Балерун

Весна пролетела быстро и сумбурно. Все были так заняты подготовкой к экзаменам — Антон в особенности — что ничего выдающегося и интересного сделать у них не хватало времени. Рома, хоть и не был этому особо рад, но терпел. Хотя бы он мог заниматься с Петровым, хотя бы оставался до ночи после школы, хотя бы мог коснуться его локтем или плечом, а, может, и потрепать по голове. Что угодно, лишь бы было. Пятифан сам не заметил, как стал нуждаться в обществе Антона. С ним было интереснее, нежели с дворовыми парнями. Полина оказалась права: Рома изменился. А ещё привязался. И эта беспомощность перед грядущим расставанием и непониманием действительных мотивов своих порывов сводила с ума. Иногда он брал руку Антона с карандашом в ней и направлял, хоть и не было в этом такой необходимости. Иногда невольно опирался на чужое колено чтобы встать со стула и размять скрюченную спину. Считал своим долгом помочь где мог. А вечером приходил к себе домой, падал с оглушительным скрипом на жесткую кровать и долго недвижно лежал. Скоро. Тот день неизбежен. Как же странно. Вроде он не должен был так бояться того времени. Не в его натуре. Но сейчас было душераздирающе пусто внутри. И эту пустоту он судорожно пытался заткнуть времяпровождением с Антоном, но делалось хорошо ненадолго, а то и хуже впоследствии. После сдачи экзаменов и получения результатов, Полина подала документы в город сразу. Они прощались на станции всей компанией. А после её увозил поезд вдаль, и девушка долго махала рукой, пока совсем не скрылась из виду. Тогда-то Антон и сознался, что тоже подал документы, но примут их не так быстро из-за расстояний и у них есть ещё чуть меньше пары недель. Судьба, видимо, решила сжалиться над ним. Они гуляли, съездили на речку, встречали рассвет в своём убежище, рисовали, но так или иначе всё подходит к концу. Так и эта мизерная отсрочка кончилась, ещё не успев толком начаться. Антона приняли. *** Они лежали в поле. Ветер колыхал высокие заросли. Отдельные травинки, не примятые весом тел, щекотали кожу. Рома смотрел на плывущие облака. Голова была приятно опустошена. Небо горело розово-оранжевым, окрашенное заходящим солнцем. — Смотри, — Пятифан совсем забыл, что не один в этой травяной постели, и вздрогнул. — Вот это похоже на бегемота. — тонкая бледная рука, тоже розоватая в лучах заката, взметнулась в небо указательным жестом. Рома глянул туда, куда указывал Антон. И правда похоже. Вот улыбчивая глупая морда с торчащими ушами, вот толстые ножки. Пара мгновений и образ слился с бесформенным облаком и потерялся. Петров вздохнул. Пятифан мельком глянул на рядом лежащего. Лицо Антона было как никогда спокойным. Он легонько улыбался, и с энтузиазмом разглядывал небо, ища формы. Очки бликовали, ловя то небо, то куски травы. Надо было что-то пожевать, на что-то отвлечься… Рома огляделся. На глаза попался пшеничный колосок, а рядом росла одинокая ромашка. Пятифан сорвал оба растения. Светлый сухой стебель отправился в рот, а на бело-желтом цветке он задержался. — Ром, глянь. Это — как машина. Ну, большая такая, пикап. — Антон сделал руками неопределённую фигуру. Рома поглядел. Но не на небо, а на Петрова, потом на ромашку. Антон сейчас словно этот цветок: простой, светлый и открытый. Он протянул уже немного помятое растение другу. — На, — объясняться не хотелось, да и не вышло бы толком. Антон спрашивать не стал, блеснул очками и забрал подарок. Бережно уложил руками к себе на грудь и прикрыл стебель ладонями, снова продолжив свои наблюдения за небом. Ладони и шея гадко потели. Хотелось вскочить с травяного покрывала, обматерить всё на свете и убежать куда подальше. Но Рома не мог, не мог и всё. Его словно придавило к земле. Справа что-то клацнуло, и Антон зашевелился. Пятифан превратился в бревно. Не смотреть, не слушать, не двигаться и не дышать. Он сейчас боялся Петрова как ничего на этом свете. В напряженное плечо ткнулась рука. Рома задержал дыхание и повернулся к парню рядом. Сначала глазами, а потом головой. Антон улёгся на бок, подложив рюкзак под голову, и протягивал Пятифану свои очки. Рома смерил его недоверчивым взглядом, словно на изящной ладони лежали не окуляры, а бомба, у которой отсчёт уже почти у нуля. Но это были лишь прямоугольные стёкла в железной оправе. Пятифан забрал их у Петрова, и тот, немного ещё поёрзав на земле, закрыл глаза. Антон мирно лежал рядом. Его дыхание было ровным. Небо темнело медленно, но верно. Рома всё глядел куда-то вверх в бескрайние просторы и словно искал там ответа на нескончаемый поток вопросов, который легко можно было сформировать в один, правда исполинских размеров, и таких же габаритов достиг бы короткий ответ, что свалился бы на Пятифана всей своей значимостью и правдивостью и прикончил бы с концами. Где-то глубоко внутри он всё понимал, но почему-то признаться себе в полной мере не мог. Завтра с утра Петрова увезёт поезд как и Полину тогда. Рома собственноручно помогал другу собирать вещи, а теперь из-за этого чувствовал себя преступником. Завтра. Он тоже повернулся набок, выкинув колосок в сторону. Поправил волосы на чужом лице. Вытянув из кулака Антона ромашку, заложил тому за ухо, даже не думая. Больше не хотелось задавать себе вопросы. Он устал. Антон открыл глаза и уставился на Рому. Тот молча смотрел в ответ. Хотелось что-то сказать. Это что-то резало изнутри, пытаясь вылезти наружу, но не находило выхода. Они лежали и глядели друг на друга, не произнося ни слова. — Ты в порядке? — вдруг сказал Петров. Пятифан только угукнул и откинулся на спину. Их предплечья соприкасались, траву тихонько колыхало вокруг, словно колыбель, облака темнели и бесконечно летели куда-то, повинуясь порыву ветра. Рома закурил, Антон перехватил сигарету и тоже затянулся. Где-то вдалеке застучал дрозд. *** На вокзале царил разноголосый гомон. Народ бодро шел в разные стороны и никогда не стоял на месте, как один живой организм. Поезда гудели, пыхтели, стучали колёсами, приходили и уходили. Ничто не стояло на месте. Как и время. Настал момент когда Антону предстояло покинуть Пятифана. Рома нервно вертел меж пальцами какой-то мусор, что нашел у себя в кармане. Тоху отпускать не хотелось. Антон знает адрес Пятифана и обещался отправлять письма. Но увидятся ли они ещё лицом к лицу? Хотелось в это верить. В голову темы не шли. Вроде вот он — момент прощания, не молчи, балда, твой друг уедет с минуты на минуту, когда ты ещё услышишь этот голос. Но нет, голова гудела, мысли неслись с бешеной скоростью, попытка зацепиться хоть за что-то не венчалась успехом. Пятифану было стыдно за свою тормознутость сейчас, неимоверно стыдно. Он беспомощно глядел в лицо Антона, что с какой-то глубинной печалью следил за потоком людей. — Знаешь, я трус. — с грустной издёвкой протянул вдруг Петров. Он скользнул по насторожившемуся лицу Ромы и устремил взгляд в асфальт. Достал из-за пазухи конверт, слегка помятый, ярко разрисованный. Повертел какое-то время и, наконец, трясущимися руками протянул Пятифану. — Не открывай пока я не уеду пожалуйста. Иначе… Иначе я умру. Пообещай. — на этот раз он вцепился взглядом своих бездонных озёр в Рому, хватая за самое нутро, будто выворачивая душу. Столько мольбы и надежды было в этих глазах. Пятифан невольно слишком сильно сжал угол конверта, за который его держал. Оглушительно громко загудел поезд, призывая на посадку. — Молодые люди, поторопитесь, пожалуйста. — настоятельно посоветовала грузная проводница, зашедшая в поезд. — С минуты на минуту отправляемся. Рома разглядывал конверт, его надломы и трещинки, узоры разноцветных карандашей, кое-где формирующие яркие соцветия. — Ром, — позвал Антон. Тот поднял глаза и не успел ничего разглядеть — солнце ударило чётко в них. Он чувствовал Антона, его руки на спине, что с силой сжимали футболку, его тепло, его запах и губы, шершавые губы на своей шее. Петров поцеловал его в район голой ключицы, вложив в это скрытное от посторонних глаз движение столько чувства, сколько оно позволяло. Пятифану казалось, что он падает, куда-то в тёмную бесконечность. Нет — они падают вместе. Он каким-то надломленным, механическим движением обнял в ответ. Почему-то сейчас всё ощущалось острее. Раздался ещё один гудок. Проводница что-то гаркнула. Он не слышал, он всё падал. Антон отстранился, проведя руками по чужим рёбрам и грустно улыбнулся, словно сейчас заплачет. — Прости меня за всё. Пока. — он поднял руку в прощальном жесте и, не оборачиваясь, запрыгнул на подножку, после скрывшись внутри поезда, что вскоре тронулся. Люди по-прежнему шли и гудели. Жизнь текла, а Рома стоял. Шея в том месте горела, руки так и остались неестественно согнуты. Он стоял и смотрел, как поезд уносит слишком быстро ставшего таким дорогим человека вдаль. Он перестал падать. Его разбило о твёрдое дно. *** Конверт он так и не смог открыть. Рука не поднималась. Он только долго разглядывал его, а потом клал обратно на кухонный стол и уходил в свою комнату. Иногда он лежал в кровати и всё смотрел на дверь, словно сейчас она откроется, и из темноты прихожей покажется нечто ужасное. Чем было это пугающее наваждение он не знал. Но был уверен что встречаться с этим не хотел. *** Антон так и не посмотрел в окно, пока поезд отходил от станции. Ему было страшно. Больно было бы увидеть отвращение на чужом лице, и ещё больнее нечто ответное, ведь вести подобного рода переписку без шанса увидеться вживую травило бы душу ложными надеждами. Незнание не так ранит, лишь томит мыслями. Незнание — проще. *** «26.06.1998.       Роме Пятифану от Антона Петрова.       Спасибо.       Я очень дорожу временем, что провёл с тобой. Удивительно, как я поменялся после этого переезда. Ещё удивительней, как мы поладили, пусть и начало было не из лучших. Ты научил меня глядеть на мир проще и самому быть свободнее. Ты показал мне красоту жизни и радость её мелочей, наверное, сам того не заметив. Раньше я принимал всё это как данность. Я хочу верить, что тоже дал тебе немного хорошего. Я буду дорожить нашими воспоминаниями.       Я не смог сказать это вслух. Я трус. Но хотя-бы напишу. Я люблю тебя. Мне страшно за эти слова. Я уже не уверен правильно ли делаю, признаваясь тебе вот так. Наверное, стоило сказать тебе ещё давно или вообще не говорить. Прости. Я не такой храбрый как ты. Мне не хватило духу встретиться с последствиями своих чувств лицом к лицу. Надеюсь, что не стану для тебя ненавистной ошибкой прошлого.       Вскоре, когда я расхрабрюсь, я напишу тебе ещё письмо. Просто расскажу как устроился. Тебе не обязательно отвечать, если не хочешь. Так у тебя будет мой новый адрес.       Ещё раз спасибо за всё. Ты отличный друг.       Пока.» К письму прилагались два творения Оли: портрет Ромы и рисунок, где они втроём катаются на качелях. От Антона была засушенная ромашка, может, и та самая, и тоже портрет. Всё-таки художественные навыки его были поразительны.