Wind of Changes

Поначалу он подумал, что просто замёрз. Море тянуло от берега тяжёлым, вязким дыханием; вода казалась почти чёрной, только тонкая полоса пены отсвечивала в сумерках тусклым серебром. Ветер скользил по коже, цепляясь за тонкую ткань рубашки; мокрый камень под ногами был холодным и гладким, но именно это ощущение было привычным, нормальным. Ненормальным было другое. — Ты собираешься так и стоять на берегу и ждать, пока меня не утащит в море что‑нибудь с зубами, или всё же рискнёшь промочить ноги? — голос Эдварда прозвучал где‑то впереди. Он стоял уже по колено в воде. Волны били ему в голени, отбрасывая на лицо рассеянные блики; на фоне тусклого неба его силуэт казался почти чёрным. Плечи расслаблены, руки вольно опущены вдоль тела — слишком спокойный для человека, который зовёт в холодное море вампира, лишённого привычного жара. — Ты обещал мне об этом рассказать, — не сдвинулся Джонатан. — А не заталкивать меня в море, чтобы проверить, стану ли я ужином для местной фауны. Даже ради эксперимента. В этот момент внутри будто что‑то шевельнулось. Как будто кто‑то, сидевший глубоко в груди, осторожно повернул рукоятку невидимого крана. Вены отозвались глухим, неуверенным пульсом; по телу расползалось едва заметное тепло — не резкое, не как прежний жгущий голод, а вязкое и колючее. Оно не шло от сердца, не шло от мышц; оно будто бы рождалось сразу во всех точках крови разом. Джонатан чуть прикрыл глаза. Нет. Это просто стих ветер. Просто сердце вспомнило, что умеет биться. — Поверь, ты для них не такой вкусный ужин, как для меня. Или ты не веришь мне? — голос Эдварда прозвучал так, словно он интересовался погодой. — Странно. Обычно тебя не приходится уговаривать съесть что‑нибудь вкусное. «Раньше» — до возвращения в Лондон, до Окмонта, до того, как он проснулся с чужой болью под кожей. До того, как рядом с ним сел человек, который уже не считал себя человеком. — Я мёртв, и в мой рацион больше не входят морепродукты, — холодно заметил Джонатан. — И у меня нет причин оценивать купание как обязательный пункт сегодняшней программы. Слова были ровными. Но тело — нет. Тем временем тепло перетекло в другое состояние: оно стало зудящим. Словно под кожей кто‑то едва шевельнул пальцами, проверяя, можно ли ими дотянуться ещё чуть‑чуть дальше. В груди разлилось странное тягучее ощущение, ближе к сердцу — не боль, не жжение, а… нетерпимость. Его собственная кровь казалась слишком тесной. Ветер коснулся кожи — этого было недостаточно. — Тогда зачем ты пришёл сюда? — спросил Эдвард. В его голосе не было насмешки; только усталое любопытство. — Стоять и делать вид, что ты наслаждаешься аперитивом, а потом унести ноги, чтобы случайно не перепутать укус с поцелуем? Джонатан хотел ответить каким-нибудь очередным образом о призраках прошлого и самоубийстве при помощи прыжка с пирса. Язык уже почти сформировал фразу. И тут изнутри прокатился новый, отчётливый отклик. Как если бы кто-то сильнее повернул ту же самую рукоятку. Тепло стало горячим. Не обжигающим, но очень живым. Он ощутил его в локтевых сгибах, под коленями, в висках. Воздуха в груди стало… не тесно, а густо. Он сделал вдох и поймал на том, что вдохнуть не хочется. Хочется, чтобы это ощущение куда‑то ушло — вниз, в воду, в землю, хоть куда-то. Он открыл глаза шире и увидел, что Пирс смотрит на него пристально. Лицо — всё то же спокойное, но в глазах что‑то дрогнуло, когда по очередной волне по его ногам скользнула тень. — Что ты делаешь? — Рид сам не заметил, как голос стал глуше. — Стою в воде, — просто ответил Эдвард. — Жду. Горячая волна внутри чуть толкнула вампира вперёд. Стопы скользнули по влажному камню, будто они утеряли центр опоры. Джонатан остановился, сжав пальцы в кулак. — Не подходи ближе, — сказал он, слова вырвались сами по себе. Кровь солгала за него. Она двинулась навстречу. Каждый новый вдох только усиливал это странное внутреннее шевеление. Не то голод. Не то жажда. Не то… тоска по чему-то, чего у него не было никогда. Воздух перестал помогать. Лёгкие работали механически, а чувство «переполненности» не исчезало. Он увидел, как Эдвард медленно втянул воздух и выдохнул. Его движение грудной клетки спокойное, чуть замедленное, — как у человека, привыкшего к коротким задержкам дыхания. Как у того, кто привык держать себя под контролем. Жар ещё сильнее отозвался на этот выдох. Он понял это слишком отчётливо, чтобы списать на совпадение. И это напугало его; напугало сильнее, чем сама новизна ощущений. — Прекрати, — выдохнул Джонатан. — Сейчас же. — Что именно? — Пирс чуть наклонил голову. — Звать тебя? «Звать». Это слово было безупречно точным и оттого нелепым. Море звало медленным шумом. Ветер звал ломкой в пальцах. А что‑то внутри него — звало "туда". Куда именно? Он отлично видел, к чему или к кому. Словно отвечая на мысль, очередной прилив жара поднялся откуда‑то снизу, из живота, и уткнулся в рёбра. Не больно. Просто невыносимо остро. Хотелось скинуть с себя кожу или нырнуть по горло в ледяную жижу. — Ты… — он заставил себя выпрямиться, чтобы помочь дышать глубже. — Ты делаешь это специально. — Конечно, — без тени оправдания отозвался Пирс. — Ты всё равно собирался войти. Я только убрал лишние разговоры. Ноги сами сделали ещё один шаг. Теперь вода уже касалась пальцев ног. Холод был обидно обычным. Он ждал чужого укуса, челюстей, разрежающего крика — а получил сырость и прохладу в швах кожи. Но внутри стало чуть легче; тонкая плёнка жжения у рёбер натянулась слабее. Это было достаточным подтверждением. — Ты решил, что можешь дёргать за мои ниточки, когда вздумается? Это с самого начала было для тебя игрой? — спросил Джонатан. Мысль, что подобного с ним уже однажды хватило на вечность, врезалась в горло горьким привкусом. — Я решил, что у нас больше нет времени на твою любезную ложь, — спокойно ответил Эдвард. — Ты говоришь «нет», а горишь так, будто хочу этого здесь не я, а ты. Нечестно. Противно. Слишком точно — так точно, что где‑то под рёбрами на секунду перехватило дыхание. Волна накатала чуть выше, облизала щиколотки ледяным языком. Холод пробежал по коже, и на миг тепло отступило, словно отхлынув. Он поймал себя на том, что с облегчением делает шаг ещё, глубже в серую зыбь. — Ты же ненавидишь меня, — упрямо бросил Рид. Пирс усмехнулся — не весело. Скорее так, как вздыхают, почувствовав старую боль в плохо сросшейся кости. — Я ненавижу то, как ты притворяешься. А не то, как ты смотришь на меня, когда забываешь об этом. Жар внутри качнулся, как маятник, в такт этим словам. Джонатан почувствовал, как кожа покрывается мурашками, хотя ветер почти стих. Вода уже доставала до середины голени. Каждый шаг давался легче, чем очередные слова. Где‑то в глубине чужая, глухая радость шевельнулась, как если бы в крови лениво перевернулось что‑то тёплое и живое. Она не была его. И всё же она не была ему враждебна. Он сделал ещё два шага. Холод сомкнулся вокруг бёдер. Внутренний жар распался на мелкие, едва ощутимые искры, как миг перед тем, как голова проясняется после первого глотка спирта. — Доволен? — спросил Джонатан, чувствуя, как голос срывается. — Я сделал то, что ты хотел. — Нет, — последовал мягкий ответ. — Я буду доволен, когда ты сам потянешься ко мне. Сейчас ты будто бы требуешь стакан воды, чтобы забыть про неприятное жжение во рту. И вот это было уже действительно жестоко. Потому что до этого момента он мог убеждать себя, что идёт к воде, а не к человеку в ней. Но сейчас, глядя на Пирса, стоящего в мутной полосе прибоя, он слишком ясно осознал: та странная радость внутри отзывалась не на солёный запах и не на шорох волны. А на силуэт, на голос, на то, как этот человек задерживает вдох, прежде чем сделать ещё один шаг к нему навстречу. Он почувствовал, как внутри что‑то осторожно толкается в ответ — не им управляемое и всё же идущее из него. И только тогда, сделав последний шаг, оказавшись с ним почти на одной линии, он позволил себе впервые за весь вечер сказать правду, не вслух — телом: протянул руку вперёд в ледяной воде, чтобы коснуться его запястья. Он не собирался дотрагиваться всерьёз. Ему казалось, хватит едва заметного касания — проверить, что он действительно здесь, а не выдуманная тень, шепчущая из письма, из сна, из кабины корабля. Но вода оказалась обманчивой. Пальцы только скользнули по коже — и тут же прилипли, будто Эдвард был на несколько градусов теплее всего вокруг. Запястье под его рукой было твёрдым, сухим и живым; пульс бился в крошечной выемке под косточкой уверенно, как метроном. На этот раз отклик был явным. То, что жгло его изнутри, не просто стихло — оно поменяло направление. Жар собрался в одну точку, где под водой соприкасались их руки, и оттуда начал медленно расползаться обратно, но уже другим — округлым, ровным движением. Это было похоже на то, как пламя, разбежавшееся по сухой траве, вдруг собирается в один костёр. Где‑то глубоко — там, где он привык ожидать хищный спазм голода — вместо привычного провала возникло ощущение… насыщенности. Едва‑едва. Как лёгкий вкус вина на языке после первого глотка: первые ощутимые ноты, прямо перед послевкусием. Эдвард не отдёрнул руку. Наоборот — чуть повернул её, так что их пальцы почти переплелись. Вода сделала движение вязким, ленивым, но контакт от этого только стал ощутимее: кожа к коже, холод к теплу. — Вот, — тихо сказал он. — Уже лучше. — Лучше? Для кого из нас? — спросил Рид. Голос прозвучал хрипло, более низко, чем он рассчитывал. Он хотел вложить в вопрос привычную насмешку, но не смог. Наверное, потому что внутри, в том самом месте, где послушным огнём сгущалось ощущение чужой близости, не было ничего смешного. — Для нас обоих, — ответил Пирс так буднично, словно обсуждал отчёт за месяц. — Перестань делать вид, будто ты чувствуешь только горечь. Слова резанули по живому. Они были слишком спокойными. Он и не отрицал, что это приятно. Он отрицал само право знать об этом. Право диктовать, как его тело должно реагировать. Право подменять его вечную пустоту чем‑то ещё, не спросив. — Ты решил заменить мне один голод другим? — спросил он, пытаясь ухватиться за рациональное. — Очень гуманная инициатива. Как насчёт того, чтобы спросить разрешения в следующий раз, прежде чем лезть в мой… Он не нашёл подходящего слова. Сознание упрямо подбрасывало образы, а не термины: чужие пальцы где‑то у сердца, нащупывающие пульс; невидимая сеть, протянутая в его кровь. — …желудок, — закончил он бессильно. Пирс чуть сжал его запястье в ответ — мягко, но так, чтобы он ощутил давление не только кожей, но и внутри, где‑то в самой толще костей. — Ты бы мог отказаться, — сказал он, глядя ему прямо в глаза. — Никто не спрашивал меня, хочу ли я быть тем, кем я стал… так же, как это когда-то сделали с тобой. Вода шевельнулась, волна ударила им в бёдра, сбивая опору, но он не отпустил. Наоборот, шагнул ещё на пол‑шага ближе, так что между ними осталось меньше расстояния, чем принято для «просто разговора». — Разница только в том, — продолжил он, — что я искренне хочу быть рядом с тобой. И это было бы невозможным, если я не сделал этого. Ради нас. Он почти приготовился к привычному набору — отговорке, оправданию, уколу в ответ. Вместо этого получил то, к чему оказался совершенно не готов. Ответственность. Слово ударило неожиданно глубоко, потому что он сам привык к обратному: быть ответственным за чужие смерти, чужие переливания, чужие заражения. Не за то, что делают с ним. Жар внутри, казалось, прислушался. — Действительно ли это так? — губы сами сложили привычную форму усмешки. Эдвард чуть повёл плечами, словно ему было неудобно в мокрой рубашке, и на мгновение отвёл взгляд в сторону: туда, где волны равнодушно накатывали и уходили. — Я сделал это, потому что… — Пирс искал слова дольше, чем обычно: было заметно, как он отбрасывает один ответ за другим. — Чтобы ты хотя бы раз перестал быть один внутри своей головы. Циничная усмешка напрашивалась сама собой — привычный способ расставить всё по местам. Но вместо неё из горла куда‑то вниз сполз тяжёлый ком — и как в ответ на это движение внутри снова пошла волна тихого, густого тепла, на этот раз без боли. Тело предало его раньше, чем он успел выдать реплику. Он не заметил, в какой момент пальцы перестали держаться за запястье и легли выше — на предплечье, на плечо. Вода сгладила границы между «я потянулся сам» и «меня качнуло волной», но он прекрасно знал: волны здесь были не при чём. Эдвард чуть наклонился к нему. Не настолько близко, чтобы это стало явным жестом, но достаточно, чтобы его дыхание скользнуло по его щеке — тёплое, человеческое. — Ты чувствуешь сейчас голод? — спросил он негромко. Вампир прислушался к себе. Автоматически, по старой привычке начал искать то самое пустое, больное место, на котором строилась вся его вторая жизнь. Но там не было ничего. Не было привычного крика, не было хищной пустоты. Был только этот странный, новый жар, отзывающийся на прикосновение и голос. — Нет, — выдохнул он прежде, чем успел закончить мысль. — Ничего… привычного. — И тебе не нравится это ощущение? — ровно поинтересовался Пирс. — Эта музыка тишины внутри тебя? Джонатан закрыл глаза, на миг позволив себе просто прислушаться. Вода холодила бёдра, пальцы мерзли в ледяной жиже, шорох волн окружал со всех сторон. А внутри — чужое, обидно тёплое ощущение «нас двое» вместо прежнего вечного «я». Он ненавидел это. Он не мог не тянуться к этому снова. — Ты всё равно сделал это ради себя, — голос сорвался с ровной ноты, стал шершавым. — Тебе нужен был инструмент. Ручной монстр. Что угодно, кроме меня как… самого себя. Эдвард чуть усмехнулся одним уголком рта. — Конечно, — согласился он без споров. — Я эгоист. Я хотел, чтобы ты был рядом в том виде, в каком мне нужно. Чтобы ты дожил до конца дней вместе со мной. Чтобы мне не пришлось снова бояться, жив ли ты ещё или нет. Где‑то глубоко внутри что‑то болезненно дёрнулось в ответ — не от жара и не от холода. Немой, тупой укол в том самом месте, где у живых людей до сих пор, вероятно, жили какие‑то уязвимые вещи. — Ты мог хотя бы соврать, что сделал это ради моего же блага, — прохрипел Джонатан. — Ты ненавидишь, когда я вру, — напомнил Пирс, наклоняясь ещё ближе. — И твоя… — он чуть улыбнулся, подбирая слово, — внутренняя температура тоже. Ответ получился слишком честным. И слишком точным. Они оба знали, что, как только он начал бы говорить про «твоё благо», где‑то под кожей у Джонатана тут же бы вспыхнуло раздражение вместо этого странного, ровного тепла. Волна снова ударила, на этот раз выше; вода вспенилась почти у талии. Эдвард инстинктивно подался ближе, чтобы удержаться на месте, и их корпуса столкнулись — мягко, но достаточно ощутимо, чтобы чувствовать друг друга уже не только руками, но и всей плоскостью тела. Холод моря оказался между ними слишком тонким, чтобы всерьёз считаться преградой. Что‑то внутри, до сих пор довольствовавшееся запястьем и плечом, радостно пошло навстречу, как будто его наконец‑то впустили в ту комнату, к которой он слишком долго приникал ухом снаружи. На этот раз он не попытался отпрянуть. — Скажи мне честно, — тихо выдохнул Джонатан, почти у самого уха Пирса, сам не до конца веря, что делает это, — насколько далеко ты можешь зайти, прежде чем я перестану быть собой? Он ожидал чего угодно: практического расчёта, очередной мрачной шутки, сухого «посмотрим». Но Эдвард только на миг задержал дыхание — что-то внутри него, а может что‑то совсем иное внутри их обоих, среагировало на эту паузу, как на удар в пустой колокол. — Я не знаю, — признался он. — Но, в отличие от тех, кто уже это делал с тобой, я хотя бы посмотрю тебе в глаза, если перейду черту. Слишком прямо. Слишком близко к тому, о чём он предпочитал не думать. Джонатан открыл глаза. Между ними по‑прежнему была только вода и влажная ткань. Пирс смотрел прямо на него — без благоговейной влюблённости, без жалости, без жажды крови. С какой‑то странной, упрямой решимостью человека, который уже давно принял для себя, что мир закончится, и всё равно упрямо держит рядом тех немногих, кого успел к этому концу привязать. Внутри стало… тихо. Жар не ушёл. Он просто перестал бить вслепую, превращаясь в ровное, устойчивое тепло, похожее на тлеющие угли под слоем золы. Не сжигающие, но и не позволяющие замёрзнуть окончательно. — Ты всё ещё можешь уйти на берег, — добавил Эдвард, пытаясь заполнить неловкую тишину. — Я не держу. Конечно. Его держало всё, кроме рук. — Я уже по горло в этом чёртовом море, — ответил Рид, чувствуя, как к нему наконец возвращается знакомая негодующая интонация. — Сомневаюсь, что на берегу меня ждёт хоть кто-то, способный меня отогреть. Он не отстранился. Этого было достаточно, чтобы то, что жило теперь между ними — безымянное, без формулы и диагноза, — довольно притихло, впитывая в себя это хрупкое, почти не произнесённое вслух согласие не рваться прочь. Они стояли так дольше, чем позволяла им логика. Поначалу он пытался считать волны — привычный способ отвлечься: один удар, второй, третий, ритм, который не зависит ни от чьей воли. Но где‑то на пятнадцатой он сбился, потому что внимание упрямо сползало внутрь — туда, где продолжал тлеть новый, чужой источник тепла. Эдвард дышал ровно, без надрыва. Каждое его движение было чересчур точным: чуть повернуть кисть, чтобы удобнее легли пальцы Джонатана; чуть сместить вес тела, чтобы волна не сбила с ног их обоих; чуть наклониться, но не настолько, чтобы считать это объятием, однако достаточно, чтобы их тени на воде почти слились. — Скажи что‑нибудь мерзко поэтичное, — неожиданно попросил Пирс. — Я начинаю беспокоиться, что это всё не по-настоящему. Вампир в ответ фыркнул. Звук вышел хриплым; в нём не было обычной лёгкости. — Теперь ты хочешь, чтобы я помог тебе снова поверить в реальность? — заметил он. — Великолепная ирония. Именно ты и сделал всё это реальностью. — Я ненавижу, когда ты отказываешься быть честным со мной, — отозвался Эдвард. — Я ненавижу, когда ты прячешься от реальности. И сейчас ты, — он замолчал, подыскивая слово, — слишком немногословен, чтобы я был спокоен. Это было странным признанием. Большинство людей мечтали бы о тишине. Но он тревожился, когда переставал греметь словами. — Хочешь, я процитирую тебе кого-нибудь из Викторианской эпохи? — Джонатан сделал попытку вернуть себе прежнее расположение. — «О, море, море, вот я вновь предстал перед тобой, как клятвопреступник…» — он осёкся, чувствуя, как внутри что‑то недовольно шевельнулось при каждом напыщенном обороте. Тепло, ещё недавно ровное, заметно исказилось, словно ему не понравился вкус этих слов. Возникло раздражение — не в голове, а ниже, в висках и под рёбрами. Как будто кто‑то внутри недовольно бурлил в ответ. Эдвард усмехнулся. — Видишь? — тихо сказал он. — Даже твой новый внутренний критик против. — Превосходно, — пробормотал Рид. — Теперь у меня есть встроенная публика, которая освистывает мои лучшие реплики. — Не «публика», — поправил его Пирс. — Скорее, совесть. — Это уже оскорбление, — отпарировал вампир по привычке. — У меня никогда не было совести. Только холодная логика и трезвый ум. Он ожидал возражения, нравоучения, хотя бы вздоха. Но Эдвард только чуть наклонил голову набок, словно рассматривая не комментарий, а… его самого. — А сейчас? — спросил он. Вопрос был не про мораль. Не про прошлые убийства, не про эксперименты. Он был… о том, что происходило с ним здесь. Сейчас. В воде, в этой странной связке, когда нельзя было спрятаться ни в голод, ни в роль врача, ни в игру благодетеля. Он попытался ответить привычно, логически выверено. Внутри в ответ поднялась волна протеста — не жар, не зуд, а что‑то вроде глухого «нет», неуклюже сформированного в самой толще груди. Он ощутил, как пальцы сами сильнее вцепились в плечо Пирса, и ненависть к этому неконтролируемому признанию вспыхнула такая острая, что на миг перекрыла всё. — Сейчас… — он проглотил остаток фразы, чувствуя, как горло сжимается. — Сейчас остались только животные рефлексы и инстинкты. Эдвард кивнул, будто это был вполне достаточный ответ. — Хорошо, — сказал он. — Значит, ты всё ещё здесь. Он сказал это так просто, что на миг захотелось спросить, а где именно ему положено было быть — в Лондоне, на дне моря, в чужом сне. Но это бы снова стало игрой. А игра вдруг показалась крайне утомительной. Волна снова ударила в них, выше; вода на миг почти подпрыгнула до груди, и он рефлекторно подался ближе, сокращая расстояние до минимума. Холод теперь был везде, где была вода; тепло — везде, где были они. Граница между своим и чужим телом ощутимо сузилась: плечи, груди, бедра стукнулись друг о друга, и море перестало быть чем‑то отдельным — превратилось в фон. — Знаешь, — тихо сказал Джонатан, — мне всё это не нравится. — Я в курсе, — кивнул Эдвард. — И? И... Он сам не знал, что именно скрывается за этим «и». И — что самое непереносимое — он не хотел, чтобы это останавливалось. Он сглотнул. — И я хочу знать, — Джонатан сделал паузу, будто проверяя, не взорвётся ли внутри что-нибудь от этих слов, — насколько далеко ты можешь зайти, не убивая меня, а… Слово «подчиняя» застряло в зубах, не желая выходить. — …меняя, — заменил он. Пирс медленно выдохнул. Его грудь едва заметно коснулась его груди, и в этот момент внутри снова что‑то дернулось, как от толчка маятника. — Тебя не пугает сама смерть, — спокойно сказал он. — Тебя пугает, что она поставит точку без твоего участия. Что всё закончится без тебя. Слова легли ровно туда, куда он меньше всего хотел пускать. И да, от этой фразы тоже стало теплее, потому что в ней — как ни отвратительно это признавать — была редкая для него роскошь: быть понятым без приукрашивания. — И ты рассчитываешь предоставить мне для этого место в первом ряду? — попытался Рид вернуть удар. — Я рассчитываю, — сказал Эдвард, — что если уж тебе придётся разлагаться, то хотя бы рядом со мной. Чтобы я мог… контролировать процесс. Это прозвучало бы жестоко, если бы не было произнесено таким усталым, честным тоном. Не как издевательство, а как признание: я не поверю, что ты не исчезнешь, пока не буду держать руку у твоего пульса. Где‑то глубоко внутри пробежала дрожь — не от жарa и не от холода. От странной, непривычной смеси страха и облегчения. — Это самый уродливый вариант признания, который я когда‑либо слышал, — тихо пробормотал Рид. — Даже по моим меркам. — У тебя нет оснований требовать романтики, — отозвался Эдвард. — Тем более, что твоя нервная система всё равно реагирует только на честность. Он снова сказал это спокойно, как констатацию диагноза. И тело снова предало: в груди повисла тяжёлая, глухая тишина, которую можно было назвать как угодно, кроме равнодушия. Некоторое время они молчали. Море вокруг них шумело, как и прежде, но казалось, что звук стал плотнее — будто каждая волна теперь проходила сквозь них, а не мимо. Потом Пирс чуть отстранился — не полностью, а ровно настолько, чтобы освободить одну руку. Джонатан по привычке хотел было вернуть его ближе, но остановился, уловив, что происходит дальше. Эдвард медленно поднял руку из воды и коснулся ладонью его груди — чуть ниже ключиц, там, где когда‑то должно было биться человеческое сердце. Под пальцами ткань была мокрой и холодной; кожа под ней — тоже. А вот глубже… Глубже было то самое новое тепло, которое теперь не пряталось, а вышло навстречу, как животное, впервые узнавшее руку, которая его кормит. — Здесь, — произнёс он тихо. — Это ты или то, что стало живым, как я принёс туда частицу своей жизни? Он давно перестал делить себя на части: голод, сны, кровь, чужие крики — они стали его невидимыми шрамами, картой бесформенного «я». Добавить к этому ещё одну сущность? Не казалось чем‑то принципиально новым. Но теперь, когда его прямо спросили, он ощутил разницу. — Это… — Рид замолчал, чувствуя, как язык спотыкается об отсутствие подходящих определений. — Это то, что было пустым. До того, как ты… Сделал это? Исправил меня? Сломал? — …вмешался, — закончил он нейтрально. Эдвард чуть кивнул. Его ладонь осталась на месте. От её веса всё внутри будто бы подтянулось к этой точке, как если бы в сердце поместили маленький, плотный кусок железа, к которому тянется всё металлическое вокруг. — Если хочешь, — тихо сказал Пирс, — я могу попробовать отступить. — Сейчас? — Джонатан почти рассмеялся, но звук вышел рваным. — И оставить меня снова один на один с этим… всем? Он покачал головой. — Не будь идиотом, Пирс. Ты слишком поздно спросил разрешение. Рид почувствовал, как у того в груди дёрнулась мышца — то ли от смеха, то ли от короткого, злого облегчения. Эдвард впервые за весь вечер позволил себе чуть больше живости в голосе: — Наконец‑то что‑то, в чём ты мне признаёшь право. — Не обольщайся, — мрачно сказал Джонатан. — Я всё ещё собираюсь разобраться, насколько я могу дёргать за эти же самые ниточки в ответ. И в ту же секунду, в порыве неожиданного, рискового импульса, он сделал то, чего тщательно избегал весь разговор: не думая, не рассчитывая, просто… позволил тому самому теплу внутри качнуться в сторону Пирса. Не к себе, не вглубь, а наружу — как если бы пытался отдать ему часть этого пламени. Отдача была мгновенной. В теле Эдварда что‑то откликнулось — под его ладонью что‑то дрогнуло, дыхание на миг сбилось. Между ними натянулась не просто невидимая нить, а целый пучок — и он впервые дёрнул за него не в ответ, а по собственной воле. Пирс выдохнул ему прямо в шею, чуть хрипловато, и на этот раз в этом звуке было меньше усталости, чем… удивления. — Видишь, — прошептал вампир, позволив себе короткую, хищную улыбку, — ты не единственный, кто умеет включать то, что не должен был трогать. Ответ не последовал сразу. Только холодное море, тёплая ладонь на груди и то самое чувство, которое наконец‑то перестало быть односторонним экспериментом: они оба стояли по горло в одной воде, по горло в одном конце света — и впервые, возможно, по горло в чём-то общем, что нельзя было объяснить ни голодом, ни экспериментом, ни удобной ложью. Море наконец напомнило о себе всерьёз. Очередная волна оказалась выше всех предыдущих: тяжёлая, с прибоем, который подхватил их ноги и, будто в шутку, потащил в сторону. На миг он потерял равновесие: камень под ногами ушёл, колени дрогнули, и он вцепился в плечо Эдварда уже не как в объект эксперимента, а как в единственную опору. Пирс удержал его. Плотно, жёстко, с той же неколебимой уверенностью, с какой раньше держал револьвер или сигарету. Ему будто не составило труда перенести их общий вес, выстоять против напора воды — но Джонатан слишком ясно почувствовал под пальцами, как напряглись мышцы под мокрой тканью. Импульс, который он только что отправил наружу, вернулся к нему вдвое сильнее. Внутри всё вздрогнуло, как от удара током, но не разрушилось. На том месте, где раньше была только пустота — вечный провал, в который он сбрасывал чужие жизни, чужую кровь, чужие проклятия, — теперь был кто-то ещё. Не голос, не образ, а факт: он не один. Это его разозлило. — Осторожнее, — выдохнул Пирс ему в ухо. — Нас может обоих унести в море. — Это была бы достойная концовка, — пробормотал Рид, пытаясь вернуть себе привычный тон. — Утонуть здесь, после всего… Фраза получилась на его вкус вполне приличной. Но тело её тут же опровергло — слишком отчётливо, чтобы можно было сделать вид, будто он действительно этого хочет. Там, где море рвалось к берегу, отбивая свой ритм, где‑то глубже, ближе к позвоночнику, билась другая, совсем иная волна — та самая, которую он только что научился толкать и ловить в ответ. Она не хотела тонуть. Она хотела другого — удержать. — Ты не хочешь этого, — спокойно сказал Пирс, и это не было опровержением — только констатацией того, что оба уже чувствовали. — С чего ты взял, что имеешь право определять мои желания? — Джонатан процедил слова сквозь зубы, посылая в них всё раздражение, на какое был способен. — Потому что на этот раз ты не успел соврать вслух, — также спокойно ответил тот. — Твоё тело было быстрее. Злость застряла в нём, как осколок льда. Она не исчезла, но перестала быть острой. Что‑то горячее и глухое вокруг этого осколка начало таять, расползаясь, делая его тупее, менее опасным. Ненавидеть, когда тебя читают по пульсу и дыханию, сложно, когда ты сам чуть раньше проверял, насколько глубоко можешь влезть в чужой ритм. Все его прежние приёмы — остроумные реплики, выверенные паузы, удобные переводы темы — теперь казались спектаклем для слепых: впечатляюще, но бессмысленно против того, кто научился слушать иначе. — Ты всё это время… — он осёкся, уловив, как снова начинает пытаться сформулировать слишком широко. — С тех пор… Как ты это сделал со мной. Как я проснулся другим. Как ты стоял рядом с моей кроватью и делал вид, что ничего не изменилось. — С тех пор, — подтвердил Эдвард тихо, не требуя завершения. — Сначала я верил, что это была моя ошибка. Потом я понял, что это можно использовать. Потом — что без этого ты вообще не вернёшься. Он сказал «вернёшься» так, словно речь шла не только о визите в Окмонт. Джонатан усмехнулся, но в этом звуке было слишком много усталости, чтобы назвать её насмешкой. — Ты — чудовище, — произнёс он почти ласково. — Ты знаешь это? — Разумеется, — безотказно согласился Пирс. — Мы оба — чудовища. Разница в том, что ты умеешь об этом красиво говорить, а я — делать так, чтобы чудовище было внутри довольно. Это было почти лишено морали — и именно поэтому не вызвало привычного иронического отторжения. Какие-то глубинные, тёмные слои его сознания согласно отозвались на это заявление: да, именно так. С очередной волной, которая теперь казалась слабее, он позволил себе чуть сменить хватку: одна рука скользнула с плеча Пирса на шею, другая осталась на предплечье. Движение получилось естественным, даже ленивым — вода сгладила углы. Но внутри этот жест откликнулся куда более ясно: не отпускай. Эдвард не отпустил. — Что ты хочешь от меня сейчас? — спросил он после паузы, не отводя взгляда. Вопрос был не из тех, на которые можно было отшутиться одним слогом. И не из тех, на которые можно было заранее заготовить правильный ответ. Раньше он бы сказал: «Ответы», «Инструменты», «Искупление», «Кровь» — набор красивых понятий, за которыми удобно прятать реальные, мелкие, человеческие вещи. Сейчас любой из этих слов звучал бы комично. Он прислушался. Не к мыслям — те по-прежнему скакали, предлагая варианты, — а к телу, к этому новому, ненавистно честному языку, который Пирс в него внедрил. К тому, как при каждом возможном ответе шевелилось или молчало то самое тепло внутри. «Инструменты» — тишина. «Искупление» — слабый отзвуком смешок, почти саркастический. «Кровь» — пустота, больше не его ось. «Тебя» — удар. Он сжал зубы. — Сейчас, — сказал он, чувствуя, как слова идут тяжело, словно приходилось вытаскивать их из вязкой жижи, — я хочу, чтобы ты… Он остановился. Внутри нарастала паника — не из‑за Эдварда, а из‑за того, что невозможно было солгать, не испытав при этом тут же резкого, неприятного отката от того самого внутреннего наблюдателя. Он попробовал сказать «ушёл». Под ложечкой вспыхнул мерзкий, острый холод, как будто кто‑то плеснул внутрь ведро талой воды. Он попробовал «прекратил». В ответ появилось тупое, тянущее ощущение, как от отказа от наркотика. Он вздохнул. — …остался, — всё-таки договорил он. Где‑то глубоко, чуть в стороне от предполагаемого местоположения сердца, что‑то странно вывернулось и… стало легче. Как когда вынимаешь занозу: сначала резкая боль, а потом — пустота, которая неожиданно не пугает. Пирс кивнул, словно это было всего лишь логическое продолжение уже известной ему информации. — Хорошо, — сказал он. — С этим я могу что-то сделать. — С чем именно? — попытался зацепиться Джонатан за формулировку, возвращаясь к привычной игре. — С тем, что ты, наконец, перестал врать хотя бы себе, — сухо пояснил тот. — Этого достаточно для одного вечера. «Для одного вечера». Формулировка была ужасно скромной. В его прежнем понимании любое признание, даже косвенное, сразу тянуло на драму, на рубеж, на нечто, после чего мир не может быть прежним. Эдвард предлагал другой масштаб: не вечность, не клятвы до скончания мира — а просто вечер, в котором можно позволить себе немного правды. Это, странным образом, делало всё происходящее не менее, а более весомым. Он почувствовал, как тело начинает мёрзнуть по-настоящему: ноги знобило, зубы требовали стука, мышцы подрагивали. Внутри же всё ещё держалось тепло — на этот раз устойчивое, без вспышек. Ему стало не по себе от мысли, что ему теперь, возможно, придётся заботиться об этом тепле, а не только пользоваться им. Пирс, видимо, тоже заметил, как он начал коченеть. — Пойдём, — сказал он просто. — Ты начинаешь синеть, а я не собираюсь объяснять этому проклятому городу, почему один из его, — он сделал неопределённый жест, — ключевых монстров простудился в тупой романтической сцене у моря. — Это не романтическая сцена, — машинально возразил Джонатан. — Тем более, — согласился Эдвард. — Было бы совсем стыдно умереть от воспаления лёгких в попытке сделать вид, что никакой романтики здесь нет. Он развернулся к берегу, не разрывая контакта; рука по‑прежнему лежала на его груди, вторая — удерживала за плечо. Они пошли медленно, борясь с отступающими волнами, которые теперь казались скорее ленивыми, чем агрессивными. Каждый шаг был странным компромиссом между прошлым и настоящим: холод брал своё — в икроножных мышцах, в суставах, в пальцах ног; новый жар продолжал тихо жить в груди, напоминая, что тот, кто сейчас тащит его к берегу, не просто согрел его тело, но и воткнул в самое сердце инородный, но уже не чужой источник тепла. — Ты понимаешь, — Пирс бросил через плечо, — что я теперь не отпущу тебя? Вне зависимости от того, будешь ты считать это «даром», «ошибкой» или ещё чем‑нибудь? — Я всегда был не самым удачным вложением, — мрачно отозвался Джонатан. — Не вижу причин, почему сейчас должно стать иначе. — В этот раз ты — не вложение, — тихо ответил Эдвард. — В этот раз ты — соавтор. Слово прозвучало непривычно. Не «жертва», не «орудие», не «пациент». Соавтор. Не роль по чужим репликам, а тот, кто имеет право вписать свою фразу в финальный акт. Он не знал, нравится ли ему это. Но то самое новое чувство внутри — то, что теперь слушало вместо голода — согласно дернулось в ответ, как если бы его окликнули по имени, которого он ещё не успел выучить. Когда они выбрались на берег, камень под ногами показался тяжёлым и надёжным, как палуба старого корабля. Ветер тут же вцепился в мокрую одежду, вырывая из неё тепло. Джонатан поёжился, чувствуя, как привычный, человеческий холод снова шагает по коже, возвращая привычное ощущение хрупкости. Но там, под ладонью, которая так и не убралась с его груди, всё ещё было то самое другое — упругое, густое, упрямое тепло, которое не зависело ни от солнца, ни от крови. Он коснулся рукой кисти Эдварда, всё ещё лежащей у него на груди. — Если это, — Рид запнулся, не решившись подобрать слово, которое не звучало бы как признание слабости, — выйдет из-под контроля, ты сможешь это остановить? Пирс посмотрел на него так, как смотрят не на вопрос, а на человека, который наконец-то задал его не по протоколу, а по нужде. — Попробую, — честно сказал он. — Но и тебе придётся держать это со мной. То, что мы с тобой туда впустили, не любит одиночек. Это было ещё одним непривычным поворотом в их общей пьесе: не «я тебя контролирую», не «ты меня спасаешь», а что‑то третье — импровизация, которая выходит только тогда, когда они играют её вдвоём. — Тогда, — он чуть сжал его руку, — на этот раз ты получил своё «позволение». Улыбка разлилась по лицу Эдварда. Впервые за весь вечер. — На этот раз, — согласился он. И море за их спинами, казалось, впервые за весь вечер не рычало своё бесконечное «нет», а лишь лениво вздохнуло, смирившись с тем, что часть его глубины теперь живёт где‑то в двух грудных клетках, связанных между собой невидимой, но уже неразрывной нитью.