Курс звездолёта

я вернусь сквозь мириады снов к тебе раненой птицей.

Лёва нежно касается чужой щеки тыльной стороной указательного пальца, задирая голову кверху. С окна сквозь тонкую ткань полупрозрачной тюли льётся солнечный свет. За нею, на подоконнике, сидит, притаившись, чёрно-белый кот. Снуми отбрасывает тень на кровать, по которой, словно волнами, проходятся холмики плохо расстеленного постельного белья. Они с Котляровым уже всё давно скомкали своими бренными телами. — Не хочешь поменять направление своего звездолёта? — тихо спрашивает Володя, проходясь худыми длинными пальцами по волосам цвета выжженной ржи. На солнце они отливали золотом, напоминали распустившиеся шапочки одуванчиков, а пахли цедрой лимона — Володя знает, потому что уже ни раз зарывался носом в копну светлых волос при случае. Лёва всегда пахнет вкусно; летом, свободой и всякими цитрусовыми. — Это в какие дали? — усмехается Сазонов, а после прикрывает глаза — ресницы у него вспыхивают и сияют на свету, — и улыбается, поджимая губы. Тянется, как кот — сразу понятно, почему так их любит, — навстречу Володиным рукам. Он сам рядом со Снуми и Бусей выглядит как третий; только не чёрно-белый, а рыжий. Яркий-яркий и уютный. Иногда Котлярову кажется — вот-вот да и замурчит. — В Дубну. Или Москву. Не на денёк и не на недельку. Месяцок хотя бы. — Кто-то говорил мне, что его более чем устраивает Петергоф. — Лёва забавно морщит нос, не открывая глаз. По векам его скользят синеватые всполохи вен, а ресницы чуть подрагивают. Володя отводит взгляд. — Устраивает. Ты мне тут всё показал — я тоже хочу. Сазонов шевелится на своём месте, переворачиваясь на живот и, чуть щурясь, поднимает на Котлярова взгляд. На лицо того падает отсвет — и делает немного инопланетную внешность ещё более вычурной благодаря светящимся глазам. Лёву всю жизнь тянет на что-то инопланетное и космическое. — Для этого необязательно менять курс направления. — Вот как? — Абсолютно. — парень чуть улыбается, поднимает отброшенную Володей руку и кладёт её обратно себе на макушку, намекая на продолжение поглаживаний. Ну точно кот. Котляров послушно зарывается пальцами в чужих волосах. — Это будет по пути, я думаю. — Ну, раз по пути... На постель к ним запрыгивает кошка. Она вопросительно смотрит на Володю, будто недоумевает, почему гладят здесь не её, а после самоуверенно шагает по краю поближе к двоим. Котляров посмеивается. — Так странно. Я у тебя дома чувствую себя так, будто... — он затихает, пытаясь подобрать правильные слова. Сазонов не торопит и молча ждёт продолжения; Буся перепрыгивает через Володю и утыкается головой хозяину в плечо. Лёва вытягивает руку и поглаживает ту под грудкой, не меняя положения. — ...будто попадаю в другое измерение. В котором всё всегда тихо, спокойно и нет места никаким неприятностям. — Я твой космос, а ты — моё море. — цитирует в ответ Сазонов «Сны про бесконечность». Котляров мотает головой, снова смеётся и откидывается на спинку постели. — Нет, Лёв. Ты пшеничное поле. Далеко-далеко простирающееся. — Значит, космос — это ты. — легко соглашается парень. — А море? — спрашивает Володя и закусывает губу, наблюдая за чуть посерьёзневшим Сазоновым. С ним так частенько — о метафорах, символизме и тайных смыслах он мог думать бесконечно долго, размусоливая каждую деталь до абсурдности. Лёва неубиваемый романтик. — Космос тебе подходит больше. — после долгих размышлений медленно выдаёт он. — Почему? — кошка мурлычет, как паравоз, и переключается с хозяина на Котлярова, упёрто ластясь тому под локоть. Володя поправляет копну Лёвиных волос и убирает руку, чтобы погладить Буську. — Ты не от мира сего. Вот и не похож на наше, привычное, море. Котляров выдерживает паузу, а Сазонов и не ждёт ответа. Им комфортно даже разделять друг с другом молчание и тишину. — Во сколько там поезд? — спустя какое-то время спрашивает Володя так, будто уезжает не он; ему не хочется считать минуты до отъезда, но надо бы следить за временем. Лёва следит. — В двенадцать двадцать. У нас ещё есть время. — парень отвечает заученно, потому что запомнил время сразу. Хотя ему ужасно хотелось от этих цифр, циферблатов, громкоговорителей, толп, вывесок расписаний, несущихся вдаль поездов и расстояний спрятаться. Навсегда избавиться. Но они, как назло, всегда догоняют и их разделяют. Может быть, когда-нибудь... Обоим хочется верить, что когда-нибудь эти границы сотрутся. А пока — у них есть редкие в таком хмуром и непостоянном Санкт-Петербурге солнечные лучи, в которых купаются, греясь, Лёвины коты, внутри которых нежатся в объятиях друг друга они сами; и, конечно, покоряющий вершины и пространства звездолёт. Правда, Володя так и не знает его курса. За штурвалом хозяйничает Лёва. А он знает толк в направлении ветра.