Флорида

Они занимаются любовью еще раз. Не говорят друг другу ни слова, торопливо шагают к крыльцу, Джейсон с громким хлопком захлопывает входную дверь и после нескольких попыток все же закрывает замок, отвечая голодно на поцелуй, стискивая в руках эти короткие жесткие волосы. Черт, он даже не включает свет, и, кажется, в темноте они сваливают с грохотом ебучую вешалку, на которой висят блятская корпоративная куртка и пара бейсболок. В тот момент, когда руки Салима забираются ему под футболку, буквально за секунду, прежде чем окончательно покинуть эту сраную реальность с дерьмовой работой, хуевым прошлым и абсолютно никчемным будущем, он думает, что ему похуй. Мужчина, женщина — какая нахуй разница, когда тебе так хорошо. Торопливо скинутая одежда, холодная стена спальни, к которой Салим прижимает его до выбитого воздуха из легких, незаправленная кровать, жалобный звон жетонов и тепло. Много тепла, касаний, влажных губ и частого, сбитого хриплого дыхания. С Кэрол он всегда бесился от того, что кровать слишком громко скрипит. Сейчас он этого не замечает. Не замечает света луны в окне, он не видит ничего, кроме наглых глаз, груди с неясным росчерком шрама, темных волос, рук, и для его вселенной этого достаточно. Джейсон кусается, задыхается, пытается поставить засосы — оставить столько ебучих следов на Салиме, чтобы ни одна ебанная Зухра и думать не смела позариться на невыносимо терпкого иракского ублюдка. — Тише, Джейсон, не на шее, — обжигающая нетерпеливость Колчека ломается о тяжелый, шипящий выдох Османа. Салиму сложно остановиться, каждое движение Джейсона убивает его, но дает свободу. Ту свободу, о которой он мечтал. Осман осторожно обхватывает лицо Колчека, зажимая его в ладонях — он наверняка не представляет, насколько красив с родинками на щеках, припухшими губами, зрачками во всю радужку и расфокусированным взглядом, — у меня есть сын. Сын, как же. У пацана наверняка возникнет миллиард вопросов, если он увидит на шее папки охуеть какое смачное фиолетовое пятно в перемешку со следами укусов. Колчек с силой сжимает зубы на смуглой коже чуть ниже ключицы, после вылизывает белые вмятины, которые вскоре припухнут розовыми ободками. Колчек кончает с сиплым «блять», рухнув на грудь Салима, все еще продолжая сжимать его бедрами. Осман чувствует, как мелко дрожит его тело, бессознательно гладит Джейсона по спине и часто моргает, пялясь на дурацкую люстру-вентилятор на щербатом потолке. — В следующий раз я тебя выебу, — Джейсон все еще не может восстановить дыхание. А Салим, кажется, счастлив. Не за сына, не за кого-то еще. За себя. — Если тебе интересно, то задница у меня болеть меньше не стала. В следующий раз. — Как скажешь, рохи. Это может стать началом дивного сотрудничества, — Салим собирает губами мелкий пот у челки Джейсона, тот бодает головой в ответ. — Что за хуйню ты постоянно повторяешь? Типа… рохи? — Колчек, наконец, со стоном устраивается рядом, чуть касаясь мокрым бедром бедра Салима. — Это душа. Семья – это родственные души, но самая крепкая связь — духовная. Человек, которому ты безгранично веришь. Даешь и сердце, и тело, и жизнь. Глубокая близость, — Салим тщательно взвешивает каждое сказанное слово. Джейсон умеет трахаться. Салим — нет. — Ебать, ты элегичный, — Джейсон встает с кровати, недовольно шипит от ноющей боли и, шлепая голыми ступнями по полу, делает десяток шагов до раковины на кухне. — Элегичный? — Голос Салима перебивает шум воды и нескольких громких глубоких глотков. — Ага, — Джейсон в дверном проеме спальни разминает плечи, зажав стакан с водой в руке. Лучше бы вместо воды он предложил Осману покурить, — учеба в старшей школе, знаешь ли, дает свои плоды. — Ты не понял, я действительно не знаю… — Салим благодарно принимает холодный стакан, тут же жадно его осушив. Джейсон уже не удивляется тому, что Салим может чего-то не знать, что он может чего-то бояться, переживать, поддаваться страсти или ярости. Это делает Салима живым. И, твою мать, как же легко втрескаться в этого живого человека с синдромом заботливого папаши. — Элегичный — это, бля… Как бы сказать? — Джейсон теперь сам не уверен, что знает смысл этого слова. — Вроде как унылый. Но охуенно мечтательный. Сложно произнести слово «нежный». «Нежность» и Колчек стоят примерно на полярных точках любой Вселенной. — А что у тебя там? Ну… там у тебя? Работа? — Кровать скрипит под телом Джейсона. Не высказанный вопрос «можешь ли ты остаться здесь на ебанную вечность?» царапает глотку. — Работа, — коротко соглашается Осман, — мне нужно обеспечивать жизнь сыну. Я не мог зарабатывать в армии больше. В Бадре немного вариантов. — Че, пошел нефть качать? — Салим кивает в ответ. — Серьезно, блять? Я типа трахаюсь с ебанным нефтяным магнатом? — Нет, — на удивление Колчека сложно не ответить улыбкой. — Это на ваш язык будет вроде… Иракской нефтяной компании? Ищу нефть. Под землей. Инженер? — Типа главный инженер по бурению? — Колчек ржет вполголоса, — ну, я заметил. Бля, я думал, ты типа… ну какой-нибудь ебать большой профессор. — Я всегда знал, что должен много зарабатывать. Работая профессором в Ираке, нет такой возможности, — губы ломаются в тонкой улыбке. Салим хотел стать учителем в детстве. Приходил в школу, садился за потертую парту и хотел быть таким, как Хайдар Салех. Человек, который слишком много дал ему. Осман хотел давать так же много другим. — Типа, блять, ты нихуя не шейх? — Джейсон наигранно-трагично откидывает голову, прижимая ладонь ко лбу. — Ебать, я, конечно, объебался. Мог бы продать свою задницу подороже. Салиму не смешно, но он все же улыбается. Колчек, похоже, всегда много матерится и дурацки шутит, когда нервничает. Он впервые привел в кровать мужчину. Его можно понять. Салим и сам впервые оказался в постели с мужчиной. Поэтому он понимает Колчека еще больше. — Все хорошо, Джейсон, — пальцы рук слегка касаются чужих, — просто так случается. Утром Джейсон всовывает в руку Салима, сидящего на диване перед телевизором, горячую кружку кофе, и на этот раз растворимая коричневая бурда без сладкого привкуса. Осман не хочет думать, что это могло бы стать их небольшим утренним ритуалом. Взгляд упирается в беспорядочно разбросанные диски и одиноко лежащую книгу с черной обложкой и желтыми буквами на ней. — Расскажи про нее, — Осман кивает головой в сторону телевизора, — ты купил ее не для моего сына. Колчек со вздохом упирается руками по краям раковины. Ебучий психолог. Все подмечает и задает неудобные вопросы. — Я… хуй знает. Ходил с Кэрол по магазинам, она выбирала шмотье, а я это… — Джейсон грустно улыбается грязной посуде, — ну, рядом ходил. Сумки таскал. Увидел в витрине какого-то книжного… Черт, мы много пережили там. Ему нужно признаться. Нужно сказать, как ему не хватало всего этого сраного дерьма. Рядом. Спина к спине. — Ну и воспоминания, что ли, пробили, и я… — Джейсон делает невероятное: он включает воду, берет губку и начинает сосредоточенно мыть посуду, — …Я, типа, пытался почитать, но, как знаешь… я не особо любитель. — Ты жалеешь? Ебучий араб с пронзительными глазами спрашивает не о покупке сраной книги. Джейсон это понимает. — Нет, — Джейсон не жалеет. Ни об одной ебанной минуте, проведенной рядом. И в горе, и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, и пока смерть не разлучит нас, — просто… да, забей. Злоба разгуливается под кожей ближе к полудню, когда Джейсон заводит машину, когда Салим хлопает дверью, когда Колчек резко тормозит у занюханного отеля, когда Осман отстегивает ремень безопасности. Нужно поговорить, прям, блять, сейчас поговорить, иначе нахуй все это? Но, твою мать, Джейсон никогда не был хорош в разговорах. Особенно, если эти разговоры касались отношений. — Что после? — Джейсон упирается взглядом в оплетку руля. — После? — Салим делает вид, что не понимает. — Ну… после. — После я благословлю Зейна и вернусь в Ирак. Конечно, блять. Кто вообще мог ожидать другого ответа от мистера я-знаю-как-всем-будет-лучше. — Значит, вернешься в свой Ирак, ха? Салим молчит. — Ясно, — Джейсон коротко цокает языком. — Так логично, что пиздец, да? Салим чуть заметно кивает. — Джейсон, я не хочу, чтобы ты думал… — Стой-стой, я не думаю. Усек? — Колчек сжимает до скрипа руль, продолжая смотреть прямо перед собой, — Я сам все это начал, блять. А ты молодец. Логично, хули. Охуеть, как правильно. А ты не пробовал… я хуй знает. Башку хоть иногда вырубать? Пальцы дважды коротко касаются волос у виска чуть ниже кепки. — Я рад встрече с тобой, Джейсон, — неправильно было ехать к нему, встречаться с ним, отвечать на дурацкое сообщение в списке непрочитанных. — Я не могу подобрать слов, чтобы объяснить. Колчек не отвечает. Он дожидается, пока Салим закроет за собой дверь, заводит машину и уезжает. *** — Ты попрощался со своим другом, йа абати? — Зейн помогает отцу поставить сумку на стойку регистрации багажа, пока Салим терпеливо дожидается выдачи билета на самолет. В аэропорту шумно, тысячи голосов мешают сосредоточиться, и все же рука на секунду вздрагивает перед тем, как забрать заграничный паспорт в синей обложке, в который девушка со стойки заботливо вложила посадочный. — Да. Мы попрощались. «— Нам лучше не общаться, это будет плохо влиять на отношения с Кэрол, — Джейсон раздраженно крутит в руке ключи от машины, сидя за столиком летнего кафе. Салим начинает ненавидеть летние кафе, — лучше вообще не общаться. — Конечно, Джейсон. Ты принял правильное решение, — Салим несколько раз быстро моргает, не замечая, как сильно стискивает зубы. — Ага, логичное, — Колчек развязно зол. Ему очень сложно подобрать слова, он открывает и закрывает рот в растерянности, хоть и тысячу раз репетировал этот разговор. Блять, он даже не был пьян. Не на что, сука, списать. Осману тяжело оторвать взгляд от своих рук. Джейсон редко говорит то, что хочет сказать на самом деле, чтобы после с удовольствием поверить в то, что он произнесет. — Это твое решение, и я его уважаю, — найти рохи — не значит обладать ей, только глупец может рассуждать так. Истинная благодать — желать рохи счастья. Пусть и не рядом с собой. Салим тянется за салфеткой, случайно касаясь Джейсона. И, Аллах свидетель, он бы не перенес, если бы Колчек одернул руку. Колчек не одергивает. — Прости. Джейсон злится, что этот ублюдок извиняется за неосторожное касание. — Забей. На вот. Это тебе, — книга в темной обложке ложится на стол ближе к Осману. Салим понимает. Если прощаться с прошлым, то со всем сразу». Когда Салим прощается с сыном у зоны досмотра, он все еще сжимает книгу в руках, ни разу за все время так и не открыв ее. — Оооо, мне жаль, что Вы так быстро уезжаете, — Камария кладет ладони на грудь, после крепко обнимает Османа, который, в свою очередь, теряется от столь бурного проявления чувств. Но ему нравится, как звенят массивные серьги, так хорошо подходящие к золотому браслету на ее руке. — Спасибо за подарок, если этот дурак задумает меня бросить, я смогу еще прожить какое-то время, заложив его в ломбард. Она громко хохочет, прикрывая свой изумительный белозубый рот ладонью. И все же Камария — восхитительная девушка, солнце в жизни его сына. У человека всегда должно быть свое солнце. Пусть даже за восемь часовых поясов и изъявившее желание никогда больше не общаться. — Йа абати, Камария шутит, — слишком серьезно отвечает Зейн. — Все в порядке, бунайя, — Салим вздыхает: они настолько отдалились, что Зейн теперь даже не понимает, какие шутки готов воспринять его отец. — Есть еще одно, мы подумали, и, в общем… — Зейн хмурит лоб, откашливаясь. Делает глубокий вдох, и, словно решившись на смелый шаг, спокойно заканчивает фразу, вымеряя каждое слово, — йа абати, ты прилетишь на нашу свадьбу? Салим не знает, как реагировать: тело резко обмякает, на лице проступает смущенная улыбка, в голове – беспорядочная легкость. Нет, сейчас он не заплачет. Только не сейчас. — Конечно, приеду, — еще одни долгие объятия, поцелуи и заверения о скорой встрече. Салим приехал бы и на свадьбу Джейсона, если бы тот позвал. Быть рядом с рохи и видеть его счастье – значит самому испытать счастье. Салим послушно отключает телефон, поднимает шторку иллюминатора, застегивает ремень, пропуская между ушей инструктаж безопасности аккуратных стюардесс в коротких юбках. Перелет долгий, почти сутки, впереди две пересадки, и Осман открывает, наконец, «Мифологию ацтеков и майя». Взгляд цепляется за пару надписей на форзаце. Сначала автор попытался убористо нацарапать что-то, видимо, на арабском, но зачеркнул несколькими толстыми линиями, сдавшись в неравной борьбе с арабицей. Еще ниже шесть букв, которые заставляют Салима мягко улыбнуться и коснуться пальцами чуть ниже ключицы. Этот идиот, видимо, не смог найти нормальный перевод и размашисто начеркал «Хабиби».