядом. *** Сложно не радоваться Камарии, которая посылает воздушный поцелуй и машет в камеру. — Йа абати, что ты думаешь о переезде в Штаты? — Зейн вкручивает гвоздь прямиком в гнойную рану. Салиму не нужно объяснять, кто именно говорил об этом с его сыном. — В Ираке тебя ничего не держит больше. Ты видел эту страну. Ты сможешь здесь жить. — Я буду думать над этим, — Осман реагирует довольно сдержанно, однако желание заехать еще раз по носу главному инициатору этого разговора становится с каждым днем все больше и больше. — Можно подать прошение об иммиграции для воссоединения семьи. Так ты не будешь одинок, ты будешь с семьей, — Салим мысленно соглашается. С семьей и одним морпехом, готовым потягаться настойчивостью с самим шайтаном. — Ты разговаривал с Джейсоном Колчеком? — Надо бы протереть экран от осевшей пыли. — С твоим приятелем? — Зейн утвердительно кивает головой. — Надеюсь, он не показывал тебе самый лучший бар во всей Флориде, — бормочет Салим. *** — Дай угадаю — это ебаннай ExxonMobil? — Да. — И должность? — Инженер по бурению. Месяц в Ираке, месяц в Америке. — То есть ты все еще, бля, не шейх? — Нет. — И не хочешь мне ничего сказать? — Семпер фай? — Семпер фай. Всегда верен. *** В аэропорту Сэнт-Питерсберга все так же оглушительно громко, свежо и влажно, как и девять месяцев назад, разве что Салима теперь встречают трое: его «достойный восхищения друг», сын и его невеста. После долгих объятий Джейсон крепко сжимает руку Османа, чуть дольше, чем того требуют рамки приличия, смотрит в глаза. Поразительно, как он без слов оглушающе громко говорит «я скучал». Камария машет рукой, хмурится и задиристо требует встать мужчин плотнее, чтобы они вместились в кадр все той же мыльницы. Через пару минут Джейсон прижимает Салима к шаткой стене кабинки туалета, лижет шею, толкаясь бедром между ног, тут же вылетая нахуй из этой сраной галактики от того, как быстро заводится Осман. Колчек бы не удивился, если бы Салим соблюдал какой-нибудь мусульманский целибат. — Я скучал, блять. Я думал, сдохну без тебя, — тело Салима гораздо разговорчивее его самого. «Я скучал по тебе тоже». — Тише, рохи. Только не шея, помнишь? — Джейсон сдавлено мычит, соглашаясь, переворачивает Османа спиной к себе так, чтобы тот ладонями уперся в белый пластик перегородки. За хлипкой дверью слышны голоса, но им обоим похуй. Колчек животно хватает зубами смуглую кожу загривка, и теперь уже Салиму приходится крепко зажимать себе рот, чтобы не выдать их стоном. — Не сейчас, Джейсон, — то, как дрожит голос Салима — ебанная симфония. — Зейн. Он ждет нас. — Да похуй, — рука Джейсона вдавливает натянутую ширинку, после коротко вжикает молнией. Салиму нравится. Им обоим охуеть как нравятся скомканные, неловкие движения — это не квики, это даже не неуклюжая дрочка в обосанном сортире, это способ сказать, насколько Салим нужен Джейсону: нужен сильный, слабый — весь: от седых волос до чрезмерной опеки над сыном. — Маженун, — шепчет Осман, пытаясь отдышаться после того, как кончает на ебанную стенку туалетной кабинки. Липкая ткань трусов — меньшая из проблем, его больше беспокоит, насколько заметно недавнее удовольствие на его лице. — Так, ребятишки, — Ford все так же бодро ворчит мотором. Джейсон с легким щелчком застегивает ремень безопасности, — сначала я доставлю вас домой, а потом устрою вашего папку у себя. Выспится, посмотрим Netflix и расслабимся. Салим ничего не понимает. Зейн, судя по его безразличному лицу, тоже, только у Камарии на секунду отвисает челюсть и широко открываются глаза. Она быстро переводит взгляд на Зейна, тихо звеня серьгами, после смотрит в зеркало заднего вида на Салима и только потом на ухмыляющегося до складки на щеке Колчека. Тот подмигивает ей в ответ. Камария — славная девушка, она найдет слова, чтобы все объяснить Зейну. — Выпьем не первое наше пиво, — Колчек не унимается, доводя Камарию до мелкого смеха. А Салим думает, что свободы оказывается достаточно, если делить ее на двоих.