Wind of Changes

Дождь гудел над крышей низким, ровным звуком. Луч фонарика дёргался: то разгораясь рыжим, то снова тускнея. В комнате пахло сыростью и пылью заброшенного дома. Из разбитого окна свистел ветер: осколки всё ещё торчали в раме и валялись на полу. Некоторые из них отражали их вместе — неразборчивый общий силуэт, смазанный каплями дождя. Чарльз стоял рядом с этим окном и ладонями растирал пальцы Тальмана, сильно, почти злым движением, как будто мог разогнать в нём кровь. Его собственные руки были холодными и влажными; кожа цеплялась за кожу, вызывая слабые статические разряды. От Тальмана дрожь не шла: тот стоял неподвижно, очертания его в отражении чуть дрожали вместе со светом и ветром, но не от холода — от чего‑то другого, что не доходило до кожи. — Забавная штука с дождём. Люди от него болеют, у них появляется кашель и жар, словно отпечатки пальцев неба оскорбляют плоть, — Чарльз провёл большим пальцем по костяшкам Тальмана, потом сжал их крепче, раздувая ноздри от дыхания, чувствуя, как дрожит он сам. — А вот ты… ты бы простоял здесь часами и ни разу не вздрогнул. Даже не закашлял. Дождь для тебя — просто вода? — Я простужаюсь именами, — ответил он спокойно. — Теми, что шепчут слишком долго. Остальное оседает и стекает. Чарльз отпустил его пальцы, подняв ладони Тальмана чуть выше, ближе к своему лицу. Он стал дышать на его ладони тёплым, неровным воздухом — коротко, часто, как будто согревал мёрзлые пальцы ребёнку. В ответ на прозрачной коже оставались странные, пятнистые области тепла, будто бы она прогревалась неравномерно. — Я имел в виду тело. Ту тупую животную часть. Кожу, что щиплет. Горло, которое жжёт. Боль, когда приходит непогода, — Чарльз качнулся ближе к окну, задев плечом тень на стене. — Ты же… не носишь на себе ничего из этого. Свет фонарика погас, батарейки окончательно умерли. Дождь набирал силу — капли влетали в дом через разбитое окно, били по подоконнику, разлетались мелкими брызгами. — Ты ищешь не тело, — тихо произнёс Тальман. — Поверхность. Вещь. Монету. Её гладят чужие карманы, и она не держит запахов. Там, где нет дыхания, не бывает кашля. — Монета не знает боли, — устало заметил детектив. — И тебя. Ей нечего терять. Чарльз посмотрел на осколки стекла в раме. В одном из крупных отражался только его профиль, в другом — смазанный силуэт рядом, сливающийся с ним. Ветер заносил в комнату мелкий холодный дождь, он пробирался Чарльзу на шею, на воротник, под рубашку, к позвоночнику. Он снова взял ладонь Тальмана, вдавливая её в собственную грудь, через мокрую ткань, чтобы тот ощутил, как колотится сердце. Чарльз повёл его рукой чуть в сторону, к ребру, потом обратно к центру, будто пытался задать траекторию, по которой должна ощущаться кровь — вверх, вниз, в стороны, по дуге. — Твоё тело… — прошептал детектив, будто ожидая хотя бы дёрганье мышцы в ответ. — Оно не реагирует? Ты не дрожишь? Тебе правда всё равно? — Мне не всё равно, — ответил Тальман без привычной игры. — Я считаю. Это мой способ заботиться. — Ты вечно требуешь честности, — голос детектива прозвучал спокойно, почти отчаянно. — Вот моя. Мне холодно. Тело дрожит. И я завидую тому, кто не дрожит. — Тебе нужно не моё тело, — слова Тальмана смягчились и стали плавными, — тебе нужна уверенность, что дрожь что‑то значит. Я не могу дать тебе иммунитет, но могу дать значение. Насколько далеко ты готов зайти, чтобы удержать меня здесь? Не в твоих мыслях, не в воспоминаниях — в этом мире, где всё гниёт и шумит дождь? Чарльз сделал шаг в сторону, обойдя его, и придвинулся ближе уже сзади, обнимая со спины — не крепко, только чтобы их силуэты в осколках стекла совпали. Рука легла поверх ладони, прижимая её к деревянному подоконнику; прикосновение неуверенное, пальцы переплелись. Дождь попадал на кожу Тальмана, стекал по открытым участкам тела, ткани пальто — и будто пропадал, не оставляя мокрого следа там, где должен был. — Я могу сделать всё, — короткий выдох детектива почти превращается в смех. — Любое «всё», какое ты выберешь. Тальман наклоняет голову: капля воды медленно скатывается с его подбородка и исчезает, даже не коснувшись пола. Она просто растворяется в воздухе между ними, как будто здесь было теплее, чем должно. — «Всё» звучит красиво, — его улыбка едва заметна в отражении. — Но что, если «всё» — это люди? Те, кто дышит рядом с тобой. Те, кого ты встречаешь в подвалах и на улицах. Если я скажу, что могу существовать без тебя, но для этого нужен кто‑то другой — их страх, их свеча жизни… Ты позволишь? Детектив сжал объятия сильнее, чувствуя неподвижность чужого тела в своих руках; в осколках окна их лица казались слитыми. Новая капля воды, сорвавшись с мокрых волос Тальмана, скользнула по его виску и исчезла, оставив прохладное пятно на коже Чарльза, словно короткий укол. — Это действительно то, чего ты хочешь? — детектив глухо фыркнул. — Других вместо меня? Других, чтобы ты смог остаться? Тальман усмехнулся, и это движение едва качнуло его плечи, но Чарльз всё равно почувствовал это кожей. — Нет. Этого хочешь ты, — его голос понижается, становится ровным, почти ласковым. — Чтобы я дышал рядом, спал на твоей подушке, выглядел человеком, а не тенью. Ты хочешь тепла даже тогда, когда оно обжигает своим холодом. Чарльз скользит двумя пальцами по его запястью, там, где должен биться пульс. Кожа тёплая, но слишком гладкая, без привычной вибрации. Его собственный пульс под пальцами выдаёт себя слишком громко, отзывается в кончиках. — Я ненавижу дождь, пока ты не стоишь под ним. Тогда я ненавижу тебя ещё больше. — Хорошо, ты нагреваешься. Ненависть — это разновидность лихорадки, монета на языке. Ты чувствуешь вкус металла и называешь это лекарством. Чарльз прижался щекой к его плечу, вдыхая сырость ткани — кожа не дышала запахом дождя. В отражении их тела сливались, и Чарльз провёл пальцами по груди Тальмана, опуская руку ниже, проверяя, станет ли мокрая рубашка тяжелее, прилипнет ли к телу. Он сжал ткань на его груди, собирая её в плотную складку, как будто этим мог вытянуть изнутри хоть какую‑то реакцию. — Скажи, волнует ли тебя твоё тело, — Чарльз на момент почувствовал под пальцами реальное тепло, но не нашёл ни мурашек, ни отдёргивания. — Скажи, волновало ли оно когда-либо тебя. Или ты мог бы хотя бы притвориться, что дрожишь. — Я дрожу внутри твоего вопроса. Разве ты не чувствуешь это в своих пальцах на моём запястье? Они оба смотрят вниз. Пульс Чарльза скачет, отдаётся эхом в точке контакта. Запястье Тальмана остаётся ровным. — Тогда перестань стоять здесь и выйди под дождь. — Ты исчезнешь, если я это сделаю. Ты всегда начинаешь исчезать, когда я перестаю гоняться за твоей тенью. — Или я становлюсь чётче. Зависит от температуры твоего желания. — Это не желание. Это ещё один вопрос, чтобы к тебе не прикасались, когда ты сам этого не хочешь. Но долг делает его реальным. Чарльз вцепился в Тальмана крепче, прижимаясь всем телом, как будто пытался вжать его в себя, проверить каждый сантиметр — плечи, лопатки, спину. В осколках стекла их общий силуэт шевелился от ветра и неровного света, будто отражение дрожало вместо них. С запястья Тальмана сорвалась очередная капля, но не ударилась о пол — воздух быстро её проглотил. На коже Чарльза мурашки поднялись чуть выше, туда, где холоднее всего. Это тепло под его пальцами было реальным, и пульс подушечек всё так же отзывался эхом только в его собственной руке. — Реальным — как свидетель, не решивший, видел ли он человека или отражение. Ты слышишь отражение собственного голоса. Я всего лишь стекло. Слова Тальмана прозвучали слишком близко к уху, будто он говорил прямо в кожу. — Ты не стекло. — Нет. Я трещина, которая придаёт зеркалу смысл. В комнате стало тихо, насколько позволяло здание. Шум дождя остался фоном; отдельные капли, залетая внутрь, стучали по полу и металлу подоконника. Одна скатилась по оставшемуся в раме крупному осколку быстрее других, оставив на нём тонкую дорожку, и Чарльз почему‑то следил за ней взглядом, пока она не исчезла с края. — Ты бесишь. — Ты мокрый. — Я знаю. — И ты всё ещё здесь. — Я знаю. — Хочешь, я составлю список причин? — Нет. Просто… оставайся, пока дождь не забудет моё имя. — Не забудет. Но я могу постоять здесь и произнести это слово вместе с тобой.