Камень преткновения

      Вот и подступил конец ноября. Ещё совсем немного, и наступит декабрь, первый месяц зимы. Придётся утепляться, затрачиваться на батареи и тепло в доме, ждать момента, когда с неба начнут падать первые снежинки... Такая глупая романтика. Амато и так знает, что просидит оставшиеся месяца в особняке под крышей.              В последнее время юноше стало жить как-то проще. Опыт в колонии дал понять, что семейный особняк – не то, чтобы самое худшее место на земле. Конечно, в колонии были хорошие люди, но само здание нагнетало какой-то непонятный страх и недоверие: всё было таким старым и затхлым, что Амато боялся притрагиваться лишний раз к вещам. Даже краны в общем умывальнике были хлипкие, словно они стоят там с самого основания этой колонии.              Амато до сих пор не может поверить в то, что выиграл суд. И что оказался не причастен к убийству никоим образом. Какое-то время он находился в своеобразном трансе, пытаясь разобрать произошедшее на слушании. И это почему-то даже успокаивало, несмотря на то, насколько напряжённо шёл суд. Вина за убийство постепенно исчезает, но остаются частички сомнения в себе. Если пробоина, которую показала Вероника, является его, то где тогда пуля? Вероника её не сумела найти?              К сожалению, Амато так и не смог додуматься до разговора с Апфелем на эту тему. Зато за такое короткое время молодой человек смог научить юношу чему-то новому.       

***

      – Виктор меня когда-то научил подавлять собственные эмоции. Это полезно в некоторых случаях, но оно сильно вредит психологическому здоровью. Я хочу тебе предложить более лёгкий вариант, с которым ты уже знаком. Ты ведь до сих пор занимаешься дыхательной гимнастикой?              – Честно, не-а.              – Жаль. Помнишь, как тётушка Патриция в саду нас успокаивала? Так вот, я решил добавить кое-что. Можешь, пока глубоко вдыхаешь и выдыхаешь, говорить себе позитивные слова. Например, "у меня всё получится", "это не так сложно", "это просто сущий пустяк". Попробуешь?              – Ну, не знаю... Что, если... если меня не спасут эти позитивные слова?              – Тогда не нужно себя останавливать. Если ситуация настолько серьёзная, то нет никакого смысла искать позитив в ней. Но если ты сам не хочешь испытывать негативные эмоции – просто попробуй. Либо представляй хорошие воспоминания. Это тоже помогает.       

***

      Один раз всё-таки этот метод помог. Амато временно стал более экспрессивным, чем есть на самом деле, и он до сих пор задумывается о несчастливом будущем, которого так сильно опасается. Хотелось бы жить так, как в том сне, но осуществимо ли это вообще?..              Со временем, пока Амато отсутствовал в колонии, в особняке много чего успело поменяться. Во-первых, ему купили специальную подушку для беременных. Удобную, чтоб можно было спокойно спать и обниматься во сне с Сетом.              Во-вторых, Сет ему прикупил меховой комбинезон на надвигающийся холодный сезон. Немного смешной, зато с капюшоном и глубокими карманами, чтобы можно было по-тихому спрятать горсть конфет. Да уж, зависимость от сладкого увеличивается в геометрическом прогрессе... Но Амато не виноват в том, что даже они понимают, насколько его жизнь горька.              А ещё ему поставили новую дверь прямиком в детскую, как у Апфеля. И вроде бы удобно, да только...

***

      – Сет, мы же договорились, что как только они появятся, мы сразу же уедем к тебе домой, – Амато был не сильно доволен тем, что без его ведома в особняке обустроили лишнюю детскую. Вроде бы красочно и приятно: маленькие повторяющиеся облачка на обоях, аппликации в виде радуги на стенах... Даже всякие принадлежности подготовили, чтобы будущие родители в лишний раз не морочили себе голову, но... Зачем они это сделали? Зачем тратить себе нервы на это? Ещё и специально две люльки посередине комнаты поставили...              – Я знаю, но... – Сет вздохнул, – Ситуация в городе, особенно после твоего ареста, сильно накалилась. Лучше какое-то время после беременности остаться здесь на несколько месяцев.              

***

                    И вроде бы Сет всё правильно тогда сказал, но оставаться в особняке ещё дольше всё равно не хочется. Здесь нет ощущения безопасности. Пусть даже это особняк на краю города, куда Д'Анджело и ступать не имеют никакого права.              В общем, как только Амато возвратился обратно в особняк, всё вновь встало на свои места: и до рвотных позывов радостный Кристиано, и Энрик, который, кажется, стал снисходительнее относиться в принципе ко всему, и бабуля теперь присоединилась к общей трапезе... Как будто без Амато в особняке никто жить не мог. А что будет потом, когда юноша переедет в квартиру Сета? Всемирная катастрофа?              Амато наконец-то смог закончить читать ту огроменную книгу, которую несколько месяцев назад ему отдал Апфель. Как же плохо, что половину информации из этой книги юноша уже забыл. Как же хорошо, что есть ещё половина, про которую тоже можно забыть!              Сет сегодня не работает. Тоже по своей сути праздник. Ему, как он сам признался, пока не дают сложных заданий: в основном просто следишь за происходящим из джипа и сообщаешь о каких-то проблемах, по типу приближающихся мафиози из Д'Анджело. Вот, в общем-то, и все задачи. Участие в перестрелках ему пока не доверяют.              Пока он вышел, чтобы раздобыть хоть какую-нибудь еду. Амато, конечно, мог бы и сам пойти и поискать её, но из уютной кровати после скрипучей и плоской кушетки в колонии вылезать мало пока хочется. Поэтому приходится принуждать Сета.              И вот, спустя несколько минут Сет пришёл обратно, но с пустыми руками.              – Амато, а там... в столовой какие-то лампы стоят. Студийные вроде, как на фотосессиях всяких. Сегодня кто-то фотографироваться будет?              Ах да... Фотосессия. Как же Амато мог про неё забыть. Наверно, это одна из самых напряжных традиций в этом году. Надо бы опять попытаться снять себе стресс какими-нибудь "аффирмациями". Этому новому слову его Апфель научил. Он много умных слов знает.              Юноша опустил книгу, посмотрел куда-то наверх и шумно вздохнул.              – Сегодня будет общая фотосессия-я-я. – раздражённо объяснял он, – Это такая традиция, которая у нас ещё давно закрепилась. Раньше фотографии были очень дорогим удовольствием, поэтому наша семья фоткалась буквально каждый год, чтобы потомки знали, как предки выглядели в прошлом. А сейчас это просто традиция.              – Значит, сегодня снова приедет триллион гостей? – с опасением спросил Сет. Не хотелось бы повторить события дня рождения Кристиано.              – Можешь не переживать. Максимум приедет один... дебил.              – Дебил? – повторил Сет.              – Ага. Мой настоящий отец, – сложил руки на груди юноша, – он никогда меня не замечал. Да и сегодня, надеюсь, не заметит.              Каждый год на фотосессию обратно домой приезжает биологический отец Амато – Адриано. И тот практически никакого внимания на него не обращает, даже в глаза не смотрит. Действительно, зачем париться, если ты приехал максимум на три-четыре часа? Отснялся, и можешь дальше по миру колесить. Конечно! Как иначе-то...              – А-а-а, понял. Помню, ты говорил, что тебя родители бросили и оставили здесь.              – Да. Мать сбагрила меня сюда буквально через два месяца после моего рождения. И об этом я тебе тоже говорил, – о своей матери Амато сказать нечего. Поступок с её стороны был ужасен, но отчасти её понять можно. Конечно, даже юноша колеблется между двумя крайностями до сих пор. Но решение покинуть их скорее похожи на небольшие вспышки гнева, которые вскоре переходят в мысли рода: "Я же решил, что так делать не буду".              Сегодня на фотосессии будут присутствовать все близкие родственники. Именно близкие, потому что если бы семья фотографировалась вместе с дальними, то тогда бы пришлось стоять на улице.              Все близкие родственники... Все... Стоп. Если должны присутствовать все близкие родственники, значит, нужно позвонить кое-какому человеку, про которого уже в этом особняке успели позабыть. Хорошенькая идея закралась в голову Амато...              

***

                    Апфель сидел в собственной кровати, укрыв нижнюю часть своего тела одеялом и слушая Кристиано. Изначально мужчина приходил, чтобы вновь посюсюкаться с будущим внуком, но спустя несколько минут разговоров о состоянии Апфеля, он вспомнил об одной важной и достаточно интересной вещи.              Апфель уже какое-то время ходит на занятия по йоге для беременных. В особняке заниматься нечем, в гостиной книг для чтения не осталось, а все интересные молодой человек уже успел прочитать.              Кристиано уговаривал Апфеля оставаться в особняке, но ему за несколько месяцев уже наскучило сидеть в четырёх стенах. Было бы чем позаниматься из домашних дел или из хобби, так у молодого человека таких проблем бы и не было.              Занятия по йоге помогают Апфелю расслабиться и забыть о тех вещах, что его беспокоят практически каждый день. В целом из проблем, связанных с самой беременностью, молодой человек выделил только две основные: жуткая боль в спине и ощущение, что живот действительно больше, чем должен быть на самом деле. Не раз закрадывалась мысль, что у него, может быть, тоже двойня. Но УЗИ подобных результатов так и не показали.              Апфель хотел бы ходить на занятия совместно с Амато, но тот отказывается. Причиной для этого послужило непринятие собственного тела. Да, вроде бы он научился принимать их, как данное, но метаморфозы, что с ним происходят... Ух, нет. Он даже признался, что без Сета в душ не может пойти. Как же ему тогда было трудно мыться в колонии...              – Да, я забыл тебе рассказать вот о чём... – Кристиано почесал свой затылок, – Сегодня для тебя и Amato будет проведена отдельная фотосессия. Ну, думаю, догадаться не трудно, о чём именно она будет, – Кристиано погладил живот Апфеля.              Сейчас, как, видимо, заметил мужчина, очень модно делать фотосессии, связанные с беременностью. И если Апфель готов пережить этот момент, то Амато... у него вновь никто разрешения не спрашивал.              – А почему раньше такие фотосессии не проводились? – серьёзно спросил молодой человек.              – Sofia – женщина очень скромная. Она не любит фотографироваться, – что верно, то верно. Она всегда выглядела скромнее и в одежде, и в поведении, да вообще во всём. Если посмотреть подольше за ней вместе с Энриком, то создаётся впечатление, будто София соглашается с любой позицией своего мужа, просто чтобы он не срывался на ней в лишний раз. У Энрика, к счастью, не поднималась рука на любимую женщину. Но неоднократно поднималась на маленького ребёнка.              С момента гибели Виолетты женщина начала закрываться в себе. В какие-то дни она вообще не разговаривала, только подавала знаки жестами. С Томасом ситуация только ухудшилась. И с каждым днём её кожа становится всё бледнее и бледнее... Она любит своих детей, очень любит. Но только сейчас она понимает, что воспитывать их нужно было совсем по-другому.              Была ещё и сестра Софии. Она – полная её противоположность. Весёлая, немного развязная женщина, у которой за плечами был один неудачный брак. Кристиано всегда называл её своей богиней красоты, описывая различные черты её тела и лица. И блестящую загорелую кожу на её лице и ногах, и верхние губы острой формы, и пронзительные чёрные глаза. Но как бы она сама не была весела, жизнь забрала её душу, отдав взамен новую и чистую – единственного сына Кристиано. Примерно схожими словами Кристиано говорил о смерти своей любимой и о рождении Виктора.              Большего Апфель про мать Виктора пока не слышал. Он видел её внешность в общем фотоальбоме, но у неё чуть ли не на каждой фотографии были закрыты глаза из-за широкой и искренней улыбки. Похоже, она действительно была счастлива жить рядом с Кристиано.              Виктор... Последующие годы фотографироваться придётся без него, по понятным причинам. Чуть ли не каждая мысль, приходящая Апфелю в голову, отбрасывает эту чёткую тень в виде Виктора.              Молодой человек устал, но не может прекратить думать о нём в любой неподходящий момент. Это выбивает из него силы, но он вовремя одумывается, вспоминая, ради чего будет жить дальше. От побега в крайность его спасает только ребёнок. И это, наверно, одна из единственных позитивных вещей в это непростое время.              А что до фотосессии... Пускай. Фотографии содержат в себе частичку памяти о каких-то событиях. Вот и эта фотосессия будет как память о том, через что пришлось пройти Апфелю ради появления сына... Хоть и до самого появления пока ещё далеко.              Но будет ли согласен Амато? Может быть, он и стал относиться ко всему гораздо спокойнее, но это не значит, что он безоговорочно согласится даже на такие безобидные авантюры. Это одна из интересующих Апфеля вещей в данный момент.              – Так уж и быть, я согласен, – скорее, молодому человеку на это было почти что всё равно, – но если я буду фотографироваться голым, как это принято у некоторых-              – Нет-нет-нет-нет! – тут же перебил Кристиано, – Escluso! Никакой наготы, только тематические фотографии в соответствующих нарядах.              – В таком случае лично для меня никаких проблем нет. Но что насчёт Амато? Он явно будет не в восторге от этого.              – А он так и продолжит постоянно отказываться? – спросил Кристиано серьёзным тоном, – Ну уж нет. Я, конечно, люблю его, как собственного сына, но постоянные отмазки я слушать больше не намерен. Всё давно оплачено.              Апфель в ответ только вздохнул и слегка повернул голову вправо. Конечно, с того момента, как все узнали о том, что у Амато двойня, Кристиано не отставал от того ни на шаг. И он всё время хотел каким-то образом запечатлить это знаменательное событие. Каким бы образом не отказывался Амато, всё складывалось для него не в лучшую сторону. Как захотел Кристиано – так принудительно захочешь и ты.              – Расскажите хоть тогда, как именно эта фотосессия будет проводиться.              – Ничего необычного. Простая чёрно-белая фотосессия. Попозируете в определённом наряде и всё. Приносить с собой одежду не надо, всё уже куплено под ваши размеры.              А вот это уже интересно. Чёрно-белая фотосессия, когда как Кристиано хочет запечатлеть эти две беременности в самых ярких красках. Но, может, он впервые на чём-то решил сэкономить?              

***

             – Может, мне нужен какой-нибудь костюм? – спрашивал Сет, попутно открывая шкаф, – Но кроме того купленного смокинга у меня ничего нет.              Изначально, когда одежда Сета и Амато уместились вместе, всё было чистенько и порядочно. Но как только Амато вернулся из колонии... Было ощущение, что он вернулся к тому моменту, когда Сет даже не приезжал обратно в город: он снова начал складывать свои вещи кое-как и таким же образом убирать их в шкаф. Иногда он вообще ничего не складывал, а просто кидал в шкаф и закрывал; пускай само как-нибудь сложится и уберётся. Стоило бы за этим следить, но у Сета на это не хватит свободного времени. Благо, что хоть теперь из шкафа ничего не вываливается.              – А зачем? Это семейная фотосессия, понимаешь? Семейная. Этот смокинг тебе сейчас нафиг не сдался, достаточно рубашки и штанов, – Амато уже смотрел очередной ролик в интернете с наушником в одном ухе.              Часто он смотрел что-то позитивное. Но, если описывать его же словами, эти видео "нифига не смешили". Иногда смотрел поучающие ролики для молодых родителей. Да, это он делал и раньше, но вопрос "стану ли я хорошим родителем?" всё ещё оставался открытым. И хотелось бы быть таким же, как в том сне, вот только Амато понимает, что характер у него совсем иной. Во сне он с ними обходился ласково, нежно, словно он и правда очень сильно их любил, но в реальности таким стать вряд ли получится. Очередное спасибо "ненормальной семейке".              Сет уже даже вздыхать не хочет. Он смирился с тем, что Амато со временем становится похож на маленького ребёнка, недовольного всем. Может из-за них, может из-за гормонов, но по крайней мере раньше юноша себя так никогда не вёл.              И парень старается потакать ему, делать всё, что он только попросит, лишь бы он чувствовал себя спокойнее. А то он выглядит каждый день так, будто боится, что его снова куда-то заберут.              Внезапно, в дверь комнаты постучали, и она тут же отворилась. Пришёл Кристиано.              "Ох, нет, только не этот старый пердун", – закатывал глаза юноша, – "наверняка щас начнёт затирать про важность этой фотосессии."              – Ну-у-у, как у вас дела? – а у мужчины как всегда оптимистичный настрой, – Seth, ты ведь в курсе, что сегодня...              – Да, Амато уже всё рассказал, – перебил Сет.              – Замечательно, значит изъясняться мне не придётся. Amato, у тебя и у miracolo на сегодня запланирована отдельная фотосессия на тему беременности. Нет, отказы не принимаются, оправдания тоже.              – Что? И ты снова решил меня не предупреждать о таких вещах заранее? – естественно, Амато рассердился от этой новости. С ним вновь никто ничего не обговорил и оставил без шанса выбора.              – Потому что я не знаю, что от тебя каждый раз ожидать. Помнишь, как ты несколько лет назад хотел руку себе сломать, лишь бы не идти на семейную фотосессию?              "Ну и припомнил же. Наверное, он уже забыл, что я не хотел туда идти из-за отца и испорченной самооценки." – в горле образовался комок, а в глазах уже скапливались еле заметные слезинки, – "Спокойно, Амато, плакать незачем. Это было ожидаемо, так ведь?"              – В... таком случае на семейной фотографии должен присутствовать не я, а моё пузо, – голос юноши заметно подрагивал. На кровать рядом с ним присел и Сет, напоминающий собой, что плакать правда незачем. Но объятия или поцелуи вряд ли смогут восстановить привычное состояние после обидных слов.              – Amato, успокойся. Говорят же в простонародье, что "пять минут позора – и ты свободен". Ты на эти фотографии потом вряд ли посмотришь.              "Кристиано из себя даже заботливого дядечку состроить не может, чтобы попытаться меня успокоить. Пять минут позора!? Да я с самого детства на себе титул главного позора семьи ношу!"              – Ладно, как скажешь, – юноша медленно и аккуратно залез под одеяло, не желая больше видеть и слышать Кристиано. После этого он услышал, как дверь в его комнату захлопнулась. Это могло означать лишь одно: мужчина наконец ушёл, оставив после разговора неприятный осадок. Как обычно.              Сет не мог во время разговора вставить хотя бы одно слово поперёк мужчине. Если раньше их ничего почти не связывало, то сейчас и не узнаешь, какую подлянку Кристиано использует, если пойти против него. Даже словесно.              И как бы сильно парень ненавидел молчать при таких ситуациях, он понимает, что в глазах Кристиано он – всего лишь мелкая букашка. Лишь только после этого досадного разговора он начал гладить Амато, пока тот всё ещё находился под одеялом.              Казалось, что в этот момент волшебная методика не работала. Амато уже привык вспоминать после чего-то обидного отрывки этого самого "обидного", а не заставлять себя говорить, что всё обойдётся.              – Не переживай, Амато... Хочешь, я на фотосессиях буду вместе с тобой?              – Угу, – пробурчал под одеялом юноша, слегка ворочаясь там. Неприятно, когда из-за любого неправильно сказанного слова хочется разреветься и провалиться сквозь землю от своей никчёмности, – мне с тобой будет лучше, это правда.              

***

                    С момента разговора между Амато и Кристиано уже успел пройти час. За это время все жильцы особняка уже успели приодеться во что-то менее домашнее. Да, и Амато, сквозь обиду и раздражение, тоже.              Гостей в особняке пока не ждали. Адриано приедет чуть позже, фотограф – в самую последнюю очередь, а больше никого и не будет. Но внезапно, во входной послышался дверной звонок, которым не пользовались уже долгое время. Удивительно, что он за такой длительный промежуток не сломался от износа. Звучал так, словно его поставили вчера. А может и поставили, Кристиано иногда бывает импульсивным в плане покупок.              Горничные, работающие в особняке уже не первый год, знают, что в их обязанность входит и открытие дверей главного входа особняка. Не станет же, в конце концов, сам хозяин отворять двери?              Как только двери полностью раскрылись, во входную вошла женщина высокого роста. Ни горничным, ни Кристиано она не была знакома. И пришла так, словно скоро не декабрь, а сентябрь заново наступит: лёгкий бежевый плащик, под которым видны только тёмные колготки, в руке небольшая брендовая сумочка, а на глазах солнечные очки на толстой оправе. Никто, абсолютно никто из друзей или знакомых Кристиано так не одевается, как эта женщина.              – Добро пожаловать. Вы откуда? – у мужчины после разговора с юношей не было настроения.              – Из "Яблока раздора". Я его новый администратор, – женщина сняла очки и надела их на лоб.              – Я уже об этом наслышан, не нужно было предупреждать меня лично. К сожалению, вы пришли очень невовремя...              – Невовремя? А я думаю, в самый раз, – надменно ответила гостья, – мне позвонил мой младший брат, сказал, что тут будет семейная фотосессия.              – ...Кто вы такая? – спросил Кристиано серьёзным тоном.              – Я Доминика Моретти, старый ты хрен, – Доминика окончательно сняла со лба очки и положила их в сумку, – неудивительно, что ты меня забыл вообще. Наш с братом любимый папуля приехал, или ещё нет?              – Do- Dominica? – от удивления мужчина широко раскрыл глаза. Он медленно стал спускаться по лестнице, держась рукой за перила, – О господи, так ты всё это время была в этом городе?              – Всё-таки не забыл. – самодовольно улыбнулась Доминика, – И как ты думаешь, куда я с теми грошами могла уехать, а?              – Ты все эти года работала prostituta? – будто не слушая, что говорит Доминика, продолжал спрашивать мужчина.              – "Да, блять, да! Всю свою осознанную жизнь я работала грёбанной проституткой!". Ты это хочешь услышать от меня? Лучше скажи, где Амато.              – Он... он вроде сейчас в своей комнате... – от этой неожиданной встречи у Кристиано поднялось давление. Спустя столько времени, сколько не звонили в дверной звонок на главном входе. Со стороны мужчина был похож на застывшую статую. Одной рукой он продолжал держаться за перила, а другую приложил к груди в том месте, где бьётся его сердце.              – Ты щас ещё не умри тут. – Доминика поднялась на две ступеньки вверх, потом остановилась и, повернувшись, посмотрела на горничных около каждой двери, – Ну, чего стоите, помогите человеку, что ли!              

***

             Доминике повезло, что она решила пойти на развилке лестницы сразу налево, и что на каждой из дверей находилась табличка с именем хозяина комнаты. Так она и попала в комнату Амато, увидев перед собой довольно-таки милую картину: юноша, уже наполовину сидевший в одеяле, принимал на свою левую сторону лица поцелуи от Сета.              – Ты точно больше сегодня не заплачешь? – с закрытыми глазами спрашивал парень.              – Точно-точно. С тобой не заплачу, – сначала взгляд юноши был направлен только на Сета, целующего его снова и снова, но спустя несколько секунд он обратил внимание на Доминику, сложившую руки на своей груди.              – Ты всё-таки пришла, – спокойным голосом сказал Амато, и после этого Сет перестал его целовать, открыв глаза и тоже её увидев.              – Я всегда держу своё слово, – говорила Доминика, подходя ближе к кровати Амато, – да и мне просто стало интересно, как тут моя семейка поживает.              Как только Доминика присела на край кровати, её тут же сзади обнял юноша, оторвавшись от Сета.              – Амато, а это твой парень что ли? – Доминика указала пальцем на Сета.              – А, Сет? – юноша на секунду обернулся, чтобы посмотреть на ошарашенного парня, – Да-а, вот только он не парень. Жених.              – О, вот как. Поздравляю тогда, – Амато отпустил Доминику и присел обратно рядом с Сетом, – а кольцо где?              – Я его дома не ношу. Сет, скажи что-нибудь, ты второй раз за день как вкопанный!              – А я... Я здесь наверно лишним буду. Пойду, наверно, по хозяйству помогу, – парень только хотел встать с кровати, как вдруг Амато положил свою голову ему на плечо.              – Прекрати, Сет, щас уже до хозяйства дел нет никому, – что правда, то правда. Сет снова спускался вниз, чтобы проверить обстановку, но прачечная оказалась закрыта, а в гостиной никто не протирал пыль с книжных полок. Амато же ответил, что так каждую фотосессию происходит, потому что Кристиано просто даёт большинству горничных в этот день отгул. Если кому-то нужна прибавка к зарплате, то они могут открывать двери для гостей, либо помогать с импровизированной фотостудией.              – Уютненькая у тебя комнатка, – Доминика встала с кровати и начала прохаживаться по комнате, – и телевизор есть, и игровая приставка... Слушай, хорошо живёшь! У меня в комнате кроме кровати из развлечений была только пыль на полу. Расскажите хоть, как дела у вас, что новенького произошло, пока я тут осматриваюсь.              – Э-э-э, ну... — замешкался юноша.              "И как объяснить своей сестре, что тебя сначала похитили, потом твоего жениха какой-то сумасшедший ранил, а после этого ты оказался в колонии за убийство, которое ты, оказывается, не совершал вообще?"              – Лично я могу только сказать, что те события были очень... насыщенными... – за Амато решил отчитаться Сет. В этот момент они поняли друг друга, даже не переглянувшись между собой.              – Угу... – Доминика уже рассматривала полароиды. Причём, как показалось юноше, рассматривала детально.              "О, нет. Там же есть две фотки, где Сет целует мой живот. Как стыдно..." – пока Амато думал об этом, он постепенно краснел. Даже отвернулся и закрыл половину лица кардиганом.              – Миленько. Нет, правда, очень мило. Возьму на заметку, если когда-нибудь захочу иметь детей.              Конечно, для более старшего поколения такие маленькие моменты покажутся чем-то милым. Но Амато ведь ещё не старшее поколение. До сих пор его смущают эти полароиды, но ни снять их, ни отказать Сету в продолжении он тоже не может. Приходится просто привыкать к тому, что есть.              – Эх... – вздохнула Доминика, – Вот я, на самом деле, даже соскучилась по этому дому. И по фотосессии тоже. Хотя, я всё время стояла одна. Но, наверное, это был один из тех дней, когда не нужно ничего делать. Этим, в основном, фотосессия и запомнилась.              Амато тоже всё время на фотосессиях был, по сути, один. Пусть даже рядом с ним стояла Патриция ради поддержки, он всё равно глубоко внутри ощущал пустоту. Ему вечно говорили, что у него множество братьев и сестёр, может, даже больше, чем детей у Энрика и Софии, но до Доминики он ни разу их не видел. Хотя, юноша охотно верил этим словам, поскольку об этом упоминали все, кому не лень.              – Знаешь... а я не против начать всё заново. – призналась Доминика, – Жить в этом месте, я, конечно, не буду, но я нашла в себе желание и стимул, чтобы вновь участвовать во всём этом. Надеюсь, Кристиано не умрёт, когда я ему скажу об этом.              – Повезло. Тебя хотя бы не заставляют в этом участвовать, – с частичкой зависти в голосе сказал Амато, – и не отнимают право выбора...              – Амато, не волнуйся. Я же говорил – всего несколько месяцев, и мы потом уедем отсюда, – Сет прижал юношу к себе.              А как долго будут растягиваться эти несколько месяцев? Выполнит ли Сет своё обещание или же опять прогнётся под Кристиано? Пусть юноша и в последнее время пытается оставаться уравновешенным, он до сих пор мало во что верит. Либо не верит от слова совсем.              

***

                    Вновь мысли идут только об одном Викторе. Апфель всё никак не может принять, что есть, и пытается уйти в свой воображаемый мир, где он по-настоящему счастлив с Виктором. Ему не хочется оставаться один на один с самим собой на этой фотосессии, но мёртвого из могилы не подымешь на один день.              Виктор внёс слишком огромный вклад в жизнь молодого человека. Они учились друг у друга тому, чего сами никогда не умели. И раньше Апфель думал, что он везде бесполезен: и как собеседник, и как работник, и как любовник. Но один давний маленький разговор с Виктором всё-таки заставил его начать задумываться об обратном.

***

             – Я с детства привык скрывать свои эмоции. – говорил Виктор, стоя у окна. Иногда он, как свой отец, стоял в раздумьях и наблюдал, как уходит сгорающее, но до сих пор палящее солнце, – Так отец меня воспитал. Говорил, что настоящий мужчина не должен показывать и толики тех эмоций, что он испытывает. Но это всё ещё мешает мне нормально жить. Наверно, только ты понимаешь, что я чувствую по-настоящему.              И так было всегда. С самого начала их отношений, Виктор иногда сам не понимал, что чувствует или хочет на самом деле. Со временем Апфель привык к его поведению, но не раз замечал, что он идёт на путь к исправлению своего недостатка, начиная говорить конкретнее или совершая какие-то действия для показательности своих чувств.              Этот разговор был одним из тех, где Виктор вполне себе прямо говорил о том, что испытывает на самом деле, и что гложет его глубоко внутри. Таких бесед было немало, но эта запомнилась до сих пор.              – Но ведь... иногда излишняя эмоциональность к хорошему тоже не приводит. Я считаю, лучше выглядеть равнодушно. Жаль, что я сам не могу совладать с собой, – в тот момент Апфель сидел на кровати, рядом с Виктором. В нём тоже, как и в каждом человеке, есть свой главный недостаток: он при любой возможности может начать принижать себя на фоне других. Раньше он думал, что ни один человек не сможет полюбить его. После начала отношений с Виктором молодой человек потихоньку начал принимать себя, но всё же иногда в его словах проскальзывали остатки собственного принижения. Виктор оказался чуток на подобное.              – Не говори так. Ты всегда можешь этому научиться. Если хочешь, даже я могу попробовать тебя этому научить.              – Я в целом не против, – после ответа Апфеля наступила тишина. Такая спокойная и создающая место для размышлений. Молодому человеку всегда было интересно, о чём думает Виктор в тот момент, когда они между собой ни о чём не разговаривают. Но не в этот раз.              Апфель думал: раз уж Виктор смог прямо рассказать ему о своих чувствах, почему бы и молодому человеку не попробовать спросить у него что-то такое, что тревожит его на протяжении долгого времени?              – Слушай, я так подумал... Ты всегда готов меня чему-то научить. Ты обучил меня стрельбе, показал мне город, помог привыкнуть к сложной обстановке здесь. Даже сейчас ты хочешь мне помочь. Но я... я не знаю, чем я смог тебе помочь. Чему я тебя смог научить?..              Виктор издал короткий выдох носом, по всей видимости, ухмыльнувшись.                     – Любви.              

***

                    И вновь во входной послышался дверной звонок. Странно, вроде Кристиано стрелочками не показывал, что звонок рабочий, но уже второй раз за день им кто-то воспользовался. Неужто снова какой-нибудь потерянный родственник заявился?              Даже не дожидаясь, когда двери откроют горничные, гость сам распахнул их и ступил на порог дома. Да уж, так высокомерно никто не ведёт себя... кроме Адриано.              Он снял с головы свою чёрную федору и, не предупредив заранее, изящно кинул её в руки одной из горничных у дверей.              – М-да-а-а, – вздыхал Адриано, попутно снимая с себя пальто, – как была безвкусица в доме, так и осталась. Чувства стиля – никакого.              – И тебе здравствуй. – Кристиано при каждой встрече с младшим братом проходит в своей голове пять стадий. И с каждой встречей это прохождение даётся ему быстрее. Скоро ему и не придётся через них проходить, ведь он сразу же, до скрипа зубов, перейдёт к стадии принятия, – Ещё не надоело по миру колесить, а, Adriano?              – Знаешь, подустал. Постоянные перелёты, отели, изучение городов и менталитетов жителей... Поднадоело как-то. Переконтуюсь у тебя несколько месяцев.              Неожиданный ответ. Обычно Адриано заявлял, что своим образом жизни он доволен, но, похоже, даже он взрослеет и меняет своё мнение. Кристиано всё ещё удивляет такая непостоянность в характере младшего брата.              – О как. Одумался всё-таки? – в сердце Кристиано появилась смутная надежда на то, что Адриано бросит эту наглую привычку путешествия по свету и окончательно вернётся домой.              – Считай... этот дом для меня, как очередной отель, – но эта надежда с лёгкостью оборвалась очередным излиянием изо рта брата.              – Ах, отель, значит... Я понял, – в голове мужчины зародился план. Да, он может быть вновь бесчеловечным, но на войне любые средства хороши. Даже на той, которую ты придумал на пустом месте.              Адриано в упор не видит схожести между ним и Амато. Ну и что, что Адриано отрастил усы? Он всё равно будто специально не хочет признавать, что один из его детей всё-таки смог оказаться в особняке. И либо Адриано настолько сильно ослеп, либо притворяется слепым. Но в любом случае необходимо наконец познакомить отца с сыном, пусть это может вновь перерасти в нескончаемую истерику второго.              – Стой здесь. У меня для тебя есть небольшой сюрприз, – и после этих слов Кристиано начал подниматься по лестнице в сторону комнаты Амато.              

***

             Войдя в комнату Амато, Кристиано увидел следующую картину: Доминика плетёт юноше маленькую косичку из прядей около его лица, пока сам юноша сидит рядом с Сетом и рассказывает о том, что было в колонии.              – Во-о-о-от. И оказывается, что в колонии был мой друг, Джино, и у него вроде бы перепутали документы, поэтому он находился в колонии для несовершеннолетних вместе со мной...              Кристиано прокашлялся, чтобы все находящиеся в этой комнате смогли обратить внимание на его присутствие.              – О, тебе не хватило разговора утром? – естественно, Амато всё ещё был в обиде на мужчину, – Что на этот раз?              – На этот раз я хочу тебя познакомить кое с кем, – здесь Кристиано церемониться не стал. Ни к чему сейчас эти глупые извинения.              Амато пожал плечами и безразлично хмыкнул.              – Как скажешь, – в этот раз юноша решил плыть по течению. Он понял, что сегодня ругаться с Кристиано бессмысленно. Сил уже нет.              Как только Кристиано ушёл куда-то за пределы дверного проёма, Амато уже хотел спуститься с кровати, как вдруг голос Доминики заставил его остановиться у самого края матраса.              – Ты надолго будешь занят?              – Наверно, я не знаю, – с этими словами Амато поднялся с кровати, – поговорите между собой, пока меня нет.              Как только Амато вышел из своей комнаты, естественно, закрыв за собою дверь, он посмотрел налево, увидев Кристиано, упиравшегося спиной на стену.              – Ну и с кем ты меня познакомить хочешь? – юноша сложил руки на груди.              – Сейчас узнаешь. – мужчина отошёл от стены, – Пойдём.              И пока они вдвоём спускались по лестнице, Амато думал, что Кристиано на кой-то чёрт решит его познакомить с фотографом. Ну так, вдруг нужно будет перед самой фотосессией обсудить некоторые детали. Но как только юноша увидел входную, он понял, что скорее всего Кристиано познакомит его... с его отцом, разглядывающим эту же входную.              Мужчина вновь кашлянул, чтобы теперь уже Адриано отвлёкся от рассматривания комнаты, и тот повернулся к источнику звука.              – Ой не-не-не-не, я к себе лучше пойду, – Амато уже развернулся и хотел пойти обратно наверх, но ладонь Кристиано на его плече остановила юношу от дальнейших действий.              – Подумай сам, – шептал мужчина ему на ухо, – ты ведь, наверно, очень зол на него сейчас. Это твой шанс высказать ему всё в лицо. Не упускай его.              Походу Кристиано хочет, чтобы Амато оказался сейчас в больнице, что вообще является лишним. Юноша с раздражением вздохнул и развернулся обратно к Адриано, который стоял в явном недопонимании от происходящего.       – Adriano, подойди сюда, – и младший брат послушно поднялся по лестнице, всё ещё имея удивлённое выражение лица.              – Знакомься, – Кристиано взял Амато за плечи, – это твой сын, Amato.                     На момент во входной повисла тишина. Амато отказывался смотреть напрямую в глаза Адриано; Адриано в ещё большем недоумении смотрел то на юношу, то на Кристиано; а Кристиано только ждал ответа хоть с какой-то стороны.              – Э-э-э-эм, что? – впервые за такое долгое время что-то произнёс Адриано, – Ты сейчас серьёзно?              – Ты не веришь? Ну посмотри, твоя aspetto, твоё atteggiamento, твой carattere!              "Да нихрена я на него не похож. Ни лицом, ни характером, ни ещё чем-либо. Когда это всё уже закончится?" – подумал Амато.                     – Ну не знаю... – неуверенно ответил Адриано.              – В таком случае предлагаю вам поговорить друг с другом наедине, – приобняв обеими руками за плечи и Амато, и Адриано, Кристиано вёл их в сторону гостиной, – tet-a-tet, так сказать. Я уверен, вы найдёте друг с другом общий язык!              "Да конечно. Вредина вредине рознь", – Амато продолжал в своей голове отвечать Кристиано. Разговаривать с этими двумя, в особенности с Адриано, у юноши не было никакого желания.              И вот, мужчина завёл их в гостиную. Перед тем, как закрыть за собою дверь, он сказал следующее:              – Пока вы друг с другом не договоритесь, из гостиной не выпущу, – и только после этого он закрыл дверь на ключ и куда-то ушёл. По крайней мере, так показалось Амато.              "Видимо, старик уже совсем забыл, что мне жрать что-то надо будет", – и юноша вновь вздохнул, смотря только на дверь. Вслед за ним вздохнул и Адриано, устало развалившись на диване. Похоже, и у него совсем нет энтузиазма разговаривать с "сыном".              Амато ожидал что-то подобное. С самого начала ему вся эта идея со знакомством не понравилась. И вот, самая главная причина: безразличие Адриано. Ему просто наплевать на поставленные указания. Он будет делать всё так, как сам этого захочет. И он забывает про всех, кроме самого себя. Юноша, как бы, ничего не ел в течение двух часов. А в гостиной из более-менее съестного только куча книг.              Юноша продолжал смотреть на дверь. Чем больше он думал о том, что же ему придётся есть, тем сильнее приходило чувство голода. Дверь в сад всё ещё открыта, но там кроме засохших кустов и пустых веток ничего нет. Даже чай не попить натощак. А они без еды тоже беситься начинают.              – Ты... около двери то не стой. Садись рядом со мной, – удивительно, что Адриано что-то начал предлагать, а не отнекиваться.              Делать нечего. Придётся и его слушать. Амато присел на диван как можно дальше от Адриано. Не у самого края, конечно, но так, чтобы поддерживались его личные границы.              Амато пока не знает, ошибочно ли он воспринимает характер отца или нет, но личную неприязнь к нему всё ещё испытывает по понятным причинам. И одновременно с этим ему хочется разобраться во всём. Кричать и топать ногами, он, конечно же, не будет, но ответы с явным раздражением всё же останутся.              Адриано сел поприличнее, настраиваясь на долгий и серьёзный разговор со своим "сыном". Но взгляд в первую очередь упал на живот Амато. Сам юноша этот взгляд быстро заметил и попытался пресечь такое незаметное любопытство, прикрывая предмет взора кардиганом. Не помогло.              – Так ты... беременный, да? – с явной искренностью в голосе спросил Адриано.              – Нет, арбуз съел. Тупее вопроса я ещё не слышал, – юноша сложил руки на груди.              Адриано хмыкнул и отвернулся в сторону от Амато. Походу, ответ ему не больно понравился, либо он пытается что-то понять. Скорее всего, они оба опять замолчат и будут додумывать беседу в своих мыслях.              Спустя где-то минуту, мужчина повернулся обратно к Амато и снова задал вопрос:              – Ты... правда мой сын?              Амато вздыхает, понимая, что этот вопрос хуже предыдущего. Но вновь язвить он не стал. Иначе разговор вообще не пойдёт.              – Если этот ответ тебе что-то докажет, то да.              – Ох, ну и какой же я дурак... – Адриано сел так, что его локти оказались на коленях, а ладони держали голову, – Столько времени не обращать на тебя внимания...              "Ого, понял всё-таки", – подумал Амато и слегка смягчил своё нервное выражение лица.              – Постой-ка, – Адриано поднял голову, будто что-то вновь осознал, и повернул её к юноше, – можешь посмотреть на меня ещё раз?              Как и мужчина попросил, Амато посмотрел на него. Несколько секунд Адриано вглядывался в его черты лица, а после его осенило, и он полез в карман за бумажником. Быстренько раскрыв сам бумажник, он принялся пальцами перебирать кучу фотокарточек, непонятно как вместившихся туда. Их было так много, что мужчина даже достал их из отсека, и вновь начал их перебирать. Неподходящие фотокарточки он неосторожно клал на диван, и Амато оставалось только пытаться вглядываться в них. Единственное, что он понял, смотря на эти фотокарточки, так это то, что Адриано любит обниматься с женщинами. И только с женщинами.              И вот, мужчина нашёл ту самую заветную фотокарточку и отдал её Амато. На ней юноша увидел, конечно же, Адриано, вновь приобнимающего какую-то девушку за талию. Но смотря на саму девушку, Амато ничего не понимал. Он увидел между собой и ею одно примечательное сходство: цвет глаз.                     "Неужели... это моя мама?.. Пф-ф-ф, да бред же. Не может такого быть. А если нет?" – мысли Амато сразу же заполнились противоречиями, как только он начал вглядываться в фотокарточку. Как же так? Всё это время разгадка была так близка? Или, может, Адриано просто запутался?              – Я только по твоему цвету глаз понял, кого ты мне напоминаешь. – говорил Адриано, – Если хочешь, я могу тебе рассказать о ней.              Амато кивнул, всё ещё пытаясь понять, точно ли женщина на фотокарточке как-то связана с ним, или же всё-таки это лишь совпадение.                     – Я познакомился с этой женщиной в Испании. Уже забыл, как зовут, но она была неместной. Даже не узнал, из какой она страны, хотя мне это было и не важно. И я всё думал, что она, как и все остальные, лишь на один раз, так, чтобы себя развлечь, но я что-то нашёл в ней. Она была такой скромной и интересной, что этим она меня как будто примагнитила к себе. А как только я узнал, что у нас скоро будет ребёнок, так вообще ляпнул, что буду с ней всю оставшуюся жизнь. Что ж, по сути, я не соврал. Я находился с ней рядом чуть ли не постоянно, будто защищая её от разных напастей. Не сработало. После того, как она родила этого ребёнка, она подхватила какую-то непонятную болезнь. И мне было больно на неё смотреть, зная, что долго она продержаться не сможет. В последний день, когда я с ней виделся в больнице, она мне сказала, чтобы я заботился о нашем ребёнке. Мог ли я тогда самостоятельно его растить? Я даже не знал, как ему подгузники менять. Поэтому, после её смерти, я не придумал ничего лучше, как отвезти его к себе в родной дом, сюда, в этот особняк... Думаю... думаю, это история про тебя.              Сказать, что Амато в шоке – это ничего не сказать. Разгадка действительно была так близка. И он даже не знает, как реагировать на эту историю. Все чувства перемешаны в такую огромную кучу, что выхватить что-то одно просто не получится. Ступор. Юноша просто продолжал подрагивающими пальцами держать в руках фотокарточку и смотреть в никуда.              – Я считал, что здесь тебе будет гораздо лучше, чем со мной. Отец из меня никудышный, ты, наверно, и так это прекрасно знаешь. Но, похоже, я сделал всё только хуже.              Безысходность. Амато хочет что-то сказать, а нечего. Адриано всё сказал сам за себя.              Юноше теперь не хочется закончить жизнь также, как закончила её его мама. Не хочется кого-то расстраивать, не хочется ощущать себя по-настоящему беспомощным, не хочется лежать в больничной койке и считать дни до собственной смерти. Амато пытается себя убедить, что такое вряд ли произойдёт ещё раз, но повторный шанс подобного никогда не равен нулю.              Внезапно, в Амато проснулось такое странное, но знакомое чувство ненависти по отношению к себе. Словно он вновь сделал что-то не так, и его также вновь наказали. Только наказывать, кроме самого себя, некому. И наказания строже, чем обычно.              Он наносил себе увечья, оставляя на тоненьких и хрупких запястьях такие же еле заметные ровные линии, ежесекундно покрывающиеся капельками крови. Он смотрел на них и говорил самому себе, что он жалок, и это создавало больше почвы для повторных увечий. Он думал, как же будет скрывать эти нанесённые самим собой раны, но оставлял эти думы на будущего себя; того, кто хоть и будет осуждать себя, но для саморазрушения сил не хватит. А как только понимал, что на самом деле сотворил, всегда бежал к раковине, никогда не подразумевая, что смывать свои грехи всегда больнее, чем создавать их.              И это ощущение возродилось вновь. Но теперь хотелось, чтобы эти раны были не только на руках. На груди, на лице, на животе, на ногах – везде, куда он сможет дотянуться. Хотелось снова наказать себя за то, что он не в состоянии был предотвратить, хотелось снова наступать на одни и те же ржавые грабли, хотелось просто...              

***

             – Умереть. – серьёзным тоном говорил Сет, – Он всегда боялся смерти, но никогда не боялся вредить самому себе. И боялся её лишь потому, что о нём все забудут после его смерти. По крайней мере, он сам так думал... Может, думает до сих пор. Я не знаю, я намёков от него пока не видел и не слышал. Но каждый раз, когда он приходил ко мне с порезанными руками, я спрашивал его, зачем он это делает. И он мне никогда не отвечал.              – Не думала, что всё так плохо, – вздыхала Доминика, – но мне это знакомо. Моя девушка страдала от глубокой депрессии. Как выяснилось, первопричиной стала гибель её родителей, которые случайно попали в мафиозную перестрелку. Она тоже истязала себя, говорила вслух, какая же она дура, а я пыталась её останавливать. Бестолку. Она не смогла смириться с утратой и спрыгнула с крыши многоэтажки, в которой мы жили вместе. После этого случая, я не смогла жить в квартире дальше.       Несколько секунд Доминика молчала, уставившись куда-то в сторону телевизора. Она ожидала какого-то ответа со стороны Сета, но и тому сказать было особо нечего.              Тогда девушка решилась спросить парня о главном:              – У Амато в этой комнате есть ножи? Любые: кухонные, канцелярские?..              – Теперь уже нет. – заявил Сет, – Я не так давно прибирался здесь и обнаружил в одной из тумб канцелярский нож. Видимо, старый, с засохшей кровью. Я без зазрения совести его выкинул, и пока Амато пропажи не заметил.              – Ну и хорошо. Если Амато будет чувствовать себя как-то подавленно, вечно уходить в свои мысли, от всего отказываться, и если ты чувствуешь, что он постепенно сходит с ума – будь внимательнее. А если слышишь звук канцелярского ножа или как Амато от боли вдыхает воздух через зубы – действуй. Без промедления выхватывай у него из рук то, чем он резал и прижимай его к себе крепко-крепко так, чтобы он не сразу всё понял. Я так на некоторое время останавливала свою девушку. Уж не знаю, как будет с Амато, но, может, после беременности у него снова начнётся маниакальная фаза. Так что будь начеку.              – Хорошо, спасибо, – Сет хоть и обычно пытается улучшить настроение юноше, но теперь понимает, что нужно за этим присматривать чётче. Особенно тогда, когда он непонятно куда ушёл. Кстати, нужно бы проверить, где он. Может, он уже фотографируется?              

***

                    Нет. Нельзя поддаваться этому чувству хотя бы сейчас. Хоть и Амато не умеет себя поддерживать, но он вспоминает, как Сет говорил ему хорошие слова, когда юноша приходил к нему с результатами ненависти к себе. Ему просто было стыдно за то, что он совершил с собой что-то подобное. Но показывать кому-то из семьи эти раны у него и мысли не промелькало. А Сет хоть и поругает, но после всегда поддержит.              Амато глубоко вдыхает и выдыхает, изображая в своей голове выдуманные воспоминания о том, как старается сделать их детство лучше.              Вот, они ходят с ним за ручку по парку. Они уже научились ходить, хоть и делают это смешно и несуразно. Что-то хотят показать, тыкая пальчиком вперёд и глядя наверх на Амато. Может, там было что-то поистине интересное, но юноша дальше не додумал, что там может быть. Да и ситуация не подходящая для волны фантазий.              Юноша открыл глаза. Перед ним всё ещё была та фотокарточка с Адриано и мамой, но уже желания саморазрушения не возникало. Самовнушение помогает, оказывается.              Он не слышал от Адриано каких-то подробностей. Может, ему тоже было сложно говорить про маму. Надо бы его поспрашивать о разных вещах. Может, таким образом юноша узнает его получше.              – Э-э-эм, – Амато немного опешил, когда понял, что он первый задаст вопрос, – можно задать тебе вопрос?              – Спрашивай, – слегка устало ответил Адриано.              – Почему ты вообще ушёл из особняка и начал путешествовать? Тебе здесь не нравилось?              Адриано ухмыльнулся. Не то, чтобы это какой-то смешной вопрос был.              – Нет, не по этой причине. Я, на самом деле, просто не хотел участвовать во всей этой их мафии, и открыто высказывался по этому поводу. И вот, братья под покровительством отца говорили мне, что я даже маленький магазинчик не смогу содержать в этом городе. Да и сам отец не промах был: каждый раз, когда я делал что-то не так, я, оказывается, был ошибкой естественного отбора. Удивительно, что он меня не убил, а просто отпустил восвояси, когда у меня накипело от этой обстановки. Я ушёл отсюда, лишь бы их рожи не видеть. Вот, Кристиано ещё более-менее адекватен, своя голова на плечах давно имеется. А про Энрика и говорить нечего. Повторюшка.              Что-ж, теперь это многое объясняет. И теперь, оказывается, виноват, по сути, не Адриано, а дедушка. А Энрик только пародирует дедушку.              Если бы не многочисленные запреты и комендантский час, Амато бы, возможно, никогда бы и не встретился с той компанией "друзей". И никогда бы не встретился с Сетом...              – Теперь у меня есть вопрос к тебе. – сказал Адриано. – Я так подозреваю, эта беременность по залёту?              – Угу, – юноша кивнул.              – И как? Сложно?              – Очень.              – Жаль конечно тебя. И мародёр сбежал? Ну, в смысле, кто это всё натворил.              – Нет, не убежал. Он наоборот хотел создать семью, – "...просто сделал это неподходящим способом".              – Гм, всё не так плохо, как я думал. Кто будет?              – Двойня.              – За тобой, наверно, по пятам ходят, каждую слюнку за тобой подтирают. Или нет?              – Нет. Но меня хотя бы уважать пока начали.              – Кристиано и Энрик как-то поменялись? – с любопытством спрашивал Адриано, – Стали добрее?              – Кристиано... ну... более прилипчив стал. А Энрик... вообще не изменился. Он пытался сделать мне хуже несколько раз. Видимо, хотел таким образом спровоцировать выкидыш или что-то типа того...              – Это у него зависть такая. А Кристиано... – мужчина вздохнул, – Кристиано всегда нравилось таскаться с мелкими. Сначала с Энриком таскался, потом со мной, в конце концов с сыном нянчился... Кстати, ты не знаешь, что там с Виктором? Кристиано про него обычно много что рассказывает.              – Виктор... – повезло, что в этой комнате нет Апфеля. Он бы не выдержал, – он умер.              – В смысле умер? – не поверил Адриано.              – Ну, Апфель говорил, что...              – Апфель? А, муж его. Понял. Продолжай.              – Короче, Виктор что-то перевозил, то ли бриллианты, то ли сигареты, и его за этим застали Д'Анджело. Это всё, что я знаю.              – Хороший парень-то был... И будущее было. Но Кристиано поднасрал ему знатно. Естественно, отец потому что сначала в голову нам насрал. А эти двое потом эту срань в адекватные головы перекидывают.              – Угу... – не зная, как поддерживать этот разговор дальше, Амато лишь поддакнул своему отцу. Юноша как будто с обратной стороны здания зашёл, столько новой информации о семье он никогда ещё не слышал.              – Это... кстати... – внезапно замешкался Адриано, – чё-то я всё про своё болтаю. Ну ладно. Забыл сказать, что я тут побуду несколько месяцев. Может, с младенцами попробую хоть раз в жизни понянчиться, узнать, каково это. Ты не против?              – Нет, я думаю, – естественно, отказываться смысла никакого нет. Помощь с ними никогда лишней не будет. Нельзя же сразу заглянуть в будущее и узнать, через что предстоит пройти.              – Тогда ладно. Расскажи про себя хоть что-нибудь. Ну там, любимые занятия какие-нибудь есть?              – Не знаю... раньше было... Щас не могу точно сказать, есть ли оно у меня. Желания чем-то заниматься практически нет.              – Эт плохо. Ты ж не хочешь на моём месте оказаться? – это у Адриано юмор такой, или он постепенно начинает рассуждать, правильно ли он свою жизнь прожигает?              – Ну, это... Мне петь нравится.              "Вот и зачем я это ляпнул? Он же сейчас попросит меня спеть что-нибудь! А в голове никаких вариантов нет!"              – Та-а-а-ак, уже лучше. В хоре выступаешь? Или так, для души?              – Да... для души скорее, – благо, что Адриано пока не заставляет юношу петь. А то опять придётся слушать самого же себя.              Внезапно, в дверь громко начали стучать. Естественно, Амато испугался, ведь кроме его с Адриано голосов в гостиной был слышен разве что тихий ветер.              – Амато-о-о! – послышался приглушённый голос Сета за дверью, – Ты тут?              – Кто это? – сразу же задал вопрос мужчина.              – Попозже скажу, – полушёпотом ответил Адриано юноша, а потом начал громко говорить Сету с дивана, потому что подниматься с него смысла никакого не было, – Да, я тут! Но нас закрыли на ключ! Ищи Кристиано!              Ответа не послышалось. Похоже, Сет и правда пошёл искать Кристиано.              – Это... короче, это мой жених. И отец... моих... детей, – как же сложно для Амато это проговаривать вслух. Ну не может он их пока признать своими детьми. Да и уж слишком официально он как-то обозвал Сета. Хватило бы и первого предложения. Но тогда бы, естественно, возникли вопросы.              – А-а-а. Нервничает, – всё ещё поглядывая на дверь, отвечает мужчина, – ну и правильно. Пускай понервничает. За тебя.              И вот уж Амато не понял, что именно имел Адриано в виду. Мужчина – самая настоящая загадка, не иначе. И разговаривает так, что каждый раз добавляет что-то ещё к своему ответу или рассказу.              Юноша не знал, как продолжать этот диалог. Да и Адриано, видимо, уже всё для себя выяснил. Главное не говорить ему, что теперь у них будут два дедушки. Один настоящий, другой подставной.              Тишина в этот момент оказалась самым лучшим источником спокойствия. Амато вслушивался в лёгкое дуновение ветра на улице, изредка поглядывая на Адриано. А тот, кажется, впал в лёгкую дремоту. Ну и славно. Хоть с самим собой наедине побыть можно.              Всё то время, что юноша сидел до открытия двери, он не погружался в очередной раз в собственные мысли, не думал о собственном и их будущем, не продолжил обвинять себя после той фотокарточки...              Ничего. В голове пустота и звук ветра, пытающегося прорваться сквозь застеклённые двери в сад. И это было для Амато так приятно... Он закрыл глаза, полностью полагаясь на свой слух. Но и в этот раз спокойствие оказалось не таким долгим, каким юноша его ожидал. Послышался звук ключей в двери, после чего прорвался мерзотнейший голос Кристиано. Уж лучше бы в эту комнату ветер прорвался, ей богу.              – Ну-у-у, как у вас успехи? – спросил он, в надежде, что хотя бы до открытия двери запертые успели наговориться.              – Всё отлично. Мы прекрасно понимаем друг друга без слов. И мы оба хотим, чтобы ты сейчас обратно запер эту дверь, – надо же, а походу Адриано тайно работает экстрасенсом... Иначе как он угадал, о чём думает юноша?              – Замечательно! Думаю, вы достаточно обсудили друг с другом насущное. Уже нужно собираться на общую фотосессию, фотограф приехал.              

***

             И вот лучше бы Амато противился выходить из гостиной. Конечно, они с Сетом и так поддерживают тишину, если им обоим это сейчас необходимо, но там не услышишь ветра за дверьми в сад. Только дыхания друг друга. И это, по какой-то непонятной причине, Амато заставляло думать не о том, как же хорошо находиться в тишине, а о чём-то более романтичном и интимном.              Но сейчас обстановка куда хуже. Столовая превратилась в что-то вроде фотосета за 2 часа: вот и примерочная уже есть кое-какая, и красный бархатный диванчик, который выносят только на эту сраную семейную фотосессию... Да и эти студийные лампы, которые, наверно, половине населения этого особняка лицо пересветят. И посередине всей этой вакханалии стоит фотограф. Молоденький, неопытный, пытается настроить дорогущий фотоаппарат на штативе. И куда только подевался тот поседевший мужчина, которого Амато будто бы с самого рождения помнит?..              Для Апфеля, это, наверное, один из самых сложных годов фотосессии. Придётся улыбаться с натяжкой, хотя, возможно, когда финальные варианты будут показаны, на всех из них можно будет разглядеть, что улыбка неискренняя. Естественно, тяжело думать о чём-то другом, когда понимаешь, что поддержки теперь гораздо меньше. И сам молодой человек даже и представить не может, когда он наконец сам отпустит все тревоги, связанные с Виктором, и когда о нём останется ничего, кроме тёплых воспоминаний. И сына.              А для Амато этот год первый, где он будет стоять не в одиночестве. Рядом с ним будет и Сет, и Доминика... Те, кто был гораздо старше, очень удивились её возвращению. Особенно бабуля. Она хоть и призналась, что тоже недоглядела, как и в случае с Амато, но сама Доминика, кажется, на неё даже не обижается. А вот кто удивился в последнюю очередь, да и так, с натяжкой, на удивление был даже не Энрик. А Томас. Конечно, он её еле помнит, она ушла, когда он ещё только понял, что существует.              Амато заметил, что Томас в последнее время стал скомканным, и постоянно смотрел в сторону Апфеля.              "Походу, понимает, что провинился перед ним", – подумал юноша.                     Фотограф попросил всех встать на сценку с диваном, где и будет общая фотография. Голос у него мягкий, даже вежливый, в отличии от предыдущего фотографа.              – Сеньор Моретти, я заранее прошу прощения, если фотографии получатся не очень, – разговаривал он с Кристиано, пока все остальные вставали на свои места, – просто... вы сами понимаете, папа заболел...              – Non preoccuparti. Всё будет в порядке. Ты же не на весу фотоаппарат держишь, а на штативе.              "Всё будет в порядке". Тоже самое Кристиано сказал и Апфелю, когда тот поделился своими переживаниями на эту фотосессию.              

***

      – Miracolo, с нами ты не один. А вскоре уж тем более забудешь, что такое одиночество. Дай этим чувствам побушевать внутри тебя, а потом всё само успокоится. Я через это тоже прошёл.       

***

             Да, вот только как быстро мужчина прошёл через осознание потери? Как быстро он встал на ноги от постоянной, каждодневной скорби? Как быстро он перестал жить воспоминаниями, уходить в свой счастливый мир?              Слова не помогают. Советы – тоже. Возможно, это чувство никогда не пройдёт, и Апфель вполне себе оценивает такие риски. Просто оно уже будет не так заметно, как сейчас.              И теперь, когда он стоит совершенно один, позади места, где будет сидеть Кристиано, он ощущает, видит и осознаёт, насколько же теперь эта картина неполноценна. Словно кусок холста выдрали и сбежали.              Амато это тоже заметил. И он прекрасно понимает, что чувствует молодой человек. Нет рядом человека, что был способен одним лишь присутствием сделать день особеннее. Но, конечно, со стороны кажется, что Апфель уже смирился со своим положением. И это, по крайней мере для юноши, действительно достойно уважения.              Все члены семьи встали на свои места, а главные хозяева данного дома сидели на том самом красном диванчике. Слева сидел Энрик, и его поза, подобая его характеру, была строгой. За ним стояли его жена и дети. Посередине сидел Кристиано, он сидел вполне себе спокойно, даже расслабил своё лицо. За ним стояли только Апфель и Патриция. Справа сидел Адриано, и каждый раз на этой фотосессии он показывал, кто на самом деле здесь король, раскидываясь на диване и закидывая ногу на ногу. Обычно за ним стояли только Амато с бабулей, но на этот раз круг увеличился: юношу приобнимал Сет, а где-то рядом находилась и Доминика.              – Амато, не хочешь попробовать улыбнуться? – наклонившись над ухом юноши, полушёпотом спрашивал Сет.              – Сет, ты же знаешь, что я уже от этого отвык, – вздыхая, ответил Амато в полголоса.              – А ты попробуй.              "И вот зачем он так настойчиво просит меня улыбнуться..." – подумал Амато, – "Ладно, попытка – не пытка".              Юноша попытался приподнять уголки своего рта вверх, как бы изображая лёгкую улыбку. Но самому ему кажется, что он скорее не улыбается, а таким образом показывает что-то рода отвращения. Что ж... придётся такое выражение лица держать до того момента, пока фотосессия не кончится.              Сет слегка подсмотрел, получилось ли у Амато хотя бы немного улыбнуться, и результатом оказался вполне себе доволен. Он считает, что раз уж никакие случайные события не способны заставить юношу хотя бы капельку, но улыбнуться, то его нужно приучать к этому.              – Сеньорита... простите, я не знаю, как вас зовут, – говорил фотограф, – вы не могли бы выбрать более... простую позу?              Это он обращался к Доминике. Она самостоятельно выбрала для себя позу, немного сексапильную, но весьма неподходящую для данной фотосессии: она положила ладонь на затылок, подняв локоть вверх, повернулась слегка боком, закрыла один глаз, будто подмигивая, и слегка надула губы.              – А что не так-то? – как только девушка услышала просьбу фотографа, она прекратила позировать.              – Вот, вот так лучше! – не замечая вопрос Доминики, ответил фотограф, – Подвиньтесь ещё чуть-чуть налево, ближе к паре... Да, отлично, так и стойте!       Несколько минут кто-то из детей тихо, но слышно перешёптывался друг с другом, дурачась. Но эти несколько минут быстро прошли, и вновь наступила тишина. Но уже не успокаивающая, а, скорее, напрягающая.              Внутри Амато посеялось семечко сомнения. Держать слабую, но всё же фальшивую улыбку приходится ради хорошего кадра. И так каждый раз. Сначала юноше плевать на то, как будет проводиться фотосессия. Но когда настаёт тот самый момент, где строго нужно смотреть в объектив и помимо этого не изменять выражение своего лица, вот тогда-то его голова начинает тяжелеть, а сердце хочет поскорее выпрыгнуть из его груди. И Амато даже не знает, испытывает ли подобное чувство кроме него кто-то ещё, или же это наплевательское отношение передалось кому-то другому.              Вспышка. Юноша не успел одуматься, как первая фотография уже была сделана. Он только хотел расслабиться, как тут же снова был поражён короткой вспышкой. И ещё раз.              – Всё, я пока закончил, – сказал наконец фотограф, – но если все фотографии будут неудачными, то придётся вновь фотографироваться...              Амато расслабил своё лицо и почувствовал, как сильно уголки его рта устали от улыбки. Похоже, чтобы восстановиться, улыбаться надо дольше и шире.              Но о своих незначительных проблемах пришлось позабыть. Пока все постепенно уходили из зоны фотосессии, Амато всё ещё стоял на сцене, наблюдая за Апфелем. А тот просто склонил голову над тем же диваном. Один. Бабуле пришлось уйти, потому что она уже не такая стойкая, какая была раньше. Но на сцене она всегда старалась поддержать молодого человека: гладила его по спине, держала за руку, даже приобняла, чтобы ему не было так одиноко. Но это не помогло.              Амато подошёл к Апфелю, пока платформа под его ногами сильно скрипела и хрустела. Но тот даже ни на миг не повернулся, чтобы проверить, кто идёт. Как будто он уже знает, что это будет юноша.              – Ты как? – мешкаясь, спрашивал он, – Всё путём?              Времени для подбора подходящих слов недостаточно, чтобы сказать что-то более стоящее.              – Путём, – вздохнул Апфель, – всё точно путём...              Его голос звучал тихо и печально. Эти несколько минут он сдерживал две вещи: свои слёзы и самого себя, чтобы не бросить всё и уйти куда глаза глядят.              А теперь... нет даже чувства горя. Просто опустошённое пространство, в котором нет даже места для слёз. Чувство дежа вю поразило Апфеля, ведь он точно помнит, когда ощущал подобное. На похоронах Виктора.              – Это самое... Только не грусти. Я понимаю, что тебе сложно, но не грусти. Я... я буду рядом, – Амато положил ладонь на плечо Апфеля. Он знает, что это не поможет, но это даёт ему надежду.              Апфель усмехнулся.              – Мы теперь поменялись местами.              А ведь и верно. Этот год будет особенным для них по-своему. Только если для одного это рождение веры и надежды на будущее, то для второго – осознание, что как прежде уже не будет никогда.              Амато понимает, что сейчас говорить слова поддержки излишне. Но по-другому никак нельзя. Был бы он сейчас в своём комбинезоне, может, дал бы одну из конфет.              – Но мы поменялись не навсегда же.              Апфель только этот год будет один. Чувство потери близкого человека для него оказалась гораздо выше, чем чувство радости и детской воодушевлённости; осознания, что у тебя скоро будет ребёнок.              – Ты представь... э-э-э, ну... что твой... ребёнок, он... ну, перерождение Виктора, – эта идея кажется Амато весьма глупой. Но не то, чтобы самой бредовой.              Молодой человек спокойно улыбнулся. Это вновь заставило напомнить, ради чего он хочет и будет жить. В последнее время он просто привык к тому, что у него есть своеобразный "лишний груз". Даже перестал обращать внимания на всеразличные движения и пинки. Будто это уже что-то привычное, ординарное. Но благодаря Амато это теперь не просто "груз", который придётся носить ещё пару месяцев.              "Это – Габриэль, мой сын."              Апфель, подняв голову, развернулся к Амато и легко поцеловал лоб, держа ладони на его щеках. Юноша не понял, с чего бы его целовать, но подумал, что, возможно, подал хорошую идею молодому человеку.              Несколько секунд Апфель, вдыхая побольше воздуха в свои лёгкие, смотрел прямо на Амато. Тот лишь наклонил слегка свою голову вниз, показывая свои непонимающие тёмно-синие глаза. В тот момент казалось, что юноша был единственным спасителем его изнурительно долгого и утомляющего депрессивного периода.              – ...Ладно, – на выдохе говорил Апфель, – нам пора готовиться к нашим фотосессиям. Я пойду первым.              

***

             И вот, спустя десять минут, Апфель уже стоял в примерочной, пытаясь застегнуть на себе облегающее чёрное платье. Кристиано как всегда выбирает только то, что сядет как в облипку и будет подчёркивать все достоинства и недостатки фигуры. Он любит такое.              Апфель только успел надеть на себя чёрные, тонкие, бархатные перчатки, жемчужный браслет и то самое платье, но пока не полностью. Мало того, что руки кажутся короче, чем обычно, так ещё и сама застёжка какая-то дурацкая. Как только он не пыхтел, какие звуки он только не издавал, а всё было без толку. В последний момент он отдышался, уже думая об очередной попытке застегнуть платье, как вдруг он услышал сзади знакомый голос:              – Тебе помочь? – Томас. Он изначально остался в столовой, потому что не знал, куда себя деть. Но Апфель-то знает, что на самом деле он хотел посмотреть на него. А потом уже, наверно, после фотосессии попытаться помириться.              – Да, – ответил молодой человек, – проходи.              Сейчас чисто нынешнее беспомощное положение не позволяет отказаться от предложения. Расстёгнутая спина, усталые руки от непрерывного напряжения, и застёжка, застрявшая где-то на одном месте.              В примерочную вошёл Томас. Для семейной фотосессии он был одет... слишком официально: модный костюм, состоящий из пиджака, рубашки и брюк, тоже сидел на нём почти как влитой; лакированные чёрные туфли; и как десерт – галстук, которые, Томас, в прочем-то, надевать не очень и любит. Естественно, так одеться его заставил отец. Он тайно презирал тех, кто недостаточно хорошо относился к фотосессии в плане дресс-кода. А за что он людей не презирает вообще?              Несколько секунд Томас стоял в ступоре, пока Апфель пытался смотреть куда угодно, но только не на зеркало. Справа от зеркала висело ещё два наряда: это платье, но уже другого размера, на Амато, и очередной костюм, видимо, для Сета. Слева стоял небольшой столик с подносом, на котором были всеразличные жемчужные украшения: бусы, браслеты, серьги, кольца... Всё, что вы, возможно, представите, будет находиться на одном этом подносе.              Томас слегка повертел головой, заставляя себя прийти в реальность. Конечно, он мечтал о том, чтобы Апфель как можно чаще носил подобные платья. Чтобы наслаждаться каждой деталью его фигуры, которая, по мнению самого Томаса, стала только лучше за счёт беременности. Как его бёдра постепенно всё больше округляются, как его спина выглядит более гладкой, чем раньше, а его плечи... Его плечи, пропитанные запахом миндаля с молоком, так притягивают к себе, так хочется их целовать...              Только о теле Томас думал, пока аккуратно застёгивал платье сзади. И каждый шаг этой застёжки заставлял думать лишь о своих любовных фантазиях, которым никогда не сбыться... Как парень целует ему ноги, живот, руки, как приятно ласкает его тело, прогибающееся под ним, как слышит его громкие возбуждающие стоны... Только бы Апфель сейчас не повернулся и не посмотрел Томасу прямо в глаза. Или вниз, на штаны.              Как только Апфель почувствовал, что платье застегнулось, он тут же начал искать на том подносе жемчужные бусы, слегка нагнувшись. Ах, какая же у него аппетитная попа, какая же она с виду мягкая, так и хочется к ней притронуться!.. Как же хочется ощутить его изнутри, узнать, каково это!              Но Томас вовремя останавливает себя, в который раз осознавая, что сейчас самое неподходящее для этого время. Может, как-нибудь потом выкроить время для того, чтобы признаться во всех своих чувствах...              Как только Апфель нашёл бусы, он надел их на свою шею, показывая парню обратную сторону.                     – Поможешь? – спросил молодой человек.              – Да, конечно, – ответил Томас и тут же же начал пытаться застегнуть уже и бусы.              Апфель посмотрел в зеркало, увидев, что у Томаса проявился лёгкий румянец. Это заставило молодого человека насторожиться, хотя пока парень ничего плохого и не делал. Только пока.              Как только бусы были застёгнуты, тоже с таким же трудом, с каким Апфель пытался застегнуть платье, сам молодой человек начал поправлять их, про себя думая, стоит ли добавить что-то ещё в этот элегантный образ.              – Спасибо, – между делом поблагодарил Апфель Томаса. Но тот пока не сильно собирался уходить из примерочной. Всё что-то мешкался, смотрел куда-то вниз, возможно, разглядывал лабутены, и стоял с всё таким же покрасневшим лицом.              – Это... – всё-таки додумался что-то сказать парень, – Прости меня, пожалуйста. За моё поведение все эти месяцы. Просто... смерть сестры сильно подкосила меня, да и, ты понимаешь, Кристиано сам наставил меня отвечать за тебя.              Конечно, Апфель в курсе, что Кристиано хочет любой ценой защитить его от всех напастей. Но почему Томас извиняется... сейчас? Когда, казалось бы, их дружеские отношения уже находятся на грани? Так и ещё в такой неудобной обстановке?              – Томас, я на тебя, в общем-то, не в обиде. И я понимаю тебя, потому что в моей голове до сих пор какая-то неразборчивая каша. Но ты сам должен понимать, что натворил, – Апфель не хочет напоминать Томасу те слова про его ребёнка, что он наговорил, будучи в пьяном угаре. Он и сам, наверное, уже не помнит, что тогда сказал.              Томас тяжело вздохнул.              – Мне уже ставят капельницы, чтобы я не пил. Вроде, помогает.                     Слава богу, что хоть кто-то додумался спасать парня из плачевной ситуации. Скорее всего, это Энрик спохватился. Не хватало ему ещё, чтобы и его старший сын упал в бездну человеческого сознания. Да и Кристиано не хочет подручника, который бутылку алкоголя в руках держит крепче, чем оружие.              Где-то минуту они молчали, смотря на друг друга в зеркало. Под глазами Тома уже проглядывались тёмные синяки от недосыпа. Или от бесконечного трепания собственных нервов. Кто знает, о чём он там думает...              Молчанку прервать решил Апфель, развернувшись в сторону выхода из примерочной и сказав, что ему уже пора выходить.              Дальше он направился к столику визажиста. Специально для этой фотосессии Кристиано нанял хорошего визажиста, который макияжем подчеркнул строгость наряда: тёмная красная помада, аккуратная дымка теней на глазах, и легко подчёркнутые скулы с помощью румян. Томас же как обычно наблюдал за процессом откуда-то сзади. Он даже не попытает свою удачу, не спросит, хочет ли Апфель сфотографироваться вдвоём. Потому что ответ донельзя очевидный, а разочаровывать себя вдвойне будет унизительным занятием.              Далее Апфель встал на белый подиум, специально приготовленный, опять же, для данной фотосессии. Вокруг него находились такие же белые панели, имитирующие фотостудию.              Во время самой фотосессии молодой человек слушал только фотографа: куда подвинуться и в какую позу встать. Благо, позы не были вульгарными, а лишь показывали лёгкую эстетику нуара. К сожалению, без тонких длинных сигар и известных теней от жалюзи.              Иногда для поз приносили какие-то объекты, будь то стул или стол... Апфелю даже понравилось экспериментировать и предлагать фотографу собственные позы, да и сама фотосессия действовала весьма успокаивающе.              Снимать платье и бусы снова помогал Томас. Но на этот раз он не проронил ни слова. Похоже, ему хватило процесса фотографирования, чтобы порадовать самого себя.              Домашняя одежда после платья казалась чем-то божественным. Апфель еле-еле ходил в нём, так ещё и в лабутенах... Он в принципе уже отвык ходить в обуви на высоких каблуках.              Как только он вышел из столовой вместе с Томасом, он увидел рядом с дверьми Амато, смотрящего что-то в телефоне.                     – Что смотришь? – поинтересовался молодой человек, краем глаза заглядывая в телефон. Он не совсем разобрался, что там было, но видел какие-то картинки.              Юноша слегка дёрнулся, когда услышал голос Апфеля.              – Да так, настроить себя пытаюсь... Там было сложно?              – Не переживай, там вообще ничего сложного нет. Главное, Сета с собой возьми, я в раздевалке костюм лишний увидел.              – Ну хоть одному фоткаться не придётся, – Амато закрыл вкладку с фотографиями и начал строчить Сету, чтоб тот спустился вниз. Сил подниматься обратно в комнату уже нет.              

***

                    Амато быстро зашёл в примерочную, пока Сет о чём-то болтал с фотографом. На глаза в первую очередь попалось платье. Ох, как же Амато ненавидит платья. Особенно облегающие. Сразу видно того, кто это платье подбирал.              "Что-ж, видимо, выбора у меня как всегда нет. Придётся переодеться в... это. Либо отдать это Сету, а себе забрать костюм", – думал Амато с разочарованным лицом, пока рассматривал висящее платье.              После рассмотра платья, юноша снял его и начал надевать его на себя, но остановился на уровне бёдер и стал смотреть на себя в зеркало. И как только он увидел себя, сразу подумал, что с этим пристрастием к сладкому слишком много себе позволил.              "Мои ляжки уже будто не сто, а тысяча ос ужалило", – с обидой на самого себя думал Амато, продолжая надевать платье.              Произошла абсолютно такая же ситуация, какая была и с Апфелем. Тоже требовалась помощь с застёжкой. Но юноша сейчас не настолько упорный, чтобы безрезультатно пытаться её застегнуть самому. И как только он подумал о том, что ему бы потребовалась помощь, через плотную штору примерочной он услышал голос Сета:              – Ты готов?              – Не-а. Помоги мне, пожалуйста.              Парень зашёл в примерочную и, даже не взглянув на юношу через зеркало, начал застёгивать платье. Получалось у него слишком прерывисто и резко, из-за чего Амато даже шёпотом проругался на него.              – Прости. Тут застёжка какая-то дурацкая, – и вновь неаккуратно двинул вверх после этих слов.                     Пока Сет разбирался с застёжкой, юноша вновь решил взглянуть на себя через зеркало. Было ощущение, что стоило остановиться ещё тогда, когда он в первый раз также решил себя осмотреть. Это платье, было, конечно, очень отвратительным, но более отвратным, по мнению Амато, было его внешнее состояние. Раньше на своё тело было смотреть... терпимо. А теперь юноша печально вздыхает, зная, что примерно таким он останется на всю жизнь. Сет услышал его вздох. С этого дня он будет начеку, лишь бы Амато не сотворил с собой что-нибудь ужасное.              – Что такое? – спросил Сет.              – Да просто... – Амато снова вздохнул, – Ну, если смотреть на меня в этом платье спереди, то ещё, так уж и быть, нормально, а вот если я буду фоткаться боком...              – Амато, перестань себя накручивать, – ответил Сет серьёзным тоном. Эти накручивания сейчас как бельмо на глазу, особенно, когда занимаешься очень важным делом: застёгиванием платья.              Очевидно, юноша такого ответа не ожидал. И обиделся. Отвернул взгляд от зеркала, начиная смотреть на поднос с жемчужными украшениями. Тут и как раз платье застегнулось.              – Вот, теперь порядок. – похвалил себя Сет, пригладив спину Амато, – Амато, прекрати, правда. Я сколько раз говорил, что ты лишь преувеличиваешь.              – Да так и скажи, что ты меня разлюбил, – гормоны вновь взяли над разумом контроль. Амато это осознание взбесило, и он тихо рыкнул, так ругая самого себя.              – Не говори так. – спустя несколько секунд тишины начал говорить Сет. Он прекрасно понимает, что юноше стыдно за свои необдуманные слова, – Амато, ты не бегемот, не корова, не свинья, или каким животным там ты ещё себя представляешь. Я тебя люблю и таким, – и парень аккуратно поцеловал шею юноше, ожидая хоть какого-то ответа.              Но Амато не ответил. Он-то уже давно знает, что Сет сильно его любит. Ему не нужны повторы его преданности и верности. Юноше сейчас необходимо, чтобы хоть какой-нибудь голос в его голове отрицал, что он выглядит ужасно. Но его нет. Амато сам не верит в то, что когда-нибудь сможет понравиться самому себе. И именно это его сейчас медленно подбивает. Именно из-за этого теряется желание идти фотографироваться. Ему хотелось закричать, чтобы хоть кто-нибудь сказал даже самый стандартный комплимент, но он и сам понимал, что это будет уже слишком.              – Будешь выбирать украшения? – голос Сета достал Амато из его очередного самокопания, – Или тебе не хочется?              – Оставлю этот выбор на тебя, – склонив взгляд вниз, решил юноша.              Под комбинезоном живот выглядел не так инородно и чуждо, как сейчас, под этим платьем. Но их он за это теперь винить не может. Не на кого больше сваливать эту ненужную вину. А хотя...              "Может, это Адриано во всём виноват. Наговорил мне всякой хрени, а я теперь с кислой миной ходить буду целый день", – Амато наблюдал за тем, как Сет копошился в украшениях, – "Да-а-а... Не очень удачная мысль."              Даже эта слабая попытка в поддержку самого себя сейчас превратилась в прах. Всё же, самым виноватым во всех проблемах Амато считает себя.              – Смотри, – парень стал показывать юноше жемчужное колье-коллар, – наденешь такое?              – Ладно, – невпопад ответил Амато.              Сет снова встал за спину Амато и начал надевать колье-коллар. Сразу же почувствовался лёгкий холодок на всей шее, из-за чего юноше пришлось поднять подбородок выше и нервно сглотнуть. Главное, чтоб это колье сейчас не задушило его насмерть. Иначе это будет самая уморительная смерть за всю историю династии Моретти.              Как только Сет надел на шею Амато украшение, тот сразу же увидел на подносе с виду тяжёлые серьги из... неудивительно, жемчужин и поднёс их к своим ушам, примеряя.              – Хочешь проколоть себе уши в будущем? – спросил парень, наблюдая за тем, как юноша слегка поворачивается в стороны и вновь разглядывает себя.              – Нет, – Амато положил серьги обратно на место, – обойдусь каким-нибудь маленьким пирсингом. Может, вот здесь проколю. – пальцем он показал левое крыло своего носа, – Ладно, я лучше выйду, не хочу больше тут находиться.              Наконец-то Амато вышел из этой тупой примерочной с его тупым полноразмерным зеркалом, отдав Сету пространство, чтобы теперь уже он переоделся. Именно поэтому у юноши в комнате стоит только настольное зеркало.              Впереди стоял столик визажиста, через который Амато ну никак не мог пройти мимо. Потому что сам визажист настоял на том, чтобы юноша присел за него.              "Ну ладно", – думал юноша, смотря на многочисленную косметику и инструменты для её нанесения на лицо, – "хотя бы мою рожу с синяками от недосыпа макияж перекроет".              Везде нужно искать свои плюсы.              Макияж почти такой же, какой был и у Апфеля. Конечно, идентичную копию сделать вряд ли получится даже у самого опытного визажиста.              Амато, так уж и быть, всё-таки решил снова взглянуть на себя в зеркало после двух предательств предыдущего. Он сначала себя даже не узнал: сильно испугался, подумав, что, наверно, это теперь не его тело и лицо. А потом посмотрел вниз.              Этот макияж сделал из него как будто другого человека. У юноши как такового макияжа никогда не было, потому что кроме пары-тройки лаков для губ у него ничего не имелось. А тут он видит лишь малую часть того, что можно с собой сотворить с помощью косметики. У Амато даже слегка поднялось настроение, когда он не увидел своих синяков под глазами.              – Амато-о, – звал обратно в примерочную Сет, – зайди, пожалуйста.              Юноша, естественно, не мог оставить сейчас Сета в беде. Он снова прошёл через штору, увидев парня уже в костюме. Ничего удивительного, это просто чёрный костюм с вертикальными полосками. И с развязанным галстуком-бабочкой на шее.              – Ты умеешь галстуки завязывать? – неиронично спрашивал Сет.              – Ты б ещё спросил, умею ли я дома строить. Давай я это просто сниму, – и Амато потянул за край галстук-бабочки вниз, а потом положил на стул, где висела их вся домашняя одежда. Да, было ощущение, что чего-то не хватало, но у юноши не было желания и стремления выходить из столовой в таком виде и искать человека, умеющего завязывать галстуки. Ещё детей пугать не хватало.              – Ну, как? – Амато прикосновениями осматривал костюм, – Нормально сидит?              – Да вроде неплохо, – пожал плечами Сет, – хотя, я же костюмы уже носил.                     Юноша недовольно фыркнул носом, когда услышал такой ответ. Он вновь был разочарован, немного завидуя Сету.              – Да ладно, Амато! – обратил внимание на погрустневшее лицо юноши, – Ты это платье один раз поносишь и больше не увидишь.              – Но оно...              – Облегающее? Да. – перебил Сет, – Тебе неприятно, я знаю. Но я постараюсь сделать так, чтобы ты на момент фотосессии вообще забыл об этом. Ты ведь всё равно не хочешь, чтобы фотки плохими получились.              Откуда он об этом так хорошо знает? Амато и правда не нравилось, когда фотографии с ним получаются неудачные, и всегда просил переснять. Но фотографии с Сетом всегда хорошо получались с первого раза.              – ...Пойдём, – юноша не хотел как-либо сейчас обсуждать его состояние. К тому же, фотограф уже, наверно, их заждался, пока они там наговорятся.              Выйдя из примерочной вдвоём, Сет взял за руку Амато. Тот хоть и ответил тем же, но выглядел теперь словно отстранённо. Будто он не хотел, чтобы парень вновь его поддерживал, как это происходит всегда.              Амато начинает уставать от постоянной поддержки Сета, но этим он не может понять сам себя. Понимая, что поддержка сейчас как никогда необходима, он вынужденно терпит все эти позитивные высказывания. Но в голове, почему-то, теперь каждый раз проносится мысль, что лучше бы Сет смолчал, нежели чем пытался что-то вразумить. С другой стороны, голос Сета теперь вытаскивает его из долгих раздумий на тему будущей жизни, воспитания... Мысли, получится ли сделать себя весомой личностью, когда твоя жизнь будет отдана твоим..? Амато не в силах даже в своей голове произнести это слово. Хотя осознаёт, что надо привыкать к будущему устрою жизни.              От такой внезапной думы про них юноша прикоснулся к животу, намеренно подумав, не жмёт ли им это платье. А то вдруг они отвыкли от комфортного и просторного комбинезона.              Встали они вместе на тот же белый подиум. Амато до первых указаний фотографа смотрел Сету куда-то в грудь.              Сет же искренне не понимал, что вообще начало происходить с Амато. Вроде же всё было мирно, спокойно... Казалось, что с колонией и судом юноша хотя бы на месяц забудет о своих личных проблемах, но прошло всего две недели и вот, он вновь на том же месте, на котором был изначально. Будто ничего не произошло.              Можно было бы всё спихнуть на гормоны, но нет. Амато сам, когда нужно, признаётся в том, что отвечает или что-то делает из-за эмоций и гормонов. Иногда, как сегодня, он даже ругает себя за внезапные ответы и действия. Это не гормоны. Это уже что-то глубже.              Сет слегка потрогал лоб Амато, думая, что ему сегодня просто нездоровится, но... нет. И на болезнь это не скинуть. Правда, что-то намного глубже обычных причин.              Разбираться сейчас в этом времени нет. Да и сейчас фотосессия, а не посиделки в комнате.              Все позы на этот раз в фотосессии были парными. Тоже с ноткой нуара. Будто Сет – тайный шпион, а Амато пытается его раскусить. Для некоторых поз, как было и у Апфеля, требовались какие-то случайные предметы.              Не сказать, что Амато всё это действо как-то расслабляло. Но своеобразный "кайф" он от этого получил, будучи рядом с Сетом. Даже сама фотосессия для него прошла как-то подозрительно быстро.              Сету же просто понравилось. Он чувствовал, как ему было интересно поучаствовать в подобном. В последний раз он так торжественно фотографировался только на школьный альбом в честь выпускного.              Как только фотограф намекнул, что фотосессия окончена, Амато уже хотел сойти с подиума, взяв снова за руку Сета, но тот... никуда не хотел идти. Почему?              – Тебе понравилось? – в первую очередь спросил Сет.              – Ну-у-у, я бы не сказал, что это мне прямо понравилось... Это было даже, наверно, весело? Я не знаю. Опять смешанные чувства. Эх, ты же знаешь, у меня с выражением чувств всё плохо. Особенно с позитивными, – юноша поджал губы в расстерянности.              – Я поэтому и спросил, – улыбнулся парень.              Хотел бы Амато улыбнуться в ответ, да только сил хватило ещё на общей фотосессии. Хорошо, хоть Сет сейчас не просит снова это сделать.              Сет мягко приподнял пальцами подбородок Амато, захотев снова взглянуть на это смущённое лицо. И пусть макияж прикроет даже самые незначительные изменения в эмоции, глаза всё равно скажут если не всё, то хотя бы многое. И парень снова видел через них что-то по-детски искреннее, что-то, что не поддаётся описанию. И они смотрели на него в ответ. А потом... Сет сам не понял, что его сподвигло на это, но он начал целовать юношу прямо в губы.              Этот поцелуй казался для Амато долгим, но таким желанным... Он знал, что помада оставит на его губах тёмный след, но он этого не боялся, наоборот, он хотел, чтобы этот след остался. Хотя бы на пару минут, перед тем как парень потом смоет его.              Они вдвоём уже забыли о том, что вокруг них ещё что-то есть. Какое-то пространство. Какая-то поверхность. Они видели перед собой только друг друга, и больше никого.              Внезапно, края их глаз увидели белый мерцающий свет и звук фотоаппарата, снявшего их поцелуй. Сет и Амато обернулись в его сторону, там же, где стоял фотограф.                     – Простите, – говорил громким шёпотом он, – это был очень красивый момент, чтобы его не заснять.              Парень посмеялся. Отчасти и из-за того, что он сам забыл, что это всё произошло наяву, а не в его мечтах.              – Ладно, – говорил Сет, уже отсмеявшись, – нам надо переодеваться. Видишь, Амато, ничего плохого ведь за время фотосессии не случилось.              Юноша смолчал. Он был согласен с Сетом, но говорить это вслух у него не было сил. Снова поджал губы.              

***

                    – Как у тебя всё прошло? – спрашивал Апфель юношу, растирая ему по щеке крем для лица, – Надеюсь, без неприятностей?              Амато вновь пришёл в комнату молодого человека, чтобы обсудить сегодняшний день. И как обычно, Апфель ему помогает следить за своей кожей. А то он даже лосьонами не пользуется.              – Да нормально всё было, – на лбу Амато была косметическая повязка. Апфель её никогда и не надевал, потому что ему достаточно было забрать волосы в хвост, чтобы они не мешались. А вот у Амато сквозь краску снова начала показываться чёрная макушка. Да и волосы за несколько месяцев достаточно отросли... Но у юноши не было желания идти в парикмахерскую. Ему было комфортно и так, – А у тебя-то как прошло? Ты ничего мне не сказал тогда, возле двери...              Апфель вздохнул. То ли от досады, то ли от прерванного спокойствия.              – В целом, неплохо... – "...но с Виктором было бы лучше". Апфель не стал так говорить лишь потому, что не хочет слышать очередной поток мыслей от Амато насчёт его скорби. Юношу с каждым разом это начинает надоедать всё больше, и он это как всегда открыто высказывает. Поэтому молодой человек предпочитает молчать. Но по взгляду Амато он понимает, что тот и так всё понял, – Амато, не поверишь, я впервые по-настоящему расслабился за столько дней. Не смотри на меня так. Хочешь, дам тебе крем от растяжек на животе? – Апфель достал с тумбочки крем от растяжек.              – Он мне не поможет, – вздыхал Амато, но крем всё-таки взял. Хоть какое-то будет занятие помимо лежания на кровати, – кстати, Адриано... ну, то есть мой отец, останется на несколько месяцев в особняке.              – Надо же, – удивился Апфель, – а почему?              – Не знаю. Спросил только, не против ли я, если он попробует с ними понянчиться.              Юноша решил глянуть, сколько времени, и посмотрел на часы над кроватью Апфеля. Ох, ещё только шесть часов вечера, а на улице уже беспроглядно темно.              Тут он и вовремя вспомнил, что через две недели... его день рождения. Его совершеннолетие. И это, наверное, самая важная черта его жизненного пути. Самое главное – дожить до этого дня.              "Кристиано, наверное, всем родственникам приглашения напишет... и не только им. Мыслит, как старый дед", – думал Амато.                     На его день рождения съезжались чуть ли не все люди, которых Кристиано знает и помнит. И он с самого детства понимал, что эта толпа приходила не чтобы поздравить, а чтобы нажраться, как в последний раз. Подарки ему почти никто не дарил, кроме бабули и пары родственников. Вроде бы, даже Апфель, будучи на его днях рождения, что-то ему дарил. Из художественных принадлежностей. Но теперь они все лежат в одном из глубоких ящиков, которые бы следовало разобрать.              Этот день рождения Амато хочет отметить со своей семьёй. Не с троюродными дядями и тётями из не-пойми-откуда, не с закадычными собутыльниками Кристиано, не с ворчливым Фернандо... С теми, кто каждый день живёт вместе с ним: с маленькими, что часто плетутся у его ног, с приставучим донельзя Кристиано, с бабулей, с Софией, с Томасом... да даже Энрика он готов в этот день потерпеть, лишь бы всё прошло без ужасного столпотворения. Хотя, Энрик, наверно, даже участвовать в его дне рождении не захочет. Он никогда не участвовал, даже под предлогом еды или выпивки.              Апфель тоже думал о своём. О скорби, которая уже конкретно заколебала даже его самого. Но отпускать так больно, так ужасно. Он хочет отпустить, но не может. Боится, что он таким образом предаст Виктора, всё то, что он для него сделал. А если появится сын?.. Как скрывать свою тревогу и печаль потом, когда он вырастет?              Скорбь превратится в самоунижение. Она будет становиться настолько невыносимой, что из-за неё, возможно, Апфель не захочет жить. А сам молодой человек не хочет, чтобы произошёл такой исход его жизни. Он всё ещё хочет любить, радоваться, получать удовольствие от каждого дня, каждого момента рядом со своим ребёнком. Хочет научить его тому же, чему научился и он сам: готовить, кататься на велосипеде, ловить ненадолго бабочек в банку...              Апфель вспомнил, что в особняке ещё осталась комната Виктора. Она не тронута лишь потому, что сам Кристиано запретил что-либо с ней делать. Но и никому не давал заходить туда, кроме горничных. Молодой человек не знает, заходил ли сам мужчина туда, чтобы погрузиться в воспоминания, но тот ему в самом начале прибытия в особняк говорил, что ключ от комнаты у него. И если что-то будет нужно, то Апфель всегда может попросить этот ключ.              Апфель хочет отнести оставшуюся одежду Виктора обратно в его комнату. Всё равно он её не носит, а она висит мёртвым грузом в этом шкафу. Даже запах чёрного кофе исчез на ней за несколько месяцев пребывания там. Фотографии же молодой человек хочет оставить. Они ничего негативного теперь не делают, даже наоборот, придают сил жить.              Самое главное – он хочет отпустить. Не забыть Виктора, не найти другого спутника своей жизни, не засовывать накопившиеся чувства в самые дальние уголки своего сознания. Просто отпустить, оставить лишь греющие душу воспоминания. И наконец начать новую жизнь, опираясь на старую.              

***

                    – Вот такие дела, – подытожил Амато, разговаривая по телефону с Торе, пока покусывал холодный шоколад. Как и было в разговоре с Михелем, юноша видел лицо своего собеседника. Из изменений юноша заметил, что Торе стал выглядеть как будто бы мягче. Значит, что-то в колонии точно произошло.              – Охренительно. Даже у меня никогда подобного не было. Хотя в детстве меня тоже часто фоткали, но это только потому, что я тогда был маленьким, пухлым и щекастым. Ну и милым, наверное. А с чего такая щедрость аж на две фотосессии?              – Ну, одну мы проводим каждый год. Традиция такая. Вторую уже мой дядя подготовил, потому что наши беременности надо запечатлеть разом. Так, теперь ты давай рассказывай, что у вас в колонии произошло! Я устал языком чесать.              – Да по сравнению с твоими похождениями у нас по новостям, наверно, всё приземлённо. Хотя они все хорошие. Начну, пожалуй, с себя: мы с Эльвистро встречаться начали.              – Эльвистро? Это полное имя у Эла?              – Ага. Его папа любил раньше слушать Элвиса Пресли.              – Я не виноват в этом! – послышался откуда-то голос Эла.              Торе посмеялся, чуть наклонив голову вниз.              – Ну, что же, я вас поздравляю! – сказал Амато. Он правда, очень был рад за то, что Торе теперь выглядит гораздо счастливее.              – Спасибо. Ладно, вторая новость тоже очень важная. Клыка переводят в тюрьму, в одиночную камеру. Там-то за ним о-о-очень пристально будут следить.              – Наконец-то.              Хоть где-то справедливость восторжествовала.              – Это всё потому, что Михель заявление написал. Эта история ещё и СМИ привлекла, его отец постарался.              – А что там с его ребёнком?              – На поправку идёт. Михель даже фотку отправил, где она в боксе лежит. Почти без трубок, представь? Кстати, он назвал малышку Розой. Красивое имя.              На самом деле, со стороны Михеля это достаточно храбрый поступок. Воспитывать ребёнка, появившегося от насильника. Но Амато слегка взгрустнул, когда услышал, что это девочка. Сам хотел, чтобы у него была девочка, но в итоге не получил ни одной.              – А ты своим-то имена дал? Или вообще пока не задумывался? – с интересом спрашивал Торе.              – Да... Дал, конечно. Но одно имя очень тупое. Жених сказал "скажи хотя бы две буквы", ну я и сказал. Второго уже он назвал. Шу и Данте.              – Шу... ты шикнул на жениха, что ли? – Торе заулыбался.              – Да нет, понимаешь, я эти буковки даже у себя в голове перебирал!.. Так, у тебя новости ещё какие-нибудь остались?              – Да ещё только то, что того начальника собираются с его места выпроводить. Типа достаточно место нагрел, ничего не сделал, вот и заменить хотят. Ну и скатертью ему дорога. Не велика потеря.              Жизнь становится... сравнительно лучше в этот год. Предыдущие мало чем запоминались. Дни, а то и месяца, растягивались и длились так, словно Амато десять лет из особняка не выпускали. Всё было так медленно, так противно размеренно, что от постоянной скуки начинало даже тошнить. Этот же год запомнился многим. И негативными событиями, и позитивными. И следующий год будет такой же... И последующий... С ними потом на одном месте вряд ли усидишь.              Юноша прикоснулся к животу. Касаться было мягко и приятно, потому что он сейчас сидел в своём уже полюбившемся комбинезоне. Мех приятно ощущается на кончиках пальцев. Амато любит иногда разглаживать его в разные стороны. Это его успокаивает.              

"Шу и Данте... И правда, я, по сравнению с Сетом, такое глупое имя придумал. Но ничего уже не поделаешь."