Балерун

Вечерело. Через открытую форточку доносились приносимые тёплым ветром отдалённые крики детей, игравших в «Салочки», белые шторы вздувались как корабельные паруса, шуршал лес, трещали кузнечики, даже лягушки выбрались из оврага неподалёку и заквакали на разные лады. Антон в ленивом блаженстве тёплого летнего вечера валялся на кровати в приглушенной темноте и слушал эту симфонию природы. Вот чего город не сможет создать, так это тихие вечера. Когда жизнь течёт где-то «там», далеко, а ты здесь, и торопиться никуда не надо. Можно просто раствориться на многие часы в неге и забыть о завтра, о жизни и её скоротечности. Глубоко вдохнув, так, чтобы лёгкие почти уже трещали от наполненности, а голову повело от количества кислорода, Петров лениво перевернулся на бок и свернулся калачиком, задышав спокойно. Пение природы убаюкивало, кровать словно превратилась в колыбель, и ощущение было, будто её покачивало вместе со шторами от порывов ветра. Сон обволакивал медленно, утягивал в свои цепкие объятия, и было так спокойно и хорошо, что плевать уже было что там, во внешнем мире. Антон здесь и сейчас и хочет он только отдаться на волю сну. Из текучих грёз выкинуло резко и напоследок словно приложило о жёсткую реальность. Разлепив глаза, Антон сел на кровати, растирая затёкшую руку. Сознание ещё приходило в себя, но вдруг его словно снова огрели чем-то тяжёлым, что окончательно прояснило картину происходящего. Снизу доносились крики родителей. Сплошная брань. Сколько прошло времени было не разобрать. Потемнело уже слишком сильно, чтобы света из окна хватило на освещение циферблата часов на стене. Быстро включив настольную лампу, Антон сощурился от резкого яркого пятна, ослепившего его. Проморгался, часы показали восемь часов вечера. Отец вернулся из города. — Опять-двадцать-пять… — протянул Петров, зарываясь руками в отросшие волосы. Было четкое ощущение, что ещё немного и у него разболится голова. Вдох-выдох. После такой неги реальный мир казался сущим кошмаром. Оля. Взять Олю в охапку и на улицу, подальше от криков и бранных слов. Сколько уже они так сцепились? Антон порылся в прикроватной тумбочке, вытащил кошелёк и фонарик. Больше ничего и не надо. Тихо вышел из комнаты, предварительно выключив лампу на столе, прошел к двери сестры и постучал. Оля открыла не сразу. Лица было не разглядеть, но и так было понятно что девочка плакала. Петров присел перед ней на корточки и взял в руки личико. Щёки горели, глаза влажные. Он собрал слезинки и прошептал: «Пойдём погуляем?». Оля кивнула и шмыгнула носом, отойдя на пару шагов. Начала одеваться. Антон стоял снаружи и слушал брань снизу. Причина как всегда одна: оба родителя устали, но признать этого не хотят и срываются друг на друге, мешая всевозможные обиды и обвинения в одно гадкое месиво. Оля вышла и зацепилась за руку брата. Петров что угодно бы отдал за возможность навсегда отгородить сестру от таких родителей, «вечерних родителей». Ведь в последнее время приход отца домой значил лишь новый конфликт, а не уютные семейные посиделки в гостиной, что сейчас превращалась в поле боя. Они спустились вниз, Антон накинул на плечи Оли лёгкую кофточку и достал из-под телефона на тумбочке заранее заготовленную записку «Мы ушли гулять», которую, к сожалению, в последнее время приходилось использовать каждый вечер. За спиной хлопнула дверь, отгораживая от ругани взрослых. Они молча шли по дорожке к калитке держась за руки. Оля уже успокоилась и дышала ровно, лишь иногда шмыгая носом. Шум природы забирал их в свои владения, словно обнимая и отгораживая от дома. — Куда пойдём? — спросил Антон придавая голосу непринуждённости. — Не знаю… — протянула Оля, после плача она не была особо разговорчивой. — Давай на твою любимую площадку? Там как раз ларёк рядом. Купим тебе чего-нибудь вкусного. И дети должны там ещё играть. Как тебе? Сестра лишь кивнула и шмыгнула. — Тогда пошли. По пути они нарвали ромашек и Оля сделала венок брату и браслет себе. Это занятие её успокаивало. В ларьке Антон купил сестре леденцы на палочках, отдал один и, пока девочка была занята снятием обёртки, тихо попросил радушную тётеньку за прилавком: — И дайте ещё спички и «LM» красные. Расплатившись, он сунул покупки в карман, помог сестре с неподатливой обёрткой и они направились к площадке. Ещё издали их приветствовали крики детей. Петров легонько толкнул сестру в спину, приглашая присоединиться к разыгравшимся ребятам. Она убежала и тут же влилась в коллектив. Антон уселся с ногами на скамейке неподалёку, вскрыл недавно приобретённую пачку, выудил оттуда никотиновую палочку и задумчиво уставился на неё. Идея покурить возникла как-то сама и казалась такой рутинной, что Петров даже не задумывался над ней. Вспомнились времена, когда он, будучи ещё в средних классах, давился дымом с одногруппниками за балетным училищем. Тогда его рвало, да ещё как. Позывы не прекращались ещё около получаса, а потом он долго икал до самой ночи, и тогда он уже выл от того как болел у него живот и проклинал всех: от создателя табака, до курящих его. Первое впечатление всегда создаёт последующее отношение к вещам, так что в последствии к курению Антон относился не столько с неприязнью, сколько с подозрением. «Сказал А, говори и Б» — такими словами часто журил Петрова отец, вот и сейчас они вспомнились. Сигарета была во рту, горящая спичка коснулась кончика и бумага загорелась ярким огоньком в вечернем мраке. Антон затушил спичку и кинул в мусорное ведро. Придерживая за фильтр затянулся на пробу. Терпкий табак прошелся наждачкой по рту и спустился в лёгкие. Захотелось попить, глаза заслезились. Антон вынул сигарету изо рта и кашлянул пару раз, ударив себя по груди. Утёр глаза воротом майки и задумчиво вгляделся в резвящихся детей. Оля с леденцом во рту носилась за каким-то мальчиком. Лицо её просветлело. Она веселилась. Петров снова затянулся, уже сильнее. На этот раз вышло уже лучше, но пить по прежнему хотелось жутко. Сигарета уже почти догорела как сбоку донёсся знакомый насмешливый голос: — А говорил что не куришь. Антон испуганно повернулся на говорящего и уронил бычок. Рома. Собственной персоной. В майке, шортах, несменных кедах и с сигаретой в зубах. Стоит, деловито засунув руки в карманы, и скалится на Антона. Улыбкой это назвать было нельзя. — Ты бы себя видел. Вылупился как дикий котяра. — Пятифан переложил сигарету в другой угол рта и приземлился на скамейку рядом. — Что за повод? Антон поглядел сначала на одноклассника, потом на площадку. — Да так, — он по привычке потянулся подёргать волосы на затылке, но одёрнул руку. — Как знаешь, — Рома затянулся и выпустил дым, тот красиво переливался в лучах заходящего солнца. — Что куришь-то хоть? — «LM» красные, — в подтверждение своих слов Петров вынул из кармана пачку. Рома поглядел на упаковку и кивнул. — Одобряю. Только после них сушняк что пиздец. Если и курить то с питьём под боком. — Уже понял, — Антон вгляделся в детей. Оля уже сидела на горке и болтала с тем мальчиком, которого недавно гоняла. Палочка леденца уже пропала из её рта. Вспомнив про леденцы Антон полез в карман и достал один. Машинально распаковал и сунул в рот. Сладость перекрыла табачную сухость. Уже неплохо. Почувствовав на себе взгляд, Антон опомнился. — Хочешь? — он достал из кармана оставшиеся два. — Не, не люблю сладкое. Да и не малолетка уже. — Антон отвернулся и снова стал следить за детьми, вертя в руках сладости, — Без обид. Антон повернулся недоумённо на Пятифана. Тот уже докурил и тоже следил за детьми, ковыряя кровавые корки на костяшках рук. Извинился? Ну и номер. — Да ничего. Они сидели молча, пока Оля не нашла брата. — Тоша, Тоша! — девочка бежала к брату, слегка прихрамывая, — Я там познакомилась с одним мальчиком, его как тебя зовут, представляешь? А ещё у него шрам крутой на плече. Он сказал что это он дрался с крокодилами в Африке, а я ему не верю. Всё он врёт! Почему мальчишки такие вруши! Она подбежала к брату, но остановилась, увидев Рому. — Ой, здравствуйте. А вы друг Тоши? — Привет, почти. В одном классе учимся. — Пятифан протянул девочке руку для рукопожатия, — Рома. — Оля, — она пожала лапищу своей маленькой ручкой. — Оль, что у тебя с коленом? Где умудрилась? — Антон опустился перед сестрой на корточки, оглядывая причину её хромоногости — большую кровавую ссадину на коленке. — Да я там с лазилок упала. Ничего страшного! Я в порядке! — Господи, и так каждый раз. А синяков не наставила? — Не знаю. Поживём — увидим. Ай! — возмущённо взвизгнула девочка, когда брат ухватил её за щёки и потянул легонько в разные стороны. — Да что ты как мама! — Потому что беспокоюсь за тебя. На-ка, — он отдал два леденца сестре и потрепал по голове. Девочка радостно распаковала один, а на другой уставилась в задумчивости. — Пошли домой. Темно уже. Залезай, — Антон подставил спину Оле. — Сейчас, — девочка подошла к Роме, всё время сидевшему на том же месте, — Держите. — Не, не хочу. И можешь на ты. — он на этот раз именно улыбнулся, а не оскалился, как обычно. — Нет, возьми. У тебя тоже ранки. Со сладким будет лучше. Парень уставился на девочку в недоумении, потом опустил взгляд на свои руки, вздохнул и забрал конфету. — Спасибо. — Они правда очень вкусные. Мы с Тошей их постоянно покупаем. — Верю-верю. — Тогда пока, Рома, — она протянула свою ручку. После рукопожатия она залезла на спину Антона и помахала на прощание. — Пока, Тох. — Пока. Антон кивнул Роме и пошел домой. По дороге Петров понял что всё время был с венком на голове. *** Лето неумолимо близилось к концу. Почему-то в начале тёплых деньков каникул всегда кажется, что оно будет незабываемым. А по итогу ничего особенного не случается. Всё как-то наперекосяк. Или это с летом Антона что-то всегда не так? Так или иначе времени до грядущего последнего учебного года оставалось всё меньше. А дальше… Дальше он станет совершеннолетним парнем, отправится обратно в город и поступит на хореографа, как он всегда и хотел; отучится и его загребут в армию, а после этой экзекуции он отправится работать по специальности. Сейчас от прогона этого сценария становилось грустно на душе. Эта хандра в конце лета всегда запускает свои маленькие гадкие пальчики в извилины Антона и шевелит ими, создавая ненужное волнение. В такие моменты нужно делать усилие, сгребать своё размякшее тело в охапку и идти гулять. Всяко лучше в голове будет гулять тёплый ветер, нежели нежеланные мысли. Вот и сейчас Петров поднимается с пола, с остервенением растирает лицо и, с двумя бутербродами завёрнутыми в салфетки и засунутыми в карманы шорт, отправляется на улицу. Мать с сестрой ушли за покупками, отец в городе. Оставлять дом без присмотра неосмотрительно, но какая сейчас разница? Вернись он — его бы сожрали заживо деревянные стены собственного жилища. Так что Петров продолжает идти без какого-либо понятия куда его направляет судьба. С каждым шагом гнёт мыслей отступает, голова приятно пустеет. Жизнь в посёлке сделала его диким, раз спокойствия он всё чаще ищет в природе. Дорога змеилась под ногами, перед глазами сменялись пейзажи. И вот, колея дичает, его окружает поле, обрамленное деревьями со всех сторон. Вдалеке, среди густых крон различимы крыши домов. Дорога сворачивает перед лесным массивом, а Антон — нет. Он погружается в высокие колосья и направляется к деревьям. Растения щекочут открытую кожу. Где то снизу громко затрещал кузнечик, резко пронеслась над ухом стрекоза. Он знает, что за лесом его встретит ещё одна дорога. Потеряться будет сложно. Колосья отпускают его, и лес предстаёт зелёной неприступной громадой. Где-то в тени, между многочисленных стволов, наперебой заводили трели птицы. Сверху зашуршали кроны под порывом ветра. Антон ступил в шумящий лиственный организм. Каждый шаг сопровождался хрустом опавших веток, шуршала дикая высокая трава. Петров заходил всё дальше. На глаза попалась белка, резво бегущая вверх по стволу. Она устроилась на ветке и принялась вертеть в лапках орех, что принесла с собой за щекой. Антон следил за ней какое-то время, пока порыв ветра не дунул в спину, словно подталкивая идти дальше, и парень, повинуясь природе, продолжил свой путь в чащу. Он заходил всё дальше и дальше. Вдали появился просвет, в лицо дунуло прохладно и влажно. И вот пред ним предстало озеро странной, слегка оборванной формы. Дикое, покрытое ряской и явно не имевшее горькой судьбы встречи с людьми. Неподалёку, в камышовых зарослях закрякала утка, а ей наперебой запищали многие утята. За время его пути солнце успело уже опуститься и, наполовину утонув среди густых крон, светило мало, от чего слабый ветер, гулявший над водой был промозгло-холодным. Антон стянул кеды с носками и блаженно запустил ступни в прибрежный грубый песок. Из камышей выплыла пернатая родительница, а за ней спешил выводок. Птенцы уже потемнели и плавали даже быстрее матери, хотя та и не пыталась с ними соревноваться. Серые комочки щипались, ныряли и гоняли друг друга. Антон завороженно смотрел на явление природы, коему стал свидетелем. В голове снова заворочалось. За всё лето он так и не побывал ни на речке, ни где-то ещё. Полина возилась с дедушкой и боялась оставить его одного надолго — после Зарницы Харитон сильно ухудшился в состоянии. Да и Петров не особо уговаривал подругу. Жаль, что он провёл лето не как это делают подростки в фильмах. Ни дискотек, хоть тут это было частое развлечение, ни речки. Одному было идти как-то некомфортно. Тряхнул головой в попытке выйти из транса липкой жалости к себе, вроде помогло. Вспомнил про бутерброды в карманах, достал один и не глядя пихнул в рот сразу целиком. Челюсть начала неприятно похрустывать. *** Солнце почти скрылось за лесом, а Антон продолжал сидеть на берегу. Домой не хотелось отчего-то совсем. Нашел себе занятие в рисовании веткой на песке. Холст сыпался то там, то тут, отчего детализировать портрет девушки из училища становилось задачей крайне сложной. Забросив это занятие в скором времени, он принялся бездумно двигать пальцами ног в песке. *** Второй бутерброд почти отправился в рот, как справа послышались шаги. Песок шуршал под ногами идущего и приближался к Петрову. Антон повернул голову на звук. Рома. И опять с сигаретой во рту. Антон неуверенно поднял руку в приветственном жесте. Рома ответил тем же, но явно менее скованно. Дойдя до Петрова, Пятифан глухо уселся рядом. — Дарова. Не думал что на это озеришко кто-то ходит вообще. — Привет. Да я только сегодня его нашел. Случайно. — Антон отвернулся и хотел уже снова попытаться откусить бутерброд, но справа заурчал живот, да так заливисто, что парень без слов протянул гопнику еду. Тот взял сразу — не из тех, кто сначала вежливо откажется или переспросит «А точно можно ли?». — Шпафибо, — прочавкал Рома довольно. Теперь Антон понимал, почему у них в семье строго запрещено говорить, когда ешь. — Пожалуйста, — он положил голову на согнутые колени и принялся выводить витиеватые узоры на песке. Когда со стороны Ромы утихли звуки активного пережёвывания, тот снова подал голос: — Давно тут сидишь? Зачем ему вести беседы с Петровым? — Ага, с часу дня наверное. — он глянул на своё запястье, но там было пусто. Забыл дома. — Есть часы? — Неа, но уже время после шести точно. Ветерок приносил запах сигарет. Антону хотелось курить. После того случая всё пошло как-то само. И вот уже он день без хотя бы одной никотиновой палочки прожить не может. Петров на пробу похлопал себя по карманам и, к своему несчастью, не нашел ничего. Гадкие мысли так завладели его головой, что он всё позабывал дома. Антон повернулся к невольному собеседнику, тот уже откинулся на спину и глазел в небо. — Есть ещё сигарета? Я свои дома забыл. Рома приподнялся на локтях и хмыкнул. — Ну и номер. Ты курить начал? Это с того дня у площадки? Антон кивнул. Рома порыскал по карманам и вытащил помятую пачку «Marlboro». Брови невольно дёрнулись вверх. Довольно дорогая марка. — Да не, это пачка просто для пантов. Я ж не под вальтами, чтоб на постоянке такое дымить. Петров выудил из любезно открытой пачки сигарету, повертел в руке. Пятифан достал из кармана спичечный коробок, открыл и цыкнул. — Бля, кончились… Антон опечалено протянул сигарету обратно. Курить хотелось ещё сильнее. — Да че ты? От моей прикури. Антон наклонился к уже севшему Роме и затянулся. Бумага разгорелась быстро. Он поднял голову к небу и выпустил дым. Облака наверху уже немного окрашивались в красный. Вздох облегчения вырвался сам. Лёгкие словно расправило от никотина. — Спасибо, — расслаблено протянул Петров. В голову приятно ухнуло.