Wind of Changes

В помещении пахло мазутом и пыльной бумагой. Огромные печатные прессы стояли в полумраке, накрытые грязным брезентом. За высокими окнами гудел мегаполис — чужой, бесконечный, давящий светом фонарей, который едва пробивался сквозь слой сажи на стёклах. Джейкоб вошёл первым. Стянул брезент с ближайшего станка — не рывком, а деловито, как снимают чехол с оборудования перед сменой. Наклонился, заглянул в механизм, провернул рычаг подачи. Что-то щёлкнуло внутри. — Линотип, — сказал он, не оборачиваясь. — Набор строки за один проход. Свинцовые матрицы. На нашей фабрике стоял такой же, только старше лет на десять. Там механизм возврата заедал постоянно, потому что петли крепления были из дрянного сплава. Тут, похоже, уже заменили. Он говорил ровно, почти монотонно. Пальцы двигались по раме уверенно, ощупывая стыки и болты. В полумраке типографии он впервые за весь вечер перестал сутулиться. Здесь его лицо не бросалось в глаза; просто ещё одна деталь в тёмном промышленном интерьере. Грэм вошёл следом. Остановился у порога, осмотрел пол — масляные разводы, битое стекло у дальней стены, — и остался стоять там, где было чисто. — В моем городе была точно такая же дыра, — Джейкоб перешёл ко второму станку. — На углу Четвёртой и Главной. Старик-владелец думал, что может печатать листовки против клана Маршей... через неделю он уже слёг с инсультом. Его жену больше никто не видел. Он повернулся к Карпентеру. — Система сработала. Грэм молчал. Достаточно долго, чтобы капли воды, падающие где-то в глубине здания, стали единственным звуком. — Ты знал их? — спросил он наконец. Джейкоб нахмурился. — Кого? — Старика и его жену. Лично. — Я знал, что он печатал и где закупался. Этого достаточно. Грэм кивнул. Прошёл вдоль стеллажа с наборными кассами, провёл пальцем по ряду свинцовых литер — проверяя, все ли на месте. — У нас в Окмонте, — начал он негромко, — тоже была типография. Только владелец печатал не против нас. Он печатал для прихода. Бюллетени, расписания служб, объявления о похоронах и свадьбах. Вещи, которые люди считали... нужными. Его никто не трогал. Мужчина остановился, аккуратно вытащил из кассы одну литеру. Повертел в пальцах. — Потом он начал печатать кое-что лишнее. Не против нас. Просто... не то, что следовало. Мне пришлось поговорить с ним. — И? — И он перестал. Грэм перевёл взгляд на Джейкоба. — Вы ему пригрозили? — спросил тот. Грэм положил литеру обратно в ячейку. Точно на место. — Я спросил у него, кто будет печатать бюллетени для прихода, если типография закроется. Старик подумал и решил, что некоторые вещи печатать не стоит. Джейкоб вытер руку о штанину. — Это заняло один разговор? — Три, если быть совсем точным, — ответил Грэм. — И это работало только потому, что ему было важно то, что он делает для прихода. Иначе ему было бы всё равно. Джейкоб прищурился, потом улыбнулся; но уже иначе, с лёгким раздражением. — Ты думаешь, что ты лучше меня? — Да. Потому что он до сих пор печатает. Джейкоб перестал трогать станки: он лениво привалился к печатному прессу, скрестив на груди руки. — Ладно. Допустим, ты прав. Что дальше? Грэм не ответил сразу. Он настороженно бросил взгляд на окно, которое на миг схватило слабый свет мигающего уличного фонаря. — Это зависит от тебя, — сказал он наконец. — Какой у тебя план, когда окажешься в Окмонте? Джейкоб отлепился от станка. Прошёлся вдоль ряда машин, заложив руки за спину. — Месть, — сказал он коротко. — Решить проблемы семьи. Найти, кому сбывать товар. — В таком порядке? Джейкоб остановился. — Меня ищут, — сказал он. Неохотно. — Не только федералы. Кто-то ещё. Кто-то, кто знает, где я буду, раньше, чем я туда приеду. — Откуда такая уверенность? — Потому что иначе мне не пришлось бы бежать из города в кузове грузовика с рыбой. Грэм не улыбнулся. — Предатель. — Да, — пробормотал Марш и через какое-то время добавил: — Кто-то из своих. Не знаю кто. Пока не знаю. Тишина. Где-то наверху, под крышей, заскрипели балки. Ветер или крысы. — Какая помощь тебе нужна от моей семьи? Джейкоб не ответил сразу. Посмотрел на станки — мёртвые механизмы, пыль, брезент. Потом повернулся к Грэму. — Любая. Слово повисло в воздухе. Тяжёлое. Грэм кивнул. — Хорошо. И всё. Джейкоб ждал. Секунду, другую, третью. Его пальцы, до этого расслабленно висевшие вдоль тела, начали сжиматься. Не в кулаки — просто пальцы искали, за что ухватиться, как ищут опору на скользком полу. — Хорошо? — переспросил он. — Это всё? Грэм посмотрел на него с тем же выражением, с каким минуту назад рассматривал свинцовую литеру. — Ты ожидал чего-то другого? — Я ожидал условий, — голос Джейкоба стал жёстче, и в нём обозначилась интонация, которая, видимо, когда-то заставляла людей в Иннсмуте внимательнее выбирать следующие слова. — Когда заключают договор, принято озвучивать, что именно каждая из сторон получает и чем рискует. Не кивать головой, как будто тебя попросили передать соль за обедом. — Я не заключаю с тобой договор, — возразил Грэм ровно. — Тогда что это? — Разговор. Джейкоб сделал шаг вперёд. Один. Расстояние между ними сократилось, но не настолько, чтобы это выглядело как угроза; скорее, как попытка заглянуть в лицо собеседника, которое в полутьме типографии оставалось наполовину скрытым — и не только из-за маски, закрывавшей правую сторону. — Мне не нравится, — медленно, раздельно произнёс Марш, — когда человек, к которому я прихожу с серьёзным предложением, ведёт себя так, будто речь идёт о покупке утренней газеты. Ты мне даже не назвал цену. Грэм не отступил. Он стоял на том же месте, где стоял с самого начала, — у стеллажа с наборными кассами, в чистом пятачке пола, которое он выбрал, войдя в помещение. Единственным движением было то, что его рука, лежавшая на краю стеллажа, чуть сместилась. — Цена, — повторил он слово, словно пробуя его на вкус. — Ты хочешь, чтобы я назвал цену. — Именно. Тишина. Капли. Скрип балок. Слабо уловимый аромат женского парфюма. — Я ещё не уверен, — наконец сказал Грэм, — что ты до конца понимаешь свою ситуацию, Джейкоб. Что-то изменилось в воздухе между ними. Не резко — постепенно, как меняется давление перед грозой. Джейкоб это почувствовал; его плечи чуть подались вперёд, как у животного, уловившего знакомый запах. — Моя ситуация мне прекрасно известна. — Нет, — Грэм произнёс это без нажима, но с такой окончательностью, словно поставил точку в конце абзаца. — Не известна. Потому что если бы ты её понимал, ты бы не стоял здесь и не требовал от меня условий, как будто у тебя есть право торговаться. Джейкоб замер. Его челюсть сжалась так, что стали видны желваки. В другом месте, в другое время, при других обстоятельствах — этот разговор уже закончился бы иначе. — Ты знаешь, — продолжил Грэм тем же тоном, каким, вероятно, разговаривал с тем стариком-типографом три раза подряд, — что во всех отношениях тебя проще сдать. Один звонок. Даже не мой — достаточно, чтобы кто-нибудь из моих людей увидел незнакомое лицо в порту и решил, что стоит сообщить куда следует. Потому что Окмонт, — он сделал паузу, — не любит чужаков. Слово упало между ними, как свинцовая матрица на каменный пол. Джейкоб не двигался. Его глаза — тёмные, неподвижные, с тем странным отблеском, который в определённом свете мог показаться нечеловеческим, — были направлены на Грэма. Мужчина видел, как Марш перебирает в голове варианты: оскорбиться, ударить, уйти, рассмеяться. Каждый из этих вариантов промелькнул тенью на его лице и был отброшен. — Не любит чужаков, — повторил Джейкоб медленно. — Знакомые слова. — Должны быть знакомыми. Именно так говорили о твоём городе все, кто имел несчастье в него попасть. И вот оно. Грэм видел, как это попало в цель; не как пуля — скорее, как шило, которое входит точно между рёбер. Джейкоб отвернулся. Прошёл к окну — грязному, заляпанному сажей, сквозь которое город был виден только как мутное скопление жёлтых огней. Он стоял к Грэму спиной, и это тоже было признанием; в Иннсмуте повернуться спиной к собеседнику означало либо абсолютное доверие, либо абсолютное безразличие к тому, что тот может сделать. — Ты думаешь, что этим можно меня напугать? — спросил Джейкоб, не оборачиваясь. Голос его был ровный, но лишённый прежней жёсткости. — Я сбежал из собственного города в кузове грузовика с протухшей рыбой. Я видел, как Марши, мои Марши, ползают на брюхе перед федералами, выпрашивая себе сделку. Я потерял всё, что было построено поколениями моей семьи, за одну ночь. Так что угрозы сдать меня... — он не договорил, только покачал головой. — Это не угроза, — сказал Грэм. — Это арифметика. Ты стоишь ровно столько, сколько проблем ты можешь решить, минус те проблемы, которые ты принесёшь с собой. Прямо сейчас второе число больше первого. Существенно больше. Джейкоб повернулся наконец. В его лице было что-то новое — не злость, не обида, а нечто похожее на понимание, болезненное и неохотное. — Тогда зачем ты здесь? — спросил он тихо. — Зачем она привела меня к тебе? Если всё так просто — один звонок, и нет Джейкоба Марша? Грэм ничего не ответил. Он снова смотрел на литеры — ровные ряды свинцовых букв, разложенных по ячейкам. Каждая на своём месте. Каждая — сама по себе бессмысленный кусок металла; и только в правильной комбинации они складываются в слова, имеющие значение. — Потому что пока ещё рано делать выводы, — сказал он наконец. — Я не знаю, на что ты годен, Джейкоб. Я знаю, на что ты был годен в Иннсмуте, но это знание здесь бесполезно. Здесь другие станки, другие матрицы, другой набор. Он кивнул на линотип, на котором Марш минуту назад с такой уверенностью проворачивал рычаги. — Ты умеешь работать с механизмами. Это я вижу. Вопрос в том, умеешь ли ты работать с людьми так, чтобы они потом продолжали работать. Джейкоб молчал. Его руки снова сжались и разжались. Потом он сделал то, чего Грэм от него не ожидал, — он кивнул. Коротко, почти незаметно, как будто этот жест причинял ему физическую боль. — Я узнаю, — сказал он. Грэм молчал. Потом пошёл к выходу. У двери остановился. — Корабль через двенадцать дней. Анна знает детали. Дверь закрылась. Джейкоб остался один. За окном гудел город. Ему не было дела ни до одного из них.