Wind of Changes

Комната была замершей во времени до раздражения. Лишь редкий треск доносился от фитиля настольной лампы, да слабый запах перегретого масла вплетался в ещё более стойкий запах спирта. Джозеф сидел у окна, прижимая левой рукой раскрытую книгу «История Окмонта. Том первый», словно это могло заставить её говорить хоть что‑нибудь осмысленное. Строки дрожали, буквы сливались в однообразную чёрную полосу, слова плясали перед глазами; мысли разбегались, как крысы в подвале: где только носит этого Рида? Может он стал жертвой этого странного вампира, который теперь пришёл на замену Уше? Или его самого укусил вампир — и сейчас он сам боится встречаться с ним… Напротив, на краю стола, валялся Виктор Руквуд — или то, что от него осталось в этот вечер. Он не спал, но и не шевелился толком: только изредка вздрагивал, когда накатывала икота — тихая, надтреснутая, как кашель старика, который устал от своих лёгких. С каждым вдохом от него тянуло спиртом, но пьян он был не весело, а тупо — так пьют больные, уверенные, что новая порция только отсрочит неизбежное. Джозеф перевернул страницу и почти тут же понял, что не запомнил ни слова из предыдущей. Виктор икнул снова, и звук этот — мокрый, беспомощный — повис в воздухе без какого-либо ответа. Зачем он здесь? Ответ не стремился нарушать тишину: она вела себя так, будто им двоим и правда давно нечего обсуждать. Он попытался перечитать абзац, затем ещё один. Слова под пальцами оставались просто чернилами. Каждая страница находила способ напомнить о бессмысленности всех предыдущих. — Перестань на меня так смотреть, — недовольно пробубнил Виктор, встретившись взглядом с Джозефом. — Если тебе так хочется меня укусить, то не нужно спрашивать у меня разрешения. В его словах было что-то такое жуткое и пугающе безысходное даже для Джозефа: он словно говорил о чём-нибудь страшном или запретном. Эти слова никак ни затрагивали сути дела между ними двумя, они лишь свидетельствовали о неотвратимом безумии и агонии; именно это ощущение заставляло продолжать начатое дело до самого конца. — Ты опять что-то от меня скрываешь. Как обычно. — Как будто бы ты не делаешь этого тоже. Любой нормальный человек был бы до смерти напуган, как только он бы понял, что его обратили, — Руквуд начал икать в такт своим словам. — Но тебя это абсолютно не волнует. — И что? Я знал о существовании вампиров всё это время. — Без разницы. Тем не менее, странное ощущение недосказанности внутри Джозефа продолжало расти день ото дня: ему казалось странным то обстоятельство… Нет! Это было невозможно объяснить никаким рациональным образом; за последнюю пару месяцев мир вокруг него неуловимо изменился. Он и сам стал другим, хотя пока ещё плохо понимал, каким именно способом — но ощущал этот новый взгляд на вещи ясно безо всяких слов с чьей-либо сторон. — Ты правда собираешься так и дальше жалеть себя, потому что больше не можешь мной управлять? — наконец раздраженно спросил Джозеф. — Я никогда не делал этого. — Это именно то, что ты делаешь прямо сейчас. — Единственное, ради чего я нужен, это помочь тебе найти способ установить связь с Ктигонааром, — отстранённо ответил Виктор, смотря куда-то в пустоту. — Ты можешь это сделать теперь и без меня, у тебя есть предостаточно времени. Именно так. У него будет предостаточно времени для этого, но уж точно не у всех оставшихся на этой земле людей. Он мог бы позволить себе просто наблюдать за происходящим со стороны, если только это бы не поставило бы в один ряд с таким человеком, как Виктор. Или любым другим напыщенным кретином, занятым исключительно собственной персоной. Но, прежде всего, он должен был действовать сам. — Почему ты всегда такой… — И почему не ты? — Виктор нетерпеливо перебил его, словно боясь услышать вопрос. — Всё, о чём ты думаешь, отражается на твоём лице так ясно, словно бы небо в солнечный день. Это раздражает. — Это начал не я! — Тогда кто? Кто был тот гений, что полез в чужую могилу и ещё радовался этому? А потом был покусан этими проклятыми комарами? Человек с мировым именем, Джозеф Хилл, археолог, историк, вот кто это был! Он знал про эти могилы всё: их расположение, кто был в них захоронён, каким богам они молились. И он знал, сколько людей было убито ради этих ритуалов. Сколько в их телах хранилось знания — ценного не для мира, а для него одного. Дурацкие комары были всего лишь отвлекающим фактором от самого главного вопроса жизни. — Ты знал обо всём всё это время, — холодно констатировал очевидное Джозеф. — Откуда? Как?.. — Сам мир рассказал об этом мне. О тебе, обо всём… — Не пытайся увиливать от ответа, я хочу это знать! — Или что? Ты убьёшь меня? — то равнодушие, с которыми Виктор произнёс эти слова, заставило его собеседника невольно одёргнуться. — Если ты хочешь убить эту ничтожную оболочку из-под человека, ты можешь сделать это когда угодно. Никто этого не заметит. Эти слова были абсолютной правдой; все уже давно ничего не замечали. По неизвестной причине Виктор был один из немногих, кто замечал происходящее вокруг; и предпочитал намеренно делать вид, что ничего такого не происходит. Хотя бы по этой причине Джозеф должен был сохранить ему жизнь, пока не услышит настоящую причину за этим. Или даже попытаться разубедить в бесповоротной её никчёмности перед лицом надвигающейся смерти. — Я хочу знать, что с тобой, чёрт возьми, не так! — Тогда поцелуй меня, и я расскажу. Джозеф замер, уставившись на Виктора так, будто тот только что предложил ему проглотить жабу — живую, ещё шевелящуюся. Комната, эта проклятая, душная каморка над магазином, пропитанная запахом старых книг и плесени, вдруг показалась ещё теснее, стены подползли ближе, а воздух сгустился, как кровь в венах. — Не хочешь? Тогда убирайся с моих глаз долой и оставь меня в покое. Они долго молча смотрели на друг друга, и Джозеф вдруг понял, что Виктор не шутит. Он действительно не шутит. Он решил его так унизить! У него даже не хватило сил как следует возненавидеть Виктора — он просто смотрел в его глаза с таким презрением, что все его чувства куда-то на момент исчезли. Необходимость, подумал он, и это слово кольнуло, как игла шприца с ядом. Нет, это было хуже. Необходимость! — Ладно, — выдавил Джозеф сквозь зубы, его голос прозвучал с нескрываемым раздражением и одновременно смирением. Он шагнул ближе. Любопытство в глазах Виктора сменилось недоверием. Его тело продолжало мелко вздрагивать под ритм икоты, словно бы подыгрывая сердцебиению и соблазняя на дальнейшие действия. Брезгливость накатывает на Джозефа волной: кожа Виктора казалась слишком раздражённо красной, мокрой и скользкой. Всё это выглядит, словно ему нужно высосать всю кровь из тела какого-то бедняка, и от этого действия зависит всё его дальнейшее выживание в новом мире. Джозеф наклонился к его шее, борясь с внутренним отвращением, но в тот же миг что-то сломалось. Ощущение чужого тепла, этот тихий звук, играющий в его ушах, был попросту невыносим. Холодный нос слегка коснулся кожи, осторожно принюхиваясь к запахам, — алкоголь, кровь, кофе, пот, ещё какие-то незнакомые запахи… Затем ноздри расширились, по телу прошла дрожь наслаждения и слабое напряжение ниже живота: естественная реакция вампира перед физической близостью жертвы. Его губы касаются кожи — и мир, кажется, на мгновение дышит где‑то не там, где должен. Мысли липнут к друг другу, тянутся, как очертания форм приходят словами. Он не понимает, что они означают, но тело знает: всё это речь, только составленная из углов, изгибов, изломов. Резкие линии подбородка, эти странно вылепленные раковины ушей, шея, будто бы массивная колонна, спереди которой торчит половина колокола. Выпуклые возвышенности, среди которых нелепо расставлены торчащие карандашные черточки: невероятно острые, чёткие и отчего-то пугающие. Мысли пересекаются между собой, как тени предметов под водой. Слоги — бесконечные, петляющие, — повторялись, накатывая волнами, но без смысла, без формы. Они растекались, заполняя пустоты между мыслями, где раньше была тишина, будто семена чужого размышления прорастают в недрах головы. Каждые ответы рождали тысячу вопросов, они жгли, как соль на ране, обещая полноту, но оставляя только бесконечный голод. Мысли стираются и переписываются, как дыхание растворяет чернила времени. Всё вокруг будто мерцает, но не светом, а скорее движением мысли. Цвета теряют названия: то, что он считал белым, теперь пульсирует тошнотворным теплом, и он знает, что это не цвет, а чувство, которое когда‑то только выглядело как цвет. Этот вкус не принадлежит крови, а самой тишине —  живой памяти, бесконечно тёплой и бесконечно холодной. Сам мир состоит из давящих ощущений: мягких, как подступающий сон, и настороженных, как память чужого сознания. Джозеф дёрнулся назад, отрываясь так резко, что тело Виктора по инерции обмякает прямо на нём. Сердце — или то, что от него осталось, — заколотилось, но не от возбуждения, а от подозрения: взгляд упал на шею, но на ней было никаких следов укуса. Виктор больше не икает, но не отвечает; его мерное дыхание успокаивает Джозефа куда сильнее любых слов. Однако ощущение давления прямо напротив живота скорее пугает его, нежели радует. А ещё у него возникает отчётливое ощущение, что имя Виктора теперь звучит иначе, нежели прежде.