Балерун

Небо совсем заалело. Солнце стремилось нести ночь земле и с, казалось, неимоверной скоростью ползло за горизонт. Они шли по дороге. С одной стороны — приземистые дома, с другой — футбольное поле, пыльное и только недавно поулегшееся после активной игры; а за вытоптанной площадкой снова грудилась стена из деревьев. Впереди взгляду раскрывалось обширное поле. Смешанное и дикое, где-то светлело колосьями, а где зеленелось или пестрело мелкими цветками. Распростёрлось оно далеко, аж до самого горизонта, и только там, на другом краю растительного моря, виднелись крыши домиков. «Пошли чё покажу,» — с такими словами Рома вёл его через лес, поле и посёлок. Антон слепо следовал за одноклассником. Сейчас, ему начинало казаться, он словно перевернул страницу своей жизни. И на новом листе предстал ему Пятифан, но не тот, кто встретился ему в самом начале и не тот, сопровождавший холодным безразличием на протяжении долгого времени. Нет, что-то затеплилось в его образе. Стало каким-то свойским что-ли, простым. Может, они и общаться начнут не так натянуто. Дорога резко разделилась на две, идущие параллельно той, по коей они шли до этого. Дома отступили, и поле раскинулось перед глазами во всей своей колоритности. Антон глядел на огоньки в домах. Словно светлячки они теплились над полем, где-то грудясь, а где — распадаясь. — Гляди, — обратил на себя внимание Пятифан и вскинул руку в указующем жесте к другой стороне поля, — Вот та-а-а-ам. Видишь, крыша синяя такая. Ну, прям синющая. — Антон сощурился как мог и вгляделся в горизонт, крыша нашлась, он кивнул, — Во, это дом Бабы Нади. У неё летом можно подзаработать. А за ним сад яблоневый. Яблоки там щас пиздец какие кислю-ю-ю-ющие ужасно. Зато тишь. Там ещё озерцо масенькое, всё зеленющее. А вот там, прям сильно левее, — не натягивай глаза на жопу, отсюда не видно — вот там развалины. На той стороне вообще много всего. Это тут, у нас — скука. — он примолк на немного, а Антон всё вглядывался в крыши, — Ты там был? — Неа, не дошел. Только был там, у ручейка. Дальше что-то свернул. — Так пошли, покажу чё там да как. — Сейчас? — Антон перевёл взгляд на собеседника. — Можно и сейчас, но только пока мы туда-сюда обернёмся уже темень будет. Фонарика, как я понимаю, у тебя нет. Петров лишь покачал головой. Он всё забыл. — Тогда можем завтра сгонять. Ты где живёшь? — На другом краю посёлка. Отсюда минут двадцать идти. Там лесок, а за ним почти сразу мой дом. — На пригорке что ли? Там когда через лес в посёлок выходишь справа дом с голубым облезлым забором? Антон напряг память, вспоминая окружение при выходе из зелёных стен. И правда, справа был дом с покосившимся забором, когда-то насыщенно-небесного цвета. Иногда Оля любила тайком останавливаться у старых досок и ковырять краску, когда они шли со школы. Петров кивнул. — Тогда встретимся у него часов, эдак, в двенадцать. — Хорошо. Мне что-то брать с собой? — Пожрать, попить, фонарик. Ну и там по мелочи. Сам сообрази. На весь день уходим же. Они постояли ещё недолго в молчании. Антон всё глядел на разноцветные крыши и огоньки вдалеке. Завтра эти места станут ему знакомыми. Завтра. *** Утро наступило быстро. Будильник прозвенел непривычно громко после долгих летних месяцев. Сев на кровати Антон ещё долго соображал какой сегодня день и кто для какой злобной забавы решил его разбудить. Глаза обводили комнату. У двери рюкзак, но сейчас же лето. Даже календарь висит выше на стене и гордо показывает что сейчас август. Потом осенило. Он идёт гулять за поле. Сегодня. Да совсем скоро. Он спустился по скрипучей лестнице, сонно почёсываясь. Умылся прохладной водой из умывальника. Лицо приятно освежило, словно перерождая. На кухне по обычаю была мать. Она молча сидела за столом и вертела кружку с остывшим чаем в руках. С каждым днём она словно иссыхала понемногу, горбилась, и взгляд пустел. Иногда, посмотрев на неё, казалось, что она вообще не здесь, не в этом теле. И так давно не возвращалась обратно, что физическая оболочка пришла в негодность. Антон прошаркал к столешнице, косясь на родительницу. Та не обратила на него никакого внимания. Петров снова поставил остывший чайник кипятиться и подошел к матери сзади. Положил руки ей на осунувшиеся плечи и легонько погладил. Карина словно проснулась и немного повернула голову, чтобы увидеть сына через плечо. — Доброе утро, — он наклонился и коснулся губами седого виска. — Привет, — прошептала она и слабо улыбнулась, собрав множество маленьких морщинок у потускневших глаз. — Ты завтракала? Она покачала головой и снова сгорбилась над столом, гипнотизируя глазами кружку чая. Больше трогать Антон её не стал. Чайник вскипел. Он подлил кипятка матери. Потом себе. Настругал бутербродов с собой и на завтрак. Поставил перед матерью на столе еду. Та опять ушла в себя. Петров сел рядом. Некогда красивые пальцы Карины стали узловатыми, покрылись морщинками. До переезда его мать была прекрасной живой женщиной, и вот что с ней стало за почти год здесь. Если бы они с отцом не орали на друг друга каждый вечер, если бы у неё снова были силы ходить каждый день гулять с ними, она бы осталась такой же молодой и красивой, пусть и с седыми волосками в русой копне. Петров легонько коснулся женской руки. Карина снова вернулась в реальность и, виновато улыбнувшись, потянулась за бутербродом. Не прошло и минуты как женщина снова ушла в себя. Антон устало вздохнул и подтянул ноги к себе, садясь на стуле в пол-оборота к окну. Солнце уже поднялось и бликовало на полу неровными прямоугольниками. Снаружи заводили трели птицы, каркали вороны, говорили люди и играло радио в соседском дворе. Кружка опустела, зато живот приятно заполнился. Петров пододвинул тарелку с оставшимися бутербродами к матери, снова подлил ей кипятка и лёгким движением, словно боясь разбить такую хрупкую сейчас женщину, заправил выбившиеся пряди за ухо. — Я пойду с другом гулять. До вечера уйду наверное. Карина кивнула, хотя вряд ли услышала или поняла. Антон забрал отложенный отдельно провиант и пошел заниматься последними приготовлениями. *** Они встретились у облезлого забора и отправились в обход полю. Шли долго. Солнце приятно пригревало, иногда обдувал ветер. Антон разглядывал незнакомые заборы, дворы, дома. В каждом своя история, свои пережитые чувства, старания людей. По дороге им на встречу трусила большая собака. Она остановилась и глянула на Петрова. Тот ответил тем же. Животное сделало пару шагов в своём направлении, а потом продолжило путь. Антон проводил её глазами и поспешил к Пятифану. *** —…И так он орал на нас потом, чуть не прикончил. За сраные огурцы! Антон слушал очередную историю которую рассказывал ему Рома, когда что-то на пути ему о чём-то напоминало. В этом был свой способ сблизиться. Без расспросов, просто посмеиваясь над жизнью друг друга. — Во, почти пришли, там сейчас тропинка пойдёт по краю оврага, не навернись. Теперь растительность иногда была выше парней. Справа наваливались и шуршали стебли, слева виднелся глубокий и широкий овраг, что словно хищник разинул пасть, полную мутной воды. Рома скрылся за поворотом зелёного лабиринта, но Антон смог нагнать его. И вот они вышли на дорогу, усыпанную гравием. Было так тихо, даже казалось, что это место находится не в их реалиях, и они, как путешественники меж мирами, по лабиринтам из растений пробрались сюда. Пятифан уверенно сошел с дороги и двинулся по еле заметной тропке в массу деревьев. Стоило уйти ещё глубже, как перед ними предстал дом-развалюха с обшарпанно-красными стенами. Рамы на первом этаже были заколочены, а наверху темнели пустотами. Где-то протяжно и жалко поскрипывал железный лист, походу уже склонный к тому, чтобы в скором времени отвалиться. — Зацени, — Рома повернулся к Антону, явно гордый своим сокровищем, — Он тут тыщу лет стоит, а про него кроме пацанов никто не знает. — То есть, тут никто не выскочит из-за угла и не вспорет тебе живот? — усмехнулся Петров. — Ну может и выскочит, может и вспорет, но точно не мне. — Пятифан отвернулся и спокойно пошел за здание. Антон поспешил за ним. — Двери тоже заколочены, но забраться как нехуй, если знать как. Рома вскарабкался по ржавой оконной решётке и зацепился за кирпич, выступавший чуть выше, повернулся корпусом к козырьку, явно хлипкому на вид, и в сопровождении монструозного грохота зацепился за него, сиганув со своего места. С тихими матами и усердием цепляясь ногой за отбитые кирпичи в стене, он основательнее зацепился руками за поверхность и в конце концов, неведомо как для Антона, закинул сначала половину тела на выступ, а потом закатился полностью. — Ром, даже не надейся, я туда не заберусь. — решительно отрезал Петров. — Да погоди ты. Щас всё будет. — Рома отодвинул доску, что, казалось, предусмотрительно закрывала путь, через который можно было попасть внутрь, на второй этаж, и протиснулся внутрь. Из соседнего окна, зияющего пустотой через какое-то время, опустилась дряблая деревянная лестница. Её длины не хватало, чтобы с комфортом пролезть, надо было тоже цепляться и подтягиваться. Рома высунулся наполовину следом. — Велком нахуй. Сначала рюкзак давай, потом сам лезь. Антон ступил на конструкцию, не внушавшую доверия. Удостоверившись, что лестница с хрустом не сломается под весом человека, он увереннее полез вверх. Подкинул Пятифану рюкзак и, дождавшись когда тот вернётся в поле видимости, ступил на верхнюю перекладину, уместив руки на подоконнике. Вдох, рывок наверх, попытка подтянуться, понимание провала, сдавленный выдох. Рома больно и резко хватает Антона за предплечья и затягивает грудью на подоконник. Рёбра жутко саднит от того что их протащили по жёсткому углу. — Ну ты и слоняра. — Со вздохом глумился Пятифан. — Я в жизни не занимался подобным! — возмутился Петров. — Ну ты ж балерун, скачешь-хуячешь, че ж тут не допрыгнул? — Да пошел ты нахуй. — Антон завалился в помещение. Рома хохотнул, и с рюкзаком Антона двинулся из комнаты. Дверей в проёмах тоже не было. Куда они подевались стало понятно позже, когда Петров вышел в соседнее помещение. Всё, что раньше служило для закрывания комнат, теперь лежало аккуратной стопкой у стены, ручки были безжалостно выкорчеваны. Из своего рюкзака, чьё содержимое оставалось в секрете до этого момента, Пятифан достал литровую упаковку сока. — И табурет и стол тебе из дверей. Модерн-хуерн. — протянул он, доставая из кармана пачку сигарет. — А ещё больший модерн — пиво в пачке из под сока. — он полюбовно похлопал картонный пакет. — Зачем? — Антон уселся на импровизированный предмет мебели. — Нахер мне ходить и греметь стеклом? — как что-то ну очень уж очевидное переспросил Пятифан. Антон поднял руки в примирительном жесте. Рома протянул ему зажжённую спичку. Оба блаженно закурили. — А Бяша где? — вспомнил о приятеле спутника сидящий. — Да с маманей возится. Она там ко всем хуям из ума выжила на старости лет. Пить бросила, разгруза нет, злая тварь теперь пуще прежнего. Антон потупился в обшарпанную бело-зелёную стену. Его мать сильная женщина, раз, претерпевая столько злобы от мужа, не нашла отдушину в алкоголе. *** Составить однозначного мнения о пиве у Антона не выходило. Да и от чего-то не хотелось больше обдумывать хоть что-то. Парни опустились на пыльный и холодный пол и курили. Спустя какое-то время, когда оба пообвыкли к друг другу, и никотиновая нега достигла своего апогея, Пятифан задумчиво почесал слегка щетинистый подбородок и начал говорить: — Я вот че спросить хочу. Ты ж нормальный пацан вроде. Не долбоёб, не пидарас. Хули ты в трико забыл? Антон приложился к упаковке с пивом, в ней занятно булькнуло. — Ну, с детства мечтал заниматься. Бабушка у меня балерина была, только в кордебалете. — словив полёт брови в, как оказалось, фирменную Ромину гримасу, знаменующую «Поясни за базар», Петров откинулся спиной на стопку дверей и начал помогать себе жестикуляционно, — Это те, что в массовке, а тот, у кого главная роль — прима. Это помогло, Рома понятливо кивнул. — Я ей всегда восхищался. На главную роль её бы не пустили — фигура не та. Но это не мешало ей быть авторитетной. А когда я мелкий увидел впервые по телевизору, что и мужчина может быть в балете, решил, что это то, чего я хочу. Ну вот и всё. Я люблю своё дело. Всю душу в него вкладываю. — И часто было что тебя, ну, петушили за это? — Ты был первым, если ты об избиении, а на словах было несколько раз. Я не особо афишировал, не видел смысла. Рома продолжал молчать. Видимо вспомнив о своих выходках. Потом закурил и как-то смято бросил: — Ты извини, за то, что мы с Бяхой творили. Я тогда думал, что ты конченный педрила, а щас вижу, что ты адекват, пусть и увлекаешься херней. Был не прав. — явно не привыкший извиняться, Пятифан почесал затылок. — Ты, конечно, идиот, что не разобравшись полез меня мутузить, но хотя бы сейчас понял свою неправоту. Уже неплохо. — беззлобно ответил Петров. Оба замолчали. Антону было приятно понять, что Рома не полный кретин и, таки, хоть какое-то понятие вины у него есть. *** Атмосфера неловкости после разговора о межличностных конфликтах провисела недолго. Они продолжили говорить, пока солнце не начало опускаться к горизонту. После вылезли из дома, Рома не с первой попытки закинул лестницу внутрь здания. Пятифан знакомил Антона с местными интересностями пока совсем не стемнело. Тогда они направились в сторону дома Петрова. У забора, закончив разговор, Рома неожиданно протянул Антону ладонь для рукопожатия. — Мир? Антон посмотрел на прыщаво-веснушчатое лицо гопника. Болотные глаза глядели вопросительно. Свободной рукой под изучающим взглядом Рома почесал затылок. — Долго мне ещё как долбоёбу стоять? — поторопил он. Антон пожал протянутую руку. Грубая, мозолистая и невероятно теплая ладонь сомкнулась с извечно холодной и шершавой. Недолго, пара секунд. Потом контакт был разорван. Петров отступил на шаг, легко, но тепло улыбнулся. — Да, мир. — Ну, тогда пока. — сказал Пятифан. — Ага, давай. Увидимся. Антон развернулся на пятках и пошагал к лесу, освещая себе дорогу карманным фонариком. Перед тем, как совсем скрыться в густых деревьях он обернулся и, поняв, что Рома стоит там же и провожает его взглядом, куря, Петров помахал. Тот ответил тем же. *** Дом встретил своим неповторимым запахом дерева. Из кухни доносился звук воды и грохот — мама мыла посуду в железном тазу, а так же умопомрачительно пахло жареной картошкой. Антон опоздал на ужин, но в душе теплилась надежда, что в сковородке на плите ему оставили немного. Он помыл руки и зашел на кухню. Поздоровался с матерью, попутно держа путь к заветной утвари на плите. К радости под крышкой и правда была оставлена небольшая порция. И не мудрено — главным пожирателем и любителем, в одном лице, сего блюда была Оля. Видимо маме кое-как удалось устало уговорить сестру оставить брату хоть такой объём. Разговорить мать не удалось, но вот вкусный ужин удался. Помыв остатки посуды, отослав родительницу на заслуженный отдых, Антон отправится наверх, чтобы проведать Олю. Та по обычаю смотрела мультики. Лето же всё-таки. Сестре разрешалось теперь не спать до одиннадцати и она этим активно пользовалась в своё удовольствие. — Тошка! — взвизгнула девочка, бросившись к брату. — Ты где был? Я вот только-только начала «Золушку» смотреть, давай со мной. Усевшись с сестрой Петров в общих красках описал ей свой день.