Балерун

Антон не был особо склонен к вере в кару или чему-то подобного рода. Но для отца хотелось расправы. Любой, но такой, чтобы окупила его зверства. Каждый вечер проходил как на иголках, в ожидании ада. Впрочем, так было и до инцидента, но сейчас липкий страх бушевал сильнее. Вся семья выжидала прихода тирана домой. Но тот появлялся бессистемно и предсказать его поведение было невозможно. Иногда он приходил совсем в ночи и засыпал на диване внизу, иногда пьяный ломился в спальню, которую мать каждый раз предусмотрительно запирала, иногда просто ходил по дому и орал не получая ответа, иногда вообще не объявлялся. Пьяный ли, трезвый ли — Антон мог только гадать по голосу и звукам глухих шагов, разносившихся по дому, что с приходом Бориса словно вымирал. Оля окончательно перекочевала к брату в комнату. Так прошли новогодние каникулы, и настала пора школьных серых будней. Мать теперь водила сестру в школу, а Петров оставался дома, так-как понимающая молчаливая тётушка, залечивавшая новогодние травмы, благополучно выдала ему справку и освободила от занятий. *** Антону было неимоверно плохо. Причины сосчитать уже не выходило. Пока сестра была в школе, а мама искала работу по посёлку, так-как надежды на финансирование со стороны Бориса теперь не было, Петров выходил на крыльцо и подолгу сидел, куря и бездумно глядя на лес неподалёку. Его руки отчаянно шелушились и трескались. Идея купить крем пропала, как и почти всё на свете. Однажды, в одну из таких посиделок он услышал быстрые шаги по улице. Снег оглушительно хрустел в морозной тишине и безветрии. Все нормальные люди сейчас заняты. Вдалеке замаячил до жути знакомый силуэт. Антон сощурился. Шапка набекрень, спортивка нараспашку, ободранный и вечно не застёгнутый рюкзак в руке. Рома. Бежит сломя голову к Антону, которого со своим идеальным зрением уже завидел издалека на крыльце. Машет свободной рукой. Все терзания словно откинуло на второй план. Изодранную душу будто закутали в теплый мех в эту промозглую несходящую долгую зиму. Он машет в ответ. Улыбаться больно, да и поднять руку чего стоит, но Петрову плевать. Он улыбается, на сколько позволяют отёки, и машет, с глухой болью в рёбрах и солнечном сплетении. Рома забегает во двор и останавливается, кидая рюкзак на землю, упирается руками в колени в попытке перевести дух. После быстро выпрямляется, подбирает вещи и с размаху садится рядом с ожившим другом. Копается в сумке и выуживает оттуда любимую булку Антона из школьной столовой. С гордостью протягивает ему. — Ты сегодня в школу пришел только чтобы булку купить? — смеётся Петров, принимая подношение. — А почему это сразу купить? — ехидничает, после чего ловит недовольный взгляд и тут же исправляется. — Да шучу я, Тох. Спокойно. — Ты с уроков что ли сбежал? — Ну да. Подумал, что, может, тебе тошно. Видел малую в школе. Она сказала, что ты «превращаешься в камень» и тебя нужно спасать. Так что вот он я. Ваш рыцарь на своих двоих. Антон разламывает булку напополам и протягивает Пятифану, на что тот лишь отмахивается. — Лучше б мне сигаретку. Свои я ещё утром прикончил. *** Сидят так долго. Антон жуёт булку всухомятку, а Рома курит, иногда поглядывая на друга. — Шпафибо. — опомнился вдруг Петров. Пятифан лишь хмыкает и сгребает приятеля в несильный захват, трепя волосы. Оба смеются, Антон пытается отбиваться только для виду, сразу понятно. После Рома отпускает друга. Тот сидит какое-то время прямо, но потом чуть качает головой своим мыслям и прижимается обратно к Пятифану, устраивая голову на его плече. Рома чувствует сквозь чужую шапку и свою спортивку, как двигаются челюсти Петрова. С одной стороны нещадно обдаёт холодом — с другой лёгкое тепло друга. Покой и умиротворение. Вдруг взгляд приковывает к уже слегка побелевшим пальцам, что сжимали остатки булки. Без слов поднимается и за запястье тянет Антона в дом. Тот недоумённо мычит, пока его руки не кладут на батарею. Только тогда Петров замечает обмороженные пальцы. *** С Ромой гораздо легче. Словно дышать полной грудью начинаешь. Особенно хороши беседы: обо всём и ни о чём. Они сидят на кухне друг напротив друга уже незнамо сколько времени и пьют чай. После небольшой перемолвки о школе, Пятифан словно опомнился, вышел в коридор и вернулся с замусоленым тетрадным листком, сплошь и рядом исписанным, и тетрадями. — А теперь к неприятной части нашего банкета. Антон оглядел макулатуру, разложенную перед ним. — Домашки? — Ага. — Рома вернулся на свою табуреткку, но придвинулся ближе. — Тут все номера записал. Вот тут, — он перевернул лист. — тут страницы с правилами важными. Остальное всё пока просто, так что только это глянь. А, ну и конспекты держи. Завтра школу прогуляю, так что не торопись возвращать. — придвинул затёртые тетрадки. — Ничего себе ты расстарался. Спасибо большое. А школу зачем прогуливать-то? Ради меня не надо. — Надо-надо. Завтра зайду. Вопросы порешаем если будут. А нет — так просто посижу-попержу и выведу тебя из состояния «камня». Оле-то я обещался. Антон мог только улыбаться. Ромина забота была безумно приятна. Особенно от факта, что Пятифан, к процессу обучения относящийся без особого интереса и редко записывающий хоть что-то, принёс и конспекты, и мелким почерком плотно исписанный листик с важной информацией. — Спасибо. Ты прямо герой нашей семьи. — Да куда там. — Пятифан спрятался за кружкой, отхлёбывая. — Не за что. *** — Уже восемь. — насторожено сказал Антон, чем заставил Пятифана оторваться от практики анатомии на листке. — А? — Отец может прийти. Рома без слов понимающе кивнул и начал собираться. Антон виновато стоял в дверях из комнаты. А Оля словно посерела. *** На крыльце, в морозной темноте вечера, как только за ними хлопнула дверь, Антон сказал сдавлено: — Прости за это. — Я понимаю. И теперь всегда так будет? Ну, типо вся жизнь будет кончаться, только часы покажут «восемь» из-за ублюдка-папаши? — Получается так. Мы ничего не сделаем. — Петров мял руки от стыда перед собственной беспомощностью. — Пиздец. — протянул Рома, выдохнув облако пара. — Пиздец. — подтвердил Антон. *** В один вечер пришел не отец. Пришла новость, что тирана больше нет. Вообще нет. Только изувеченное до безобразия тело. По пьяни попал под поезд. Мать при разговоре с участковым так и обмерла на месте, закрыв рот ладонью и распахнув глаза насколько могла. Звали в морг на опознание. Внутри у Антона что-то упало, громко, как падает мешок с песком, когда верёвка, за которую он был подвешен, лопается. Он больше ничего не почувствовал. Только падение и полное затишье после. Карина была в ужасе, Оля всплакнула, а он просто пребывал в каком-то оцепенении и видел происходящее будто со стороны. Дальше всё прошло как в тумане. Чётко запомнилось только когда гроб опускали в могилу. Люди вокруг шумели, рыдали, а он стоял и смотрел. Мама где-то рядом сморкалась в платок, Оля сжимала его руку. Множство слов скорби от незнакомых людей, которые были приближены к отцу. Антон не слышал. Всё его нутро несло прочь. Хотелось развернуться, продраться сквозь такую чёрную, осточертевшую и будто лживую толпу и бежать пока можно. Далеко, настолько, насколько хватит сил, пока не свалится замертво от усталости. Лишь бы не стоять здесь. Не видеть этих соплей и надгробия с надписью: «Любимый муж, отец и сын. Помним, скорбим.» И только когда последний комок земли завершил свежий холмик у памятной плиты, он громко выдохнул. Теперь точно всё. *** Затеплилась весна. В семье Петровых всё вернулось на круги своя и шло в относительном порядке. Антон вступил обратно в школьный быт. Было сложно общаться с одноклассниками, словно часть, отвечавшая за это, справлялась с задачей крайне плохо и с натугой. Иногда он подолгу чертил на тетрадном листке бессистемные узоры, полностью уходя в себя. Рома молча следил за переменившимся другом. Антон стал задумчивей и медленней, походя на сонную муху. Пугающе черневшие круги под глазами пропали. Он наконец спал с постоянством. Отчего-то хотелось обнять и начать твердить утешающий бред. Полина тревожилась наиболее экспрессивно. На уроках всё глядела на профиль Петрова, поджимала губы и старалась завлечь беседой. Выходило плохо. Антон только физически был с ними, душа же его плутала далеко-далеко. Но даже в таком состоянии он занимался. Усердно, долго, безжалостно. Пока ноги не начинали дрожать. Так он вымещал свои чувства. Всё то, что было ему неподвласно. Это была его отдушина. Его просвет и способ сбежать. *** Они сидели в их убежище. Ржавый лист снаружи так и продолжал свои заунывные стенания. Штукатурка сыпалась, ветер дул сквозь щели в досках на окнах. — Что ты чувствовал, когда отца не стало? — спросил Антон после долгого молчания. Рома против воли окунулся в воспоминания тех дней. Спустя, наверное, полминуты с грустным смешком ответил: — Что все вокруг конченые ублюдки и редкостные твари. Злобу, отчаяние. Я вымещал всё на матери, которой было куда хуже. Чуть до самоубийства её не довёл. Петров слабо кивнул. Снаружи ударил гром. Рома задумался о прошлом. Он искренне презирал ту версию себя, чувствовал вину, но отделаться не мог — тогда он всё так же неизменно был Рома Пятифан с единственным различием лишь в том, что был младше. — А я ничего не чувствую. Ну, к смерти отца. Вообще. Только думаю постоянно: «А исправился бы он когда-то?» и «Заслуженно ли умер?». — шаркнул кедом по пыльному полу. — Я ведь ни слезы не проронил. Только успокаивал всех. Наверное это плохо, да? — Не знаю. По-моему лучше не чувствовать ничего, чем становиться озлобленной блядью. Петров лишь хмыкнул. Снаружи зачинался ливень. Сквозняк мерзко тянулся по полу. Рома почти вздрогнул, когда ему на плечо опустилась светловолосая голова. Пятифан всё глядел в разбитое окно. На почти что чёрное от туч небо, на ходящие ходуном кроны. Он улёгся щекой на чужую макушку. Тёплый. Ливануло стеной. — Спасибо, — полушёпотом сказал Антон. *** Они бежали по дороге, что с чудовищной скоростью размывала вода. Огромные капли нещадно барабанили по спине Ромы, а он всё старался накрыть Антона получше навесом из своей спортивки и не наступить тому на пятки. Ветер волновал поля вокруг, задувал под одежду. Вся природа вокруг сейчас была похожа на бушующий океан. Петров хохотал. Слышать этот звук от него было так непривычно. И рот Пятифана сам собой расползался в широкой улыбке. Он был рад, что жизненная мелочь смогла развеселить его друга в такое трудное время. Только оказавшись на крыльце дома Петровых они остановились перевести дух. Антон промок спереди, Рома — сзади. — Херовый зонтик из спортивки. — протянул Пятифан, с силой отряхивая одежду в сторону. — Согласен. — Петров всё ещё улыбался. — Нужен горячий чай. Не обсуждается. *** Одежда реяла победным флагом на бельевой верёвке над ванной. Штаны Антона Роме были жутко коротки, а на верх налез только бабушкиного фасона кардиган, что Петрова когда-то побудил неизвестный порыв взять из города. В целом Пятифан смотрелся крайне потешно. Оля то и дело похихикивала, а Роме только в радость. Девочка по состоянию была похожа на брата, так что пусть хоть такая клоунада посмешит мелкую. *** Ливень не закончился до ночи. Карина разложила диван внизу и снабдила постельным бельём. Рома отнекиваться не стал. Обратно в бушующую стихию не хотелось. Тёплый ужин разморил окончательно, так что противиться было просто невозможно. Сквозь тонкие шторки слабо светила луна. Ливень всё бушевал и усердно барабанил по стеклу. Ветер заунывно выл и свистел. Под всю эту какофонию Пятифан даже задремал. Но был разбужен шагами в коридоре. Половицы в доме были жутко скрипучими и надрывно пели под ногами на все лады. Проскрипело на кухню, звякнул чайник, плеснула вода, затихло. Поскрипело в коридор, потом в ванную, дверь скрипнула, щелкнула, загремело, тихое приглушенное «Блять!». Пятифан сонно хмыкнул — Антон. Щелчок, скрипы ближе к гостиной, затихли. Снаружи взревела стихия. Рома разлепил глаза и приподнялся на локте. Тёмная фигура топталась в проходе и вытягивала шею, чтобы, видимо, понять не потревожил ли грохот в ванной сон Пятифана. — Разбудил? — полушепотом спросила тень. — Прости. Поскользнулся. С одежды накапало на пол. — Нормально. — протянул Пятифан и зевнул. — Не спится? — Ага. — Антон ступил на ковёр, скинув тапки, подошел и сел на край дивана. — Прикинь, даже Оля заснула как младенец. А я не могу. — Херово. — рука затекла, Рома опустил голову на подушку и подтянул одеяло выше. — Мда. Голова гудит от мыслей, сам не знаю каких, а тут ещё это буйство за окном. Уже даже стихи начал сочинять на ходу. В жизни таким не занимался. — Поразите-ка. — Пятифан снова зевнул во весь рот. — Он странный. И сырой очень. — Антон тоже зевнул. Заразно. — Да плевать. Я весь внимание. — «Вокруг меня столько людей: Орлов, скворцов и лебедей, Творцы на все лады. О, Боже! Ох, как же не люблю их рожи! Но я, за что б я не брался', Всё ненавижу так! До жуткой дрожи. И кулаки сжимаю с силой. Мы непохожи. Так непохожи. И сожалею я всегда украдкой, Что среди птиц прекрасных, Умудрился родиться гадюкой гадкой. И бьёт меня это под дых! Уродом вышел. За какие грехи? С полой душой, Что ни на что не способна И стоит гроши.» — А что так «позитивненько»? — Сам не знаю. Вроде подобным не страдаю. — Петров пожал плечами. — Как тебе? — Честно, из меня хуёвый литератор. Но, по моему скромному мнению, — зевок. — вышло охуенно. Запиши обязательно. Вдруг подашься куда-то в том направлении. — Да уже всё решено. Я в балет. Уже даже наметил куда поступлю. — Петров погрустнел и сгорбился, в свете луны этот жест особенно выделялся. — В город махнёшь? — глупый вопрос. — В другую страну. У мамы там подруга. Возьмут под крыло. — Круто. — желудок, ну, или, по крайней мере, в том месте всё завернулось в узел. — А когда? — Сразу после экзаменов — если сдам — подам документы. А там уж видно будет. Если примут — уеду где-то в конце июля или начале августа. Постараюсь писать письма. Но сам знаешь как это будет долго. Рома вздохнул. Ему вторил гром. Ещё несколько месяцев, экзамены и друг уедет. О том, что на какой-то ступени плана Петров оступится, он даже не думал. Антон прекрасный человек. Умный и увлечённый. У него всё получится. Так и должно быть. — А ты куда? — Скоплю побольше и подальше отсюда. Не за бугор конечно. Но в место поживее. Поступлю на физика-математика и буду ебашить как проклятый до конца дней. — А говоришь я — «позитивненький». — Антон хихикнул. — Ты на меня так влияешь. — То есть прекрасно влияю? — подбоченился в ехидстве. Рома улыбнулся и угукнул в подушку. Спорить не хотелось.