REGULUS
6 декабря 2022 г., 10:57
Примечания:
Примечания авторов:
Всем привет!!! Зар здесь. Снова. В общем, просто чтобы быстро рассказать о некоторых моментах. снова. то что вы увидите в этой главе будет большим недопониманием, последствиями недопонимания, снова немного выпивки, эти двое тупят... опять, и та полуоткровенная сцена секса, о которой мы говорили. Опять же, она не слишком сильная, ее легко пропустить, всего несколько абзацев, но для тех из вас, кто хочет пропустить/просмотреть ее, место которое стоит пролистать — вечеринка дня рождения Ремуса, когда вы увидите, как Регулус говорит Джеймсу подождать. Вы можете остановить прочтение, когда Регулус поправляет волосы в зеркале. Надеемся, это поможет!!! В любом случае, наслаждайтесь <3***
Регулус не знает, почему именно он нравится Джеймсу Поттеру. С объективной точки зрения это бессмысленно, потому что Регулус никогда не давал Джеймсу особых поводов для симпатии. Это началось неосознанно, по обоюдному признанию, а затем вышло из-под контроля. Регулус начал ревновать Джеймса к Сириусу просто за то, как сильно Сириус его любил. Так что, возможно, неосознанно Регулус был немного груб с ним вначале. Не помогло и то, что Джеймс выглядел, к сожалению, хорошо и заставлял желудок Регулуса переворачиваться, когда они встречались взглядами, и со временем эти чувства только усилились, и поэтому он становился еще злее. Он просто... Просто не мог ничего с собой поделать. Не мог оставить Джеймса в покое. Не мог перестать чувствовать, то, что Джеймс заставляет его чувствовать. Не мог перестать хотеть его. Регулус очень рано вырыл себе яму, и вместо того, чтобы попытаться выбраться, когда следовало, он просто продолжал копать глубже. Джеймс, конечно, не должен был прыгать в яму вместе с ним, но именно это он и сделал. Они просто. Теперь они вместе, они вместе в грязи, лопата отброшена в сторону, и они строят из могилы памятник. Нет никаких причин для того, чтобы Джеймс смотрел на него и хотел... Чего угодно, но он хочет. Очевидно, хочет, потому что теперь он часто смотрит на Регулуса так, как никогда раньше. Это напоминает прежние взгляды во время споров и обсуждений, взгляды, на секунду переходящие в горячие... Но Регулус был уверен, что они односторонние, что это только в его голове, что он просто выдает желаемое за действительное. Очевидно, это было не так. Регулус совершенно не имеет никакого гребаного понятия, почему он нравится Джеймсу, но еще больше сбивает с толку то, как Джеймс вообще догадался, что он ему нравится. Он сомневается, что когда-нибудь это поймет, но какова бы ни была причина, Регулус хочет встать перед ней на колени и воздать ей всю благодарность, потому что он очень, очень благодарен. Джеймс — его парень. Возможно, для кого-то это тупой статус, но Регулус от этого в тупом восторге, хотя он никогда не выразит этого и не даст никому об этом знать. Просто поздно ночью, когда он свернется калачиком в своей постели, он услышит, как его мобильный вибрирует на тумбочке с очередным нежным сообщением от Джеймса, и он повернется, чтобы спрятать свою смущенную улыбку в подушку, хотя никто не может его видеть, и он будет думать об этом. Он будет думать об этом навязчиво. Джеймс — его парень. Джеймс — его парень. Джеймс — его парень. О, Господи Боже. Регулусу, наверное, следовало бы быть немного добрее к своему парню, но привычка быть злым осталась, даже сейчас. Ему повезло, что Джеймсу это так нравится. Ох, Джеймсу это действительно нравится, и это хорошо, думает Регулус, потому что он чувствует себя растерянным и беззащитным без остроты своих слов, на которую он привык опираться. В эти дни он позволяет желанию, теплоте и особой нежности к Джеймсу и только к Джеймсу определять свой тон. Итак. Маленькими шагами. Регулус делает это маленькими шажками. Джеймс, может быть, и человек, который действует, но Регулус? Он не деятель, не совсем. Он даже не просто тот, кто думает. Нет, Регулус думает слишком много. Поэтому он принимает это... Медленно. Господи, они вместе всего месяц. Он должен принимать это медленно. Но они — две крайности, находящиеся на одной волне. Джеймс — действует, Регулус — думает. Они работают вместе, чтобы как бы... Бороться с этим. Или, нет, не бороться, а работать с этим. Работать с ним. Плыть по течению, плавно, как по воде. Однако Регулус не может избавиться от ощущения, что иногда он слишком маленький для слишком большого Джеймса. То, как они существуют рядом друг с другом, либо совершенно идеально, либо абсолютно несовместимо. И он циничен, Регулус Блэк, он знает, что это так. Поэтому он отказывается признавать, каким именно из этих способов он так отчаянно хочет, чтоб это было. Но, Господи, он хочет. Он хочет. Может быть, он такой же глупый, как Джеймс. Может быть, он такой же лоботряс. Но он так долго копал, что у него сейчас отвалятся руки, и он чувствует, чувствует, что, может быть, он заслуживает чего-то хорошего. Может быть, он действительно позволит себе поверить, что заслуживает. Господь знает, что то, как Джеймс заставляет его чувствовать себя, кажется очень близким к этому. То есть, идеально. Боже. Блять. Пиздец. Он мастер скрывать свои эмоции, Регулус, но он не может игнорировать то, как замирает его сердце, когда его телефон загорается от звонка Джеймса. Он садится на край кровати, берет трубку с тумбочки и отвечает. — Привет. — Привееетик, малыш. Регулус корчит рожицу и падает спиной на кровать. Он просто... Он. Видите ли, дело в том, что это слово ему нравится. Но он категорически отказывается кому-либо говорить об этом. Поэтому он притворяется, что ненавидит его. А с Джеймсом дело обстоит так: чем больше он делает вид, что ненавидит это слово, тем больше Джеймс его использует. И поэтому он действует. И он действует, и он действует. Регулус знает эту вещь "встречаться с Джеймсом Поттером" в совершенстве. Честно. Он резко выдыхает и пытается скрыть улыбку на лице, когда отвечает. — Привет, Джеймс. Наступает момент тишины. Он слышит, как на заднем плане разговаривают люди; много людей. Он садится. — Привет, малыш. — Ты уже говорил это, — смеется Регулус. — Мм. Я... Правда? — Говорил, — подтверждает он, кивая, как будто Джеймс может его видеть. — Где ты? Так шумно. — Я... — Джеймс останавливается, а затем издает мягкий звук вроде "хах", от которого Регулусу хочется грызть внутреннюю сторону губы, пока он не дойдет до другой стороны. — Я действительно не знаю. Регулус хмурится. — С кем ты? — Ты такой красивый, — мягко говорит Джеймс, и Регулус слышит ухмылку на его лице. — Ты такой, такой красивый. Ты знал это? — Джеймс, с кем ты? Он насмехается, но это не со злостью. — Лили, — отвечает он, нагло. — Ты пьешь? — Нет, — говорит Джеймс, с той же наглостью. — Ты мне очень нравишься. Регулус. Ты знал об этом? Ты... Знаешь? — Я знаю, — говорит Регулус, пытаясь сдержать ликование, которое он испытывает. — Ты уверен? — Я уверен. — Малыш, ты уверен, что уверен? Потому что... — Джеймс икнул, а затем закашлялся. Регулус слышит смех Лили на заднем плане. — Потому что я могу повторить тебе. Каждый день, если ты хочешь. Я могу... — он запинается, — Я поставлю напоминание! Регулус улыбается. — Джеймс, тебе не нужно ставить напоминание... — начинает он, но это бесполезно, потому что Джеймс уже... — АЛЕКСА! Напомни мне сказать Регулусу, что он красивый! Голос Лили звучит приглушенно на заднем плане: — Джеймс, мы в баре? С какой ебаной Алексой ты разговариваешь? Регулус улыбается так широко, что у него болят щеки. — Тшш, тшш, — шикает Джеймс. — Мне нужно, чтобы все замолчали. Я... Я пытаюсь услышать Регулуса. — Джеймс, — говорит Регулус. — Я скучаю по тебе, — перебивает Джеймс, и снова Лили смеется на заднем плане. ("Ты так легко напиваешься, Поттер. Посмотри на себя, хнычешь перед своим парнем"). Джеймс издает хриплый звук. — Нет. Клянусь, нет, малыш. Разве что... Я имею в виду, если это не заставит тебя прийти за мной, тогда да. Да, я такой. Хнычу. Яростно. — Ты пьян, — пробормотал Регулус, зажмурив глаза, когда в его груди запульсировало тепло. Джеймс пьян, и он зовет Регулуса. О, Боже. — И хнычу, — добавляет Джеймс. Регулус сдерживает улыбку. Если бы он мог вгрызться в нее, разорвать и попробовать, что из нее вытекает, он знает, что это был бы вкус Джеймса. — И хнычешь. — Хочешь что-нибудь с этим сделать? — с надеждой спрашивает Джеймс. Регулус может прекрасно представить его искренние глаза, мягкую дымку его взгляда, что-то сладкое в том, как он смотрит на Регулуса, как он хочет смотреть каждый день, весь день. — Где ты? — повторяет Регулус, и Джеймс разражается восхищенным, торжествующим хихиканьем. До паба ехать недолго, и Джеймс начинает нервничать, когда кладет трубку, поэтому Регулус бросает телефон на пассажирское сиденье, оставив его на громкой связи, пока Джеймс поет ему серенаду Everytime We Touch группы Cascada, которую Регулус не признается вслух, что любит, но она ему на самом деле нравится. Это вроде как его фишка. В оглушительном шуме бара Джеймса легко заметить по маячку, в виде волос Лили. Она, в отличие от Джеймса, абсолютно трезва, несмотря на множество пустых стаканов на ее стороне стола, поэтому Регулус успокаивает себя тем, что Джеймс, по крайней мере, находится в надежных руках. Очевидно, Джеймс — легко напивается; очевидно, Лили — нет. Джеймс также, что совершенно очевидно, в данный момент находится в ебаном хаосе. Он едва может стоять прямо, навалившись на стол, и хмуро смотрит на свой телефон, потому что Регулус бросил трубку, как только заметил его. Джеймс выглядит очень грустным из-за этого, и тут Регулус появляется у его локтя, Джеймс поднимает глаза, видит его и больше не выглядит грустным. — Ты пришел, — восклицает Джеймс, губы раздвигаются, глаза загораются. — Ты звал, — мягко говорит Регулус. — Ох, — вздыхает Джеймс, протягивая руку вверх, чтобы провести костяшками пальцев по щеке Регулуса, лаская его лицо. Регулус все портит, когда он прикасается к губам, проводит шершавым пальцем по брови. — Ты здесь. — Я здесь, — говорит Регулус. Он берет руку Джеймса, убирает ее от своего лица. Держит ее. Обменивается быстрым взглядом с Лили, которая находится на грани того, чтобы развалиться на куски от смеха, а затем вздыхает, когда Джеймс смотрит на него с кривой ухмылкой, как будто он смотрит на что-то, чего ни один человек никогда раньше не видел. — Пойдем. Давай отвезем тебя домой. Джеймс раздражающий, когда нужно усадить его в машину. Господи, что он хочет сделать. Он хочет поговорить с группой людей возле бара, и он хочет погнаться за маленькой лисой, которую он видит перебегающей пустую дорогу, в темноту кустов. Он не хочет пристегиваться, и потом он хочет поцеловать Регулуса, а затем он хочет барабанить по приборной панели, и хочет высунуть голову из окна, как собака. Несмотря на все это, Регулус доставляет его домой. Джеймс роняет ключи примерно три раза, пытаясь вставить их в замок. Каждый раз он смеется сильнее, и... Видите ли, особенность Джеймса Поттера в том, что его смех чертовски заразителен, а у Регулуса самая слабая иммунная система из всех известных человеку. По крайней мере, когда это он. И вот, когда они, смеясь, вваливаются в квартиру Джеймса, Регулус запирает за ними дверь, и они оказываются растянувшимися на диване. Регулус сворачивается калачиком под боком у Джеймса. Слушая, как он болтает ни о чем. Разговор затихает, и Джеймс смотрит на него. Откидывается назад. Регулус приносит ему стакан воды, и потягивает, но его глаза все еще мутные, с тяжелыми веками, голова покачивается на его плечах, словно у игрушки. Он немного медлит, прежде чем что-то сказать, и Регулус поднимает бровь. — Что? — Просто любуюсь тобой, — бормочет Джеймс. — Да? — Да, — вздыхает он. — Я думаю... Ты очень красивый. Регулус смеется. — Как ни странно, но ты уже говорил мне это сегодня вечером. — И ты услышишь это снова, — говорит Джеймс, наклоняясь вперед. Он вжимается в плечо Регулуса, уткнувшись носом в его шею. Когда он говорит, его дыхание щекочет и заставляет Регулуса ерзать, Джеймс обнимает его за талию, а руки Регулуса обхватывают его шею. Он смеется. — И снова, и снова, и снова... — Сто-оп... — И снова, — шепчет Джеймс, а потом отказывается от слов и просто открывает рот шире и дышит горячим воздухом на шею Регулуса. Они борются так несколько мгновений, Джеймс барахтается и пытается заставить его извиваться, а Регулус отбивается от него, называя его всевозможными ругательствами, которые Джеймсу нравятся. Регулус получает "малыш", Джеймс — "идиот". Какой странный и удивительный беспорядок они создают. Когда они успокаиваются, подбородок Джеймса упирается в плечо Регулуса. Регулус закрывает глаза и глубоко дышит в его волосы, а Джеймс довольно вздыхает. — Й так рад, — бормочет он. Джеймс устает, и становится таким нескладным. — Ты рад? Чему? — Тебе. Регулус прикусывает губу. — Придется дать мне немного больше, чем это. — Я так рад, — повторил Джеймс, немного громче, но, честно говоря, не сильно, — что ты напился на Новый год. Вот, это. Это заставляет Регулуса остановиться. Он хмурится. Но не двигается. — Что? — На Новый год, — шепчет Джеймс. — Так рад. Регулус действительно напился на Новый год. Это правда, и это не встревожило бы его так, как встревожило, если бы не... Ну, Регулус уже давно не был так пьян. Он не может вспомнить почти ничего. Он едва помнит спуск шара. Он думает, что поцеловал Марлин, а потом его вырвало. Он почти уверен, что Марлин тоже, что потом всем показалось смешным, что гей и лесбиянка поцеловались в шутку, а потом обоих стошнило. Регулус внезапно вспоминает ощущение тошноты на Новый год, потому что сейчас он как будто заново переживает это в мельчайших подробностях. Он слишком много думает, видите ли, и ужас медленно ползет по его венам в ответ на вопросительные знаки, которые его мозг подбрасывает, как торнадо. Джеймс улыбается, совершенно ничего не замечая. — Ты такой красивый, когда хмуришься, — Джеймс протягивает руку и проводит большим пальцем между бровями Регулуса, выглядя совершенно сраженным. — Такой красивый. — Новый год, — говорит Регулус, все еще зацикливаясь на этом. — Буп, — легкомысленно отвечает Джеймс, ухмыляясь, когда снова проводит большим пальцем там. — Джеймс, — настаивает Регулус, его голос резок, и, конечно, Джеймс реагирует на это, резко вдыхая, глядя на него остекленевшими глазами. Ему нравится, когда Регулус огрызается на него. Он возбуждается. Он... Ну, ладно, ему нравится, когда Регулус делает с ним что угодно, практически все. — Ты сейчас будешь злым, — нараспев говорит Джеймс, и он удовлетворенно хмыкает, наклоняясь вперед, чтобы попытаться поцеловать его. Регулус вырывается, отстраняется и, нахмурившись, смотрит на него. — Какое отношение я имею к тому, что напился на Новый год, Джеймс? Почему ты этому рад? —Что у трезвого на уме — у пьяного на языке, — невнятно говорит ему Джеймс, не понимая, что попал в ту же ловушку. — И ты... Видишь, ты мне сказал. — Я сказал тебе, — Регулус чувствует, как все его тело холодеет, что-то тяжелое опускается в желудок. Он окидывает взглядом застывшие черты лица Джеймса. — Что я тебе сказал? Джеймс, что я тебе сказал? — ..се хршо , малыш, не надо... Не надо так расстраиваться, — бормочет Джеймс, качая головой. — Ничего плохого. Это было хорошо. Так хорошо. Посмотри на нас сейчас. Ты помог мне перейти на новый уровень. Помог мне обмануть игру. Я так рад, что ты помог. Так здорово. — Я... Что? — прохрипел Регулус, его ужас перерос в зашкаливающий ужас. — Что? Что? Джеймс цокает языком. — Малыш... — Что я сказал? Что я сделал? — Регулус требует, его сердце бешено стучит в груди. — Ты просто... Ты просто сказал мне, вот и все, — Джеймс улыбается, и улыбка эта восхитительна. — Сказал, как сильно я тебе нравлюсь. Я тебе так сильно нравлюсь. Ты считаешь меня тупым и красивым, — он смеется, задыхаясь, и смотрит на Регулуса. — Я так рад, что ты сказал мне, малыш. Регулус смотрит на него. Он просто смотрит на него, сидя рядом с ним, обычно окутанный его утешительным теплом, но сейчас он чувствует только холод. Ему так холодно. Его мысли бегут со скоростью мили в минуту. Он сказал ему. Он сказал ему. Джеймс знал. Джеймс знал. Он знал, когда он пришел к нему 3 января. Он знал, когда назвал его сладким, как сахар. Он знал, когда отвез его в супермаркет. Он знал, когда купил им пледы и поехал на холм. Он знал, когда обернул запасной плед вокруг Регулуса. Знал, когда позвал его на фейерверки... Назвал его красивым. Он знал, когда целовался с Регулусом. В кузове его чертова пикапа. Через три дня после того, как Регулус — очевидно — признался, как сильно он ему нравится. Что он ему так нравится. Ты мне так нравишься. Он не может дышать. Он чувствует. Тошноту. Тошнит от того, как тревожно бьется его сердце. Ощущение такое, будто занавеску только что сдернули, а вместе с ней и карниз со всеми грубыми решетчатыми металлическими кольцами. И он оказался по ту сторону. Все не вовремя. Он был открыт, как нечто сырое, обнаженное и невидящее, но не невидимое. Он был... Все это было... Это было... Игра. Джеймс сказал это сейчас, ясно как день. Игра. Он перешел на новый уровень. И что... Что, он начал с самого низшего? Он поднимался вверх, как по дереву, как по фортепианной гамме? Будто побеждал босса за боссом... Первый взгляд Регулуса на него, выполнено. Первое слово Регулуса в его адрес — выполнено. Первое оскорбление Регулуса — выполнено. Регулус... выполнено, выполнено, выполнено. Он обманул игру. Он перескочил через ступени. Он сделал выпад, насколько хватало длины его ног, до самого верха. До самого конца, чтобы заставить его целоваться в кузове грузовика, под фейерверки, которые заглушали, но не перекрывали звук его имени на языке Регулуса; битва с боссом, выигранная. Джеймс торжествует. Он обманул игру, и обманул только потому... Потому что он нравился Регулусу. О, он так нравился Регулусу. Он любил, он продолжал любить, он любит. Регулус ненавидел себя эти пять дней, потому что он думал... Думал, что его наебали. Среди этого смятения было грызущее чувство, которое он не мог отпустить, смущение от того, как легко он потерял бдительность рядом с Джеймсом. Потому что, блять, это Джеймс. Регулус не мог устоять перед ним. Никогда не мог, будь то в подростковом возрасте, украдкой наблюдая за ним через щель в спальне Сириуса; в юности, когда собирал яд на языке, чтобы плюнуть в него, только чтобы привлечь его внимание на те пять секунд, которые нужны, чтобы стереть плевок. Он так долго жаждал этого, быть замеченным, быть замеченным Джеймсом; он поцеловал его первым. О, Боже, Регулус поцеловал его первым. И он поверил ему. Он поверил ему, когда Джеймс сказал, что он его. Он поверил ему, когда тот сказал, что хочет Регулуса сейчас и потом. Для чего он ему нужен? Игра? Чтобы одержать над ним верх? Одолеть финального босса, победить его, а потом... Что потом? Поцеловать его, трахнуть его, растоптать его, а потом вытащить игру из дисковода, поставить ее на паузу; оставить Регулуса застывшим, в состоянии паралича. Пыль будет собираться в его волосах, пока Джеймс будет искать новую, более интересную игру? Регулус не действует. Он думает; он думает слишком много. Но он не считает, что сейчас он что-то напридумывал. Потому что да, Джеймс говорит, что он рад. Джеймс говорит, что он рад, что они здесь. Он нравится ему, он обнимает его и целует его с чувством, похожим на преданность. Но они были вместе месяц и три дня. Что произойдет в два месяца и шесть, в три месяца и девять? Все это обрушивается на него разом. Вся его неуверенность, разложенная перед ним. Регулус слишком маленький для слишком большого Джеймса. Он был такой дерьмовой, не приносящей удовлетворения игрой, что Джеймсу приходилось пиздецки жульничать, чтобы просто пройти через это. Когда Регулус встает, голова раскалывается, Джеймс хнычет и тянется за ним. — Я просто иду в туалет, — говорит Регулус и пытается сделать свой голос ровным, но слышно, как он дрожит. Он просто молится, чтобы Джеймс не услышал. Он запирается в ванной Джеймса, смотрит на себя в зеркало и дышит. Вместе с дыханием появляется резкий спазм в груди, хрип легких, как будто он тонет, и он чувствует, как это нарастает в нем, эта медленно растущая боль, от которой он дрожит и готов рухнуть. В бешенстве он протягивает руку, чтобы включить кран, пускает его на полную мощность, так громко, как только можно, и ему удается закрыть рот рукой как раз вовремя, чтобы заглушить всхлип, который нарастает и вырывается наружу. Регулус зажмуривает глаза, практически задыхаясь от этого, задыхаясь от правды и лжи, от ужасной, больной, извращенной игры. В этой игре он был просто чем-то, что можно победить, и он проиграл. Он действительно, блять, проиграл. Он был просто финальным боссом, застывшим на месте, а Джеймс был игроком, который явился с лучшей броней, лучшим оружием, лучшим из всего, чтобы победить его. Это был фейерверк и один поцелуй. Убийство с одного удара. Опираясь о края столешницы, Регулус изо всех сил старается дышать, но у него получается только плакать, и он ненавидит себя за это. На протяжении всех отношений с Джеймсом ненависть текла только в одну сторону, эта суровая, язвительная ненависть к себе за то, что он был таким пиздецки жалким; и он был таким, и он был таким, и теперь... Боже, теперь он всегда будет таким. Он всегда будет таким, игрой, которая даже не знала, что она — игра, просто программа, выстроенная для того, чтобы быть побежденной все это время. Он никогда не собирался побеждать; он всегда собирался проигрывать. Жалкий. Чертовски жалкий. Взгляните на него. Не прошло и двух месяцев, а он уже плачет. Его швы расползаются, как будто он годами сшивал себя с Джеймсом, его очарование истощало Регулуса, пока он не сорвался. Теперь он просто раздроблен, превращаясь в пыль и оставляя после себя добычу. О, Джеймс получил свои маленькие сокровища, он получил свои острые ощущения, а что еще может предложить Регулус? Ничего. Вот и все. Игра окончена. Когда Регулус выпрямляется, он ловит отражение своего выражения лица в зеркале. Пустой лист. Покрасневший и измазанный слезами, но в остальном абсолютно пустой. Регулус опускает руку под воду и умывает лицо. Он дышит. Он отворачивается от зеркала. Он выходит обратно. Джеймс лежит на том месте, где его оставил Регулус, его очки набекрень, рот открыт, и он слегка похрапывает. Спит. Он выглядит так невинно. Мило. Да, но внешность обманчива, не так ли? Например, Регулус сейчас смотрит на спящего Джеймса так, словно может поджечь его одним лишь испепеляющим взглядом. И все же. И все же, Регулус подходит и снимает со спинки дивана вязаный плед, который Джеймс получил от Марлин, аккуратно вытряхивает его и кладет на Джеймса. На мгновение Регулус смотрит на него сверху вниз, и гнев вымывается, обида затихает внутри него, словно он добирается до сердца, и она все еще в нем, эта любовь, которую он никогда не знал, как показать. Но она проявилась в момент уязвимости, когда все запреты исчезли, и Джеймс украл это, взял и использовал в своих интересах. Просто чтобы победить. И он победил. Он все еще победитель. Играет знамя победы, в небе вспыхивают фейерверки, идут титры. Он молодец. Медленно, с комком в горле, со слезящимися глазами, Регулус опускается вниз и прижимается губами ко лбу Джеймса, дыша им, жалея, что все еще хочет его, хочет обладать им еще хотя бы одно мгновение. Регулус закрывает глаза, целует Джеймса, задерживаясь, а затем отстраняется. Он отключает игру и уходит. Регулус больше никогда не запустит игру снова.***
Стук раздается через два дня. Сообщения пришли на следующее утро. Телефонные звонки — после обеда. Это были постоянные, последовательные попытки вступить с ним в контакт, за исключением вчерашнего дня, когда Джеймсу пришлось работать. Но Регулус все равно получал сообщения в его перерыв. Он все еще получал звонки. А потом к нему постучали. Он не плачет. Он отказывается позволять себе плакать. Он просто размышляет об этом. Он постоянно думает о том, должен ли он быть расстроен, можно ли ему быть расстроенным. Регулус часто испытывает трудности с различением того, что ему следует и что не следует позволять чувствовать. Возможно, именно поэтому он влюбился в Джеймса с самого начала. Каждый знак вокруг него говорил "ОПАСНОСТЬ" на языке, который Регулус не мог прочитать. А теперь он... Здесь. Он также глуп. Он глуп по множеству причин. Но в основном он глуп потому, что... Ну, он старался не думать о Джеймсе. Поэтому, когда раздается стук, он не думает о Джеймсе. Он думает о том, как открыть дверь. Он приоткрывает дверь и тут же собирается закрыть ее снова. Но нога Джеймса уже там. Его нога в двери. — Хэй, — говорит он, нахмурившись. Его очки сдвинуты на нос, волосы растрепаны. — Эй... Регулус... — Уходи, — шипит Регулус, борясь с дверью. — Что? Почему? Что происходит... Регулус, ради Бога, прекрати сопротивляться... В конце концов, Регулус сдается. После двух ушибленных пальцев, когда он пытался отпихнуть Джеймса ногой. Дверь распахивается, и он отступает назад, глядя на Джеймса с такой злостью, на какую только способен. Но ее не много. Не много, потому что Джеймс, блять, смягчил его. Потому что он позволил Джеймсу смягчить себя. Он выглядит таким обеспокоенным, что Регулусу хочется что-нибудь швырнуть. — Что случилось? — шепчет он. — Малыш, что случилось? — Не называй меня так, — огрызается Регулус. Джеймс моргает. Тут он, кажется, осознает, что именно с ним что-то не так, и... Ха, о, ебаная ирония. Ебаная ирония в том, что Джеймс не может вспомнить. Что у трезвого на уме — у пьяного на языке. Игра, игра, игра. — Что я сделал? — спрашивает Джеймс. Дверь мягко закрывается за ним. Регулус пытается избежать зрительного контакта, но Джеймс придвигается ближе, пытаясь попасть в поле его зрения, и ему приходится уступить. Он должен уступить, чтобы Джеймс перестал приближаться, потому что если он подойдет достаточно близко, Регулус не сможет сопротивляться. — Регулус, в чем дело? Поговори со мной. — Поговорить с тобой, — усмехается Регулус. Он ехидно смеется. Он полны горечи. — Как будто ты говорил со мной, да? Джеймс выглядит совершенно потерянным. — Что? — Я думал, — начинает Регулус, а потом прерывается и заметно сглатывает. — Я думал, ты был серьезен. Насчет того, что ты будешь моим. Сейчас и потом. — Я был, — говорит Джеймс, и Регулус видит, что он действительно начинает паниковать. — Регулус. Регулус... Я был серьезен. Что я сделал, пожалуйста, просто скажи мне. Регулус резко выдыхает. Он хочет броситься на него. Он хочет поцеловать его. Есть много способов, которыми он может это сделать. В конце концов, он останавливается на простом: — Новый год. Если судить по выражению лица Джеймса, это помогает. Он сглатывает. Кивает, один раз, как будто пытаясь понять, как ему поступить. В конце концов, он делает это... Буквально, самым худшим из возможных способов. Он говорит, буквально, самое худшее, что он когда-либо мог сказать в этой ситуации. Джеймс кивает и говорит: — Ремус сказал тебе. И сердце Регулуса снова замирает. — Ох, — цедит он, разбитое, пустое существо. — Ремус тоже знал? Выражение ужаса, которое просачивается на лицо Джеймса — это то, что нужно запомнить. — Боже мой. Ты рассказал Ремусу? — Регулус... — Это был ты, Джеймс, — огрызается Регулус, его дыхание учащается. — Не Ремус. Ты рассказал мне после того, как я отвез тебя домой в четверг. Какая ебаная ирония в том, что ты даже не можешь вспомнить? — Он смеется, но смех не теплый. — Я знаю, каково это, очевидно. Ты вообще собирался мне это сказать? — Я... — начал Джеймс. Его глаза широкие, как блюдца. Пойманный на лжи. — Ты знаешь, — начинает Регулус. Его голос ломается. Это не смешно. — Знаешь, каково это — влюбиться в кого-то, получить все, что ты хотел, а потом тебе говорят, что все, что ты есть — это игра? Игра, не меньше, в которой тебе пришлось жульничать, чтобы выиграть? Ты знаешь, каково это, Джеймс? Джеймс молчит. Ошеломленный. Регулус рад этому. Гнев обрушился на него разом, и если бы Джеймс заговорил сейчас, он не знает, что бы он сделал. — Я скажу тебе, — говорит Регулус. Он не собирается плакать. Он просто зол. — Это отвратительно. Это ужасно. Я не могу... А тот факт, что ты сказал Ремусу... — он задыхается, он даже не может привести свои мысли в порядок, — ты сказал ему?! Когда я был больше всего уязвим, и ты сказал ему? Ты сказал Ремусу, и я уверен... Ох, хах, я уверен, что вы вдвоем разрабатывали план, как ебучие школьники, пытаясь затащить меня в этот чертов блядский пикап, не так ли? Потому что со мной было легко. Я был коротким путем, чтобы перейти на следующий уровень. Да... Перейти на новый уровень, вот что ты сказал. Видишь ли, я говорю тебе, что ты раскрыл что-то значительное, будучи пьяным, хотя ты этого не помнишь. Это то, что ты должен был сделать. Между прочим. — Регулус, — вздохнул Джеймс. — Итак, я напился на Новый год, — продолжает он. — И я сказал тебе, что ты мне очень нравишься. А ты воспринял это как какую-то нездоровую игру, чтобы добраться до вершины, и теперь... Теперь ты здесь. Что дальше, Джеймс? Что дальше для нас в этой игре? Расскажи мне! Я тоже хочу сыграть. О, это уже не чертова пауза. — Дай мне поиграть, — огрызается Регулус. Он подходит к нему. — Что мы теперь делаем с Реджи? Мы опять ему наврем? Залезем к нему в штаны? Каков финальный босс? Что будет тем, что окончательно утомит тебя в этой игре? Я умираю от любопытства. Эта тирада... Ох, она кажется бесконечной. Он и не подозревал, что так взбешен, пока слова не вырвались у него изо рта. Это так больно. Так чертовски больно, а Джеймс ничего не говорит. Джеймс просто смотрит на него широко раскрытыми глазами, чистая паника написана на каждой черточке его лица, его губы дергаются, словно он пытается найти свой голос и найти способ защитить себя, но он не может, правда? Он, блять, не может, и это только больше злит Регулуса, потому что он хочет... Он действительно хочет, чтобы у Джеймса были правильные слова и все правильные ответы; он хочет, чтобы Джеймс с его максимальной харизмой провел их через это без необходимости сражаться. Но он не может. Он не может, потому что Регулус прав. Он прав во всем, и что же Джеймс может сказать? Что Джеймс может сделать? Регулус не хочет, чтобы это прекратилось. Он всегда такой, он всегда такой, давит и отбирает, толкает и вырывает, не в силах оставить в покое, из-за страха остаться одному, или отпустить, боясь, что не за что будет ухватиться. Это почти облегчение — поддаться этому гневу, такому гневу, потому что финальный босс всегда возвращается, когда миссия перезапускается, и ох, ох, Регулус только что отбросил Джеймса на много контрольных точек назад. Теперь это игра без сохранения. Уровень сложности достиг новых высот, и щит Джеймса сломался, его полоска здоровья упала и мигает красным, и хорошо. Да, хорошо. Каково это, хм? Каково это — быть игрой? Каково это, знать, что на этот раз ты не победишь? — Нечего сказать? — выплевывает Регулус. — Давай, Джеймс, почему бы тебе не поиздеваться еще немного? Как в самом начале. Ох, ох, да пошел ты нахуй, — Регулус снова смеется, задыхающийся и ошеломленный, дрожит. — Тебе ведь не обязательно было делать это правильно, не так ли? Не имело значения, что ты говорил или не говорил, что ты делал или не делал, и ты знал это. Боже, зачем вообще прилагать усилия? Тебе даже не нужно было пытаться, так зачем ты это делал? В чем был ебаный смысл, Джеймс? Джеймс резко сглатывает, и его голос звучит хрипло, когда он говорит: — Это... Это было не о... — Ты просто посмеялся? Это было смешно, Джеймс? Хм? Почему ты не смеешься? — Регулус подходит ближе, ноздри раздуваются, его голос шипит, когда он приказывает: — Давай, смейся. — Нет. Регулус. Регулус, — говорит Джеймс, быстро глотая воздух и резко качая головой. — Пожалуйста, послушай, хорошо? Просто... Просто послушай. Я никогда... — Нет, вообще-то, я не думаю, что буду, — холодно вклинивается Регулус. — Думаю, я уже достаточно наслушался о... — Редж, малыш, пожалуйста, — пытается Джеймс, потянувшись к нему. Регулус отпрянул назад и прорычал: — Не называй меня так и не прикасайся блять ко мне! Джеймс вздрагивает, как будто ему дали пощечину, его руки дрожат в воздухе, он выглядит так, будто он в ужасе и панике. — Регулус... — Ты победил, — сообщает ему Регулус, его голос обрывистый и резкий. — Я дам тебе это. Ты победил. Ты получил свой приз, на какое-то время. Но теперь? Все кончено. Игра окончена, Джеймс. Мы расстаемся. — Нет, — говорит Джеймс, и Регулус не может поверить в его дерзость. — Нет, Регулус. Регулус. Не делай этого. Я клянусь Богом... Клянусь, все было не так. — Пожалуйста, Джеймс, — шепчет Регулус, и он затихает. — Я не знал, — продолжает Джеймс, задыхаясь, — я не знал, что у меня есть эти чувства, пока они... Пока ты не пробудил их, окей, и да, да, я должен был сказать тебе, но я думал, что это отпугнет тебя. Я был глупым, я был таким тупым, но Регулус, это правда. Я обещаю, я клянусь... — Как я должен доверять тебе? — спрашивает Регулус, качая головой. — Как я могу доверять всему, что ты говоришь? У Джеймса нет ответа на этот вопрос. Он просто смотрит на него. — Я думаю, тебе лучше уйти, — шепчет он через мгновение. — Ты победил, Джеймс. Поздравляю. — Нет. Я не собираюсь... — Убирайся! — Регулус... Ну, кричит. Он просто больше не может. Он не может. Он чувствует себя чужим в своей собственной коже. Он чувствует себя грязным. Ему не следовало доверять Джеймсу ебаному Поттеру; возможно, из-за всего этого он чувствует себя дураком. И он не хочет слушать, что ему скажут. Потому что ничто не может избавить его от отсутствия контроля. Ничто не избавит его от ощущения, что его полностью используют. Ничто не сможет отменить 3 января. И он не уверен, потому ли, что это запятнало его, или потому, что он категорически, наотрез отказывается это забыть. Даже сейчас. Он отказывается отпустить это. Джеймс стоит по другую сторону двери. Регулус держится за раму и напрягает лицо, но его брови не сходятся. Он вытравлен страданием. Джеймсу не лучше. — Знаешь, что самое ужасное? — начинает Регулус. — То, что если бы ты сказал мне, все могло бы быть хорошо. Если бы у меня была хоть какая-то информация, может быть, мы бы не оказались там, где мы сейчас. Но ты не хотел чтоб я был твоим. Ты хотел, быть принадлежащим кому-то, и ты нашел кого-то, кто хотел иметь тебя, и ты пошел на это, — Джеймс уже даже не пытается. Он просто смотрит, жалобно. Он сгорбился, словно пытаясь сбросить с себя часть вины. Регулус бросает на него взгляд, сглатывает нарастающую обиду и насмехается. — Пошел ты со своим тупым ебаным пикапом. С этими словами он захлопывает дверь. Судорожно запирает ее ключом, а затем снова запирает верхний замок. Обида бурлит, как кипящая кастрюля, и он задыхается, ударяет основанием ладони по двери раз, два, три раза. Потом он поворачивается, откидывает голову назад, чтобы она ударилась о дерево. Зажимает рот обеими ладонями. Только теперь он позволяет себе заплакать.***
Регулус расстается с Джеймсом тринадцатого февраля, и поэтому, очевидно, большую часть Дня святого Валентина он проводит в постели. Ему никто не звонит. Никаких сообщений. Ни стука в дверь. Он ничего не слышит, вообще ни от кого... Ни от Джеймса, ни от Ремуса. Ни от Сириуса. Двое последних (ну, Сириус с обоих аккаунтов) размещают что-то в интернете ко Дню святого Валентина. Регулус видит это, выключает телефон и переворачивается на спину. Он дает этому день. Он дарит им день. А потом, утром пятнадцатого февраля, он встает, одевается и оказывается в единственном безопасном месте, о котором он сейчас может думать. Самой большой безопасности, которая была, есть и всегда будет. Сириус ухмыляется, когда он открывает дверь. Эта ухмылка исчезает через две с половиной секунды, когда он видит выражение лица Регулуса. — Реджи? — спрашивает он, нахмурившись. — Ты в порядке? Регулус никогда не плакал в присутствии своего брата. Он говорит себе, что сегодняшний день не будет тем, когда он плачет перед братом. Внимание, спойлер: сегодня, на самом деле, тот день, когда он расплачется перед братом. Это как бы вырывается из него сразу, и, конечно, так и есть, потому что это Сириус. Это Сириус, который вытирал его слезы, когда он был совсем маленьким, когда плач не был настоящим плачем, когда плач не был таким, как сейчас, потому что Регулус уверен, что ничего подобного он никогда не чувствовал. — Реджи? Регулус? Эй, эй, что случилось? Что случилось? — восклицает Сириус, глаза его почти сразу же распахиваются от нарастающей тревоги, потому что, опять же, это не совсем то, что делает Регулус. Регулус не может говорить, потому что он слишком занят, блять, рыданием своего глупого маленького сердца, как самый большой дурак в мире, и каждый раз, когда он пытается составить слова, он в итоге издает действительно отвратительный, захлебывающийся звук, похожий на рвотные позывы, и, возможно, немного захлебывается, потому что когда он полностью срывается, он, очевидно, полностью срывается. Сириус тянется к нему с тихим, обеспокоенным стоном, и Регулус двигается к нему с такой готовностью, что его становится жалко: он просто отчаянно прижимается к нему, зарывается лицом в плечо Сириуса и плачет. Это Сириус, его плечо, на котором можно поплакать, всегда, даже когда Регулус не проливает ни слезинки. Существует распространенное заблуждение, что Сириус и Джеймс настолько переплетены, что их невозможно отделить друг от друга... И в какой-то степени это отчасти правда. Они, проще говоря, созданы друг для друга во всех отношениях, кроме одного; и это исключение делает Ремус для Сириуса, а Регулус... Ну, какое-то время он думал, что получил исключение для Джеймса. Очевидно, нет. Но для Регулуса Сириус всегда существовал вне Джеймса. Он существовал до Джеймса. Он существует после Джеймса, его конца, их конца; именно к Сириусу бежит Регулус. Отстраненно Регулус думает, что для Джеймса это тоже был бы Сириус, но его здесь нет. Хорошо. Держись, блять, подальше. Это принадлежит Регулусу. Это то, за что Регулус будет царапаться, плеваться и рвать на части, чтобы сохранить; брат, который мгновенно понимает, что он не в порядке, и держит его, держит его, держит его вместе со слезами. Джеймс может пойти поплакаться ебаному Ремусу, поскольку он, очевидно, и так все это время ходил к Ремусу по поводу Регулуса. Или, может быть, он слишком занят празднованием своей победы, чтобы плакать. — Регулус, — шепчет Сириус, поглаживая его по затылку, потирая успокаивающе по спине, и Регулус хочет снова стать ребенком, когда слезы не были такими, как сейчас. — Эй, давай, мне нужно, чтобы ты рассказал мне, что происходит. Я... Я начинаю очень волноваться, и я не могу это исправить, потому что ты мне не говоришь. Просто скажи мне, и я все исправлю. Выпустив дрожащий вздох, Регулус остается прижатым к Сириусу настолько, пока он сам не захочет отстраниться, не готовый пока встретиться с ним лицом к лицу, желая греться в единственном комфорте, который он может получить прямо сейчас. Но, медленно, он отстраняется. Он в замешательстве. Ему все равно, он просто вытирает лицо и позволяет Сириусу завести себя внутрь, закрыть дверь и посмотреть на него со сведенными бровями — там настоящее беспокойство. Именно здесь, прямо здесь, Регулус видит, как сильно Сириус заботится о нем. И сейчас Регулус чертовски хочет, чтобы о нем заботились, поэтому он фыркает и встречает взгляд Сириуса, чтобы прошептать одно слово, одно имя: — Джеймс. Лицо Сириуса тут же застывает. — Что, — тихо говорит Сириус, — что он, блять, сделал. И Регулус рассказывает ему. Он говорит ему плаксиво, глупо. Наивно. Все это выплескивается на поверхность. Регулус не сдерживается, изливая свое сердце человеку, который, вероятно, лучше всех может понять его; они пришли из одного места, выкопаны из одной могилы, он и Сириус. В них течет одна и та же кровь. Их сердца разбиваются одинаково. Он в полной безопасности, здесь, на его диване, только он и его брат, его брат и он. Так что он рассказывает ему, а Сириус хмурится во время всего этого, изредка резко выдыхая носом, что, по мнению Регулуса, является его попыткой сдержать гнев. Он гладит Регулуса по спине. Касается его плеча. В какой-то момент держит его за руку. Регулус плачет еще немного, обнаружив, что дверь необъяснимо трудно закрыть после того, как ее выломали, но Сириус говорит ему, что все в порядке. Сириус позволяет ему плакать, как ребенку, чтобы компенсировать все то время, когда он не мог. Когда он заканчивает, то фыркает, резко потирая лицо руками. Сириус сидит, уставившись в пространство. Затем он прочищает горло и хлопает ладонями по коленям. — Ладно, — говорит он. — Я собираюсь убить его. — Нет... Сириус... Он встает, а Регулус берет его за рукав и опускает обратно. Когда он падает на диван, он подпрыгивает, и смотрит на брата, что весьма мило, учитывая, что он сейчас буквально рыдает. Видите ли... Регулус не... Против этого. На самом деле, это извращение, но какая-то его часть хочет, чтобы Сириус злился на Джеймса. Может быть, потому что он хочет, чтобы Джеймс почувствовал ту боль, которую он испытывает, или потому что это проявление гнева основано исключительно, полностью на любви и почитании, которые он испытывает к Регулусу. Может быть, это потому, что даже сейчас, будучи взрослым мужчиной, Регулус жаждет быть защищенным младшим братом для своего защищающего старшего брата. Как уже говорилось ранее, Сириус и Джеймс очень редко бывают не связаны друг с другом. Но Регулус знал Сириуса до Джеймса. И Регулус будет знать его после Джеймса. И нет... Нет, он не озлоблен, как раньше, в детстве, в подростковом возрасте, когда у старшего брата был новый блистательный лучший друг и меньше времени для него. Отчасти потому, что он глубоко и страстно влюбился в этого лучшего друга. В основном потому, что они с Сириусом прошли через все невзгоды и дошли до того момента, когда Регулус может поплакаться ему о его лучшем друге. Где Сириус заявит, что хочет убить его, и это будет только потому, что он заставил его младшего брата плакать, и Боже упаси любого, кто заставит плакать младшего брата Сириуса Блэка. Но это Джеймс. Это Джеймс. Регулус хочет, чтобы он пострадал. Он не хочет, чтобы ему было больно. Он хочет, чтобы он почувствовал гнев Сириуса. Он не хочет, чтобы он чувствовал гнев Сириуса. Возможно, главное, что сейчас он просто хочет быть с кем-то. Он просто хочет, чтобы Сириус остался. Так он и говорит. Он дергает Сириуса за рукав, его голос становится тихим и дрожащим, когда он говорит, просит, умоляет: — Останься. И Сириус, ну, Сириус остается. Конечно, остается. Когда Регулус просит, особенно вот так, он останется здесь. Укоренится в земле, внедрится в нее, настолько неподвижно, что его придется вырезать, прежде чем он когда-нибудь уйдет, и даже тогда он оставит свою кровь, чтобы остаться с Регулусом. Он остается. Но Сириус — это Сириус, он весь в эмоциях, и когда он становится таким — взвинченным, злым, защищающим, обороняющим — он как переполненный резервуар, который не может не пролиться. Ему нужно сбросить давление, а удерживать Регулуса сквозь слезы — не самое лучшее решение; это только еще больше усиливает давление внутри него, пока он не будет близок к тому, чтобы взорваться. Сириус остается, он не может добраться до Джеймса, и поэтому делает следующий логичный шаг. Ну, логичный для него. Регулус не уверен, что он согласен. Он судорожно пытается выхватить телефон из рук Сириуса, как только улавливает на экране эмодзи с баклажаном, который он поставил рядом с контактным именем Ремуса еще до того, как они начали встречаться. Сириус рывком отбирает телефон. — Что ты делаешь? — шипит Регулус, широко раскрыв глаза. — Нет, нет, это мое, — перебивает Сириус, сжимая зубы. — Ты хочешь, чтобы я пока оставил Джеймса в покое, хорошо, но Ремус? Он мой. И его участие в этом... — Сириус, — слабо протестует Регулус, хотя что-то маленькое и слабое в нем радуется этому, хотя бы на мгновение. — Джеймс — тот, кто сказал ему. Ремус не... — Прекрати, дай мне разобраться с этим, — твердо останавливает Сириус, и Регулус сцепляет руки на коленях, закусывает губу и надеется, ради благополучия Ремуса, что он не ответит. — Секундочку, милый, — отвечает Ремус, оставленный на громкой связи, его голос звучит рассеянно, — я с... — Нет, — резко прерывает Сириус. — Ни секунды. Сейчас же. Наступает тишина. Регулус поднимает руку и закрывает лицо, сопротивляясь желанию застонать. По телефону раздается шаркающий звук, а затем звук закрывающейся двери. Ремус прочищает горло, говорит осторожно, словно уже понимает, что находится в конуре. — Сириус? Все в порядке? — Нет, все не в порядке, — огрызается Сириус. — Сейчас я сижу рядом со своим братом, Ремус, который в данный момент не очень счастлив. А теперь скажи мне, почему, как ты думаешь? — Эм, — говорит Ремус, растягивая слово, как будто не уверен, что последует дальше. Сириус смотрит на телефон, глаза сужаются. — Новый год. Джеймс. Ничего не припоминаешь? — Ох, — бормочет Ремус. — Ох, — и затем, спустя некоторое время, Ремус продолжает стонать. — Ох, ебаный в рот. Это... Он же не сделал, да? Скажи мне, что он... — Что? — спросил Сириус, нахмурившись, в замешательстве. Регулус открывает лицо, тоже озадаченный. — Он сказал ему? Сириус чмокает губами. Смотрит на Регулуса. — Не-а, — говорит он, растягивая "е", — и... — Нет, подожди еще секунду, Сириус. Сириус закрывает рот. Наступает мгновение тишины, а затем раздается отчетливый звук закрывающейся двери, шарканье и голос, слыша который безошибочно можно было сказать, что динамик держат подальше от лица: — Ты не сказал ему?! Раздается приглушенный протестующий звук, затем становится тише; Ремус, очевидно, закрыл рукой микрофон, поэтому слова, которые улавливаются, искажены и непонятны. Но Регулус совершенно отчетливо слышит голос Джеймса, слегка истеричный; опровержения Ремуса, ответы Джеймса. — Ты с Джеймсом?! — спрашивает Сириус, но это бесполезно. Голова Регулуса опускается на руки, и на этот раз он не сдерживает стон. Через минуту или около того он затихает. И снова раздается щелчок двери. Ремус прочищает горло. — Прости, милый, я вернулся, — говорит он. — Ты говорил? Сириус смотрит на Регулуса. Возвращается обратно. — И, — говорит он, — он сказал, что он был игрой. Ремус молчит. А потом. Вздох. — Подожди еще немного. Дверь. Шарканье. Заглушенный микрофон. — Ты сказал, что он — игра?! Сириус и Регулус сидят, молча, слушая приглушенные разговоры между собой. Джеймсу, похоже, еще хуже. Регулус старается не слушать; он уже чувствует, как в него просачивается ужас от всей этой ситуации. Ему просто хочется выбросить это через плечо, как рис на свадьбе, и забыть об этом. Потому что Джеймс объяснит все Ремусу, и тогда Ремус тоже поймет, насколько жалок Регулус. Ремус узнает, как легко его обмануть. Это станет известно всем, и Регулус будет дураком, с разукрашенным лицом и все такое. Выставленный напоказ со своей потерянной любовью, которая никогда не была любовью, а лишь средством для достижения цели. Но Ремус снова извиняется, дверь, шарканье, микрофон без звука. Он говорит им, что оставил Джеймса в гостиной, а сам заперся в ванной, и просит рассказать, что случилось, со стороны Регулуса. Прежде чем он услышит это от Джеймса. Так что они разговаривают. У них получается беседа, которую Регулус очень ценит, потому что она позволяет взглянуть на некоторые вещи в перспективе; в частности, на то, что все это действительно было идиотизмом Джеймса, потому что он пытался сказать Джеймсу ничего не делать, а тот все равно пошел и сделал это. Он решил, что, когда они сошлись, Джеймс сказал ему, и все само собой получилось. Для всех намерений и целей, Ремус — невиновная сторона в этой ситуации. Это не мешает Сириусу несколько раз на него сорваться, как намеренно, так и нет, в результате чего Регулусу приходится сидеть и наблюдать, как его брат ведет вежливый, конструктивный диалог со своим парнем, в котором они решают свои проблемы еще до того, как они становятся проблемами. Это заставляет его сидеть и думать, что же, черт возьми, с ним произошло. Ремус спрашивает, не хочет ли он поговорить с Джеймсом, и тот категорически отказывается. Он не знает, о чем они могут общаться. Он не разбирается в словах, и он не уверен, что может поверить хоть одному слову, которое сейчас прозвучит из уст Джеймса. Ремус принимает это достаточно легко, не давит. — Ну, я остаюсь с Реджи, — твердо заявляет Сириус. — Если ты ждешь меня сегодня вечером... — Нет, конечно, нет, — бормочет Ремус. — Ты должен быть с ним. Боже, как будто случилось что-то ужасное. Как будто кто-то убит горем и его нельзя оставлять одного. Он чувствует себя жалким от того, что это именно так. Лицо Сириуса немного смягчается, просто от ответа Ремуса, от его тона. — Да. Хорошо. Ты... То есть... — Он у меня, — тихо отвечает Ремус, потому что Джеймс — несмотря ни на что — их лучший друг. — Скажи ему, что я планирую отрезать его яйца и носить их на шее как ожерелье, ладно? — Обязательно передам. — Спасибо, — примирительно отвечает Сириус. Затем, мягче, слаще. — Люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — отвечает Ремус, вот так просто. На мгновение Регулус как бы ненавидит их обоих, так же как он подозревает, что будет ненавидеть каждую пару влюбленных; каждого человека, который загорается, когда смотрит на свой телефон, потому что получил сообщение от того особенного человека; каждого человека, которому любовь всей его жизни говорит, что он красив; каждого человека, который препирается с человеком, к которому он отчаянно хочет прикоснуться, быть с ним и называть своим. Регулус презирает их всех. Эта жгучая горькая обида утихает, когда Сириус и Ремус кладут трубки, и тогда снова остаются только Сириус и Регулус. Сириус смотрит на него и вздыхает, лицо снова смягчается, совсем не так, как для Ремуса. — Иди сюда, — предлагает Сириус, протягивая руку. Регулус не рад слезам, потому что когда все это началось, кажется, что они застряли в этом круговороте. Он такой хрупкий, его так легко разрушить, и достаточно лишь откровенно предложить ему утешение, чтобы грудь Регулуса словно провалилась внутрь, а глаза горели яростным огнем, когда он опускался на изгиб шеи, предоставленный ему Сириусом. Рука Сириуса обхватывает его, и Регулус обмякает, глаза опухли и болят. Он закрывает их, опускает голову на плечо Сириуса и существует здесь, с ним. Только с ним. Больше никого. — Все будет хорошо, Реджи, — мягко говорит Сириус, прислоняясь щекой к голове Регулуса. — Это была всего лишь игра, — отвечает Регулус, его голос низкий и хриплый, глаза снова наполняются до невозможности. Ох, это больно. Так больно. — Ты не игра, — говорит ему Сириус. — Ты человек, и ты... Ты будешь в порядке. Ты просто должен попытаться, и ты должен позволить себе. Позволь себе быть в порядке, Регулус. — Я не могу. — Ты можешь. Ну, возможно, не сегодня, но это нормально. Может быть, завтра. Регулус не открывает глаза, чувствуя, что слезы все равно текут, но он выдыхает и говорит: — Может быть, завтра.***
Наступает завтра, но Регулус не в порядке. Послезавтра он тоже не в порядке. Многие следующие дни он не в порядке, и он не знает, как быть в порядке. Это похоже... Это похоже на то, что ты всю жизнь строишь себя. Кусочек за кусочком, чтобы стать человеком. Настоящим, функционирующим человеком. Регулус даже может сказать, хотя это делает его унылым, что ему пришлось работать немного больше, чем обычным людям. Немного труднее взять себя в руки. Но он справился. Он сделал это, он сбежал, он жил. Он дышал. Его легкие работали, несмотря ни на что. Это почти успокаивало. А сейчас? Дышать больно. И, может быть, он чертовски драматичен. Потому что это были отношения длиной в месяц. Это был месяц... Но в этом-то и проблема. Проблема в том, что это было не так. Проблема в том, что Джеймс годами раскалывал его грудную клетку. Столько лет Регулус ловил проблески и собирал по кусочкам. Как осколки древней вазы, которые никогда не станут чем-то целым, но все равно они так, так чертовски важны. Потому что они доказывают, что жизнь существовала. Они доказывают, что она была, даже если осколок порежет вам палец, это осколок чего-то, что создал кто-то другой. И домино падает, и он падает, и его легкие пробиты, потому что, когда ему было одиннадцать, Сириус познакомил его с мальчиком, которого он встретил в школе. Это был месяц, но нет. Боже, нет. Может быть, это жестоко тосковать так долго, когда ты имел что-то, а потом потерял. Может быть, тот факт, что это был месяц, работает наряду с тем, что это было не так; боль противостоит боли, но она не становится ничем. Регулус — бедный дурак, который ощущает это на десятку, а не на ноль. Потому что он был так уверен, так уверен, что никогда не найдет то, за чем охотился. Вынюхивал, как ищейка, шипел на него, как змея. А потом он позволил себе поверить, что у него может быть что-то хорошее. Позволил себе думать, что что-то хорошее может случиться. Но его было слишком мало, а Джеймса — слишком много. Регулус красив, но красота — это лишь одна планка, которую нужно преодолеть, чтобы сформировать полноценного персонажа. У него нет полного набора навыков. Он знал, что их никогда не будет. Джеймс пытается поговорить с ним. Иногда Регулус даже позволяет ему. Но каждый раз все заканчивается одинаково: дверь закрывается. Регулус прижимается к ней, пытаясь дышать сквозь осколки. Он пытается объяснить, но это бесполезно. Ремус пытается объяснить, но бесполезно. Ремус говорит... Ох, Ремус говорит, что он пошел не тем путем, но он был искренен. Он был таким искренним. Но его искренность омрачена. Возможно, глаза Регулуса помутнели в тот момент, когда Джеймс проговорил: "Ты мне сказал". Но именно та первая неделя, первая неделя января, по-настоящему задевает его. Тот первый день, на холме под фейерверком, который привел к стольким событиям; Джеймс был всем и сразу, таким внезапным. А потом его не стало. А потом он вернулся. Передумал ли он? Решил ли он пощадить чувства Регулуса, для того, чтобы не сходиться с ним, не увидеть, как он смотрит на Джеймса, словно у него в глазах звезды? Скучал по чувствам? Ухаживаниям? И он это делал, то есть, смотрел на него со звездами в глазах; Регулус знает, что он сломался так же быстро, как звезда проносится по небу. Потому что прошли годы. Это были годы для него, и он думал, что у него может быть одна хорошая вещь. Джеймс думал, что у него может быть очередной хороший трах. И немного внимания в придачу, как мелочь. Джеймс пытается поговорить с ним в первую неделю после их разрыва. Иногда Регулус даже позволяет ему. Но он замкнулся в себе, как и раньше. Он вообще ничего не чувствует. И в конце концов Джеймс прекращает свои попытки. Регулус совершенно уверен, что Сириус имеет к этому какое-то отношение. Он проводит много времени с Сириусом; или Сириус проводит много времени с ним. Он не знает подробностей ссоры, которая произошла у него с Джеймсом, но знает, что она была серьезной. Для него. Он знает, что Сириус и Джеймс в порядке, к концу месяца. Но этого следовало ожидать; Регулуса это не волнует. Он прежде всего знает, что Сириус на его стороне; не в положении принятия чьей-либо стороны. Скорее в положении... Я буду рядом. Регулус позвал, и Сириус пришел. Или Регулус постучал, и Сириус ответил. Так что, да, Джеймс немного попытался, и Регулус попытался дать ему шанс, но на самом деле нет, а потом Джеймс перестал пытаться, потому что Сириус сказал ему так сделать, и потому что Регулус ясно дал понять, что нет смысла пытаться вообще. Вот и все. Мы закончили. Игра окончена, помните? Дело в том, что, если это еще не стало очевидным из всех этих грустных монологов, Регулусу... Ну, грустно. Очень пиздецки грустно, и это глупо, но это реально, и это правда, а позволить себе быть в порядке — гораздо легче сказать, чем сделать. Было много "может быть завтра". Но, опять же, Сириус чаще рядом, чем нет, он всегда рядом, когда Регулус нуждается в нем, и иногда даже раньше, чем Регулус понимает, что нуждается, и иногда даже тогда, когда Регулус не нуждается в нем и отчаянно хочет, чтобы его оставили в покое. Сириус не терпит долгих стенаний, которые тревожат. Нет, Сириус открывает ему шторы, заставляет ходить на прогулки и принуждает смотреть глупые комедии. Он присылает друзей, с которыми Регулус может занять свое время: прогулка с Ремусом, или визит Марлин, или Питер приглашает его на кофе и три часа рассказывает обо всей хронологии "Звездных войн". Он обращается к друзьям Регулуса ради Регулуса, и Пандора приглашает его на свидания вслепую с незнакомцами, ни в одном из которых нет и толики того, что было Джеймсом, а значит, ни один из них не вызывает у него интереса. Он все равно целует троих, а потом плачет на заднем сиденье фургона Пандоры по дороге домой. Доркас доводит его до такого кайфа, что он смеется два часа подряд и впервые за несколько недель спит как младенец. Лили — ну, она всегда была неравнодушна к Джеймсу, но именно она приносит ему пинту мороженого, включает фильм о разбитом сердце и плачет с ним в знак солидарности. В конце концов, Регулус это ценит. И жизнь продолжается. А Регулус грустит. И Регулус не в порядке, независимо от того, сколько завтрашних дней ему пришлось пережить. Месяц отношений, а затем месяц после них, и это должно быть все. На этом все должно закончиться. Игра окончена, верно? Только один ушел победителем, и это был не Регулус. Да, что ж, очевидно, нет. Регулус проклинает тот день, когда родился Ремус. Не потому, что он недоволен рождением Ремуса, а просто потому, что у Ремуса день рождения, а парень Ремуса — Сириус, и, естественно, это означает, что у Ремуса будет вечеринка. Прошел почти месяц после Разрыва, и Регулус снова будет вынужден находиться рядом с Джеймсом. И он уже видел Джеймса, мельком, но только по ту сторону двери, которую он всегда может закрыть. Это... По-другому. Очень по-другому. Регулус мог бы просто не пойти, но он всегда ходил, и если он не пойдет сейчас, то просто покажет всем, насколько он не в порядке... Что, привет, он — это он, так что он, очевидно, не будет этого делать. Вечеринка проходит у Сириуса, просто потому что у него больше всего места. Регулус вынужден пойти, потому что он должен, и потому что он также надеется, что количество места, а также количество людей (на самом деле их не так много, но достаточно, чтобы образовать толпу, в которой Регулус, надеется, что сможет затеряться), убережет его от Джеймса. Видите, так и есть, на минуту. Но на самом деле это длится совсем недолго. Регулус буквально получает свой первый напиток, который ему наливают, когда появляется Джеймс, прямо здесь, как фантом. Он просто. Перед ним. Он красив. Он хорошо выглядит. Он... Блять, нет, Регулус. Нет. Лили заканчивает наливать ему выпивку и замечает Джеймса. Будучи одним из мостов между ними, она выступает в роли беспристрастного стороннего наблюдателя (что Регулус очень ценит). Именно благодаря этому она поднимает глаза, плеснув в бокал Регулуса, возможно, слишком много водки, дергается, и сразу же направляется к нему, оттаскивая его от Регулуса, прежде чем тот успевает сказать хоть слово. Хотя Регулус не уверен, что он собирался. Он просто смотрел на него; прошло почти три недели с тех пор, как они виделись лицом к лицу. Возможно, он так же потрясен, как и Регулус. Возможно, он так же сильно нуждается в выпивке. Регулус выпил. Залпом. Он налил себе еще. Ночь, в целом, проходит без особых проблем. Регулус действительно хорошо себя чувствует. Он весело проводит время; у них есть алкоголь, музыка, всякие глупости вроде коврика для игры в Твистер, из-за которого Питер вывихнул запястье, и игры Just Dance, в которую Марлин всех просто уничтожает. Есть торт, бисквит Виктории — любимый Ремуса — которым они все угощаются, и есть коктейли, приготовленные постоянным барменом по имени Доркас Медоуз, которая снабжает Регулуса... Эм... Чем-то. Он знает только то, что в этом есть красное вино. Он немного задерживается в группе людей, толпящихся вокруг кухни Сириуса — торт действительно пользуется успехом — и, когда направляется к выходу с Пандорой, следующей за ним по пятам, держа две бумажные тарелки, какой-то глупый парень натыкается на него, и он проливает свой напиток на рукав и немного на низ рубашки. Регулус резко выдыхает, осматривая себя. Это не ужасно, но это липко и раздражает. И ему нравится эта рубашка. Столкнувшийся с ним идиот едва успевает извиниться, его руки обхватывают талию хихикающей блондинки (боже, Регулус ненавидит влюбленных). Он хмурится ему в спину, надеясь, что его смертельный взгляд кажется таким же пронзительным, как он и хотел, и затем он как бы... Отходит в сторону вместе с Пандорой, которой он говорит, чтобы она просто села рядом с Сириусом, пока он отойдет... Ну, или чтобы привести себя в порядок, или просто украсть одну из рубашек своего брата. Он еще не решил. Он не решил, пока шел по коридору. Он не решил, пока люди обходили его, а музыка становилась чуть тише. Он решает, когда толкает дверь в ванную, проводит рукой по лицу, так как мир движется слишком быстро для его зрения, а алкоголь теплеет в желудке. Дверь неожиданно ударяется обо что-то, когда он пытается ее открыть, раздается скрежет, а затем толчок. Регулус хмурится. Он поднимает взгляд, когда протестующий освобождается и открывает дверь, так что они оказываются лицом к лицу. А прямо на него смотрит Джеймс Поттер с мокрыми руками. Неправильное решение. Естественно, с неправильными решениями приходят и неправильные действия, и Регулус тоже их совершает. Он пытается, спотыкаясь, выйти из комнаты, но в спешке врезается в боковую стенку двери — ему нужно уйти, он должен уйти — и от этого качается и ударяется о стеллаж, с силой ударяясь локтем о дверь. Он шипит сквозь зубы, совершенно охреневший, а потом замолкает и затихает, услышав, как захлопывается дверь. Дверь захлопывается. Так что остаются только он и Джеймс. В ванной комнате, которая... Ощутимо мала. И Джеймс смотрит на него. Смотрит прямо на него, глаза расширены за очками, губы приоткрыты, словно он встретил чудо. Смотрит прямо на него так же, как и раньше, после третьего января, после фейерверка в небе и фейерверка в сознании Регулуса, его теле, его сердце после того первого поцелуя. Того самого первого поцелуя. Он поцеловал Джеймса первым, и это прожигает его до сих пор; прожигает, потому что это был он, и он так легко сдался; прожигает, потому что он хочет этого снова, сейчас и потом. Джеймс явно только что закончил мыть руки, маленькие капельки воды стекают с его пальцев. Создается впечатление, что его руки дрожат, но это не так. Они не могут дрожать. С чего бы им дрожать? — Регулус, — говорит Джеймс, первым, потому что, конечно, это он. Тот, кто делает, все. — Я пролил... На меня пролили, — вот что вырывается изо рта Регулуса. — Напиток. Там была пара. Они были... Тупые, и счастливые, и они... — Он останавливается, кашляет, морщится. — Я липкий. — Ты... — Джеймс останавливается, рот открывается и закрывается. Он тоже кашляет. — Точно. Хорошо. Эм. Регулус не пьян. Он хотел бы быть пьяным. Он хотел бы обвинить в том, что его сердце колотится в груди, алкоголь, согревающий его желудок, но правда в том, что это просто Джеймс. Это всегда ебаный Джеймс, не так ли? Он изо всех сил старается ненавидеть его, даже сейчас, но ему никогда не удавалось добиться успеха в этом начинании, так почему же ему должно повезти сделать это сейчас? Но он может злиться на него. И до сих пор злится. О да, он определенно злится на него. Так что легко смерить его взглядом и огрызнуться: — Мне нужно воспользоваться краном. Убирайся. Руки Джеймса дергаются, и он резко вдыхает. Регулус слишком поздно вспоминает, что Джеймсу нравится, когда Регулус груб с ним. (Нет, он не забывал. Он никогда не забудет.) Джеймс явно не забыл, потому что он прикусил губу и посмотрел на него. — Мы можем... Мы можем поговорить? — осторожно спрашивает Джеймс, с усилием отводя взгляд. Он разжимает пальцы и поворачивается к нему лицом, хотя и не встречается с ним взглядом. — Я не собирался больше беспокоить тебя, но я... Я просто... — Нет, — отрезает Регулус, холодный и резкий. — Мне нужно воспользоваться краном. Джеймс наклоняет голову, вздыхая. Он кивает, его щенячье выражение лица дергает Регулуса за струны сердца, что Регулус ненавидит со всей страстью. (Нет, не ненавидит. Он не знает, как ненавидеть что-либо в Джеймсе, помните?) Плечи Джеймса опускаются, оставляя его выглядеть, просто таким, горячим и несчастным. Да, эм. Для Регулуса это выглядит на самом деле горячо и несчастно. Он вдыхает. Выдыхает. Джеймс не двигается. — Джеймс. Джеймс двигается. Регулус подходит к крану, включает его и расстегивает две нижние пуговицы, чтобы удобнее замочить рубашку в проточной воде, притворяясь, что не слышит каждый вздох Джеймса и подгоняя свой собственный. Он видит его, краем глаза; его тоскливое выражение лица, его руки, высушенные воздухом. Он протягивает ладонь, чтобы взяться за ручку двери, и Регулус... Он поворачивает ее, щелчком открывая дверь, но не толкая ее. И Регулус... — Подожди, — говорит он. Джеймс останавливается. Медленно, уверенно, дверь снова закрывается. Щелчок. Остаются только Регулус, Джеймс и текущая вода. — Да? — спрашивает Джеймс. — Ты... Ты хочешь... Мы можем поговорить? — Нет, — говорит Регулус. Джеймс моргает. — Мы не будем разговаривать? — Я... — начинает Регулус. Правда в том, что он понятия не имеет, почему Джеймс все еще стоит перед ним. — Нет. Джеймс смотрит на него. Терпение этого человека достойно награды, Регулус знает это. Он рассматривает Регулуса, разбирает его на части, как иголка распутывает нитку; его глаза — краска, его тело... Ох. Он хорошо выглядит, сегодня, так хорошо... На нем черная рубашка. Черная рубашка на пуговицах. Как он посмел это сделать? О чем, блять, он думал, делая это? На нем рубашка, которая движется, когда его плечи — боже, его плечи — когда они опускаются, когда он... Он не дуется. Но губы у него от природы довольно пухлые, и когда он грустит... Когда он расстроен, его лицо просто опускается... Опускается во что-то такое мягкое, но он не такой... Он не такой... Его глаза такие темные, шоколадно-карие, и когда они встречаются с его глазами, в них нечто большее, чем грусть. Регулус чувствует спазм в животе и на мгновение думает, что его сейчас вырвет, но этого не происходит. Он просто стоит и смотрит, думает и хочет. Он ненавидит себя за то, что хочет. Он так ненавидит себя, но хочет еще сильнее. С его промокшей, испачканной вином рубашки капает на пол, и вода течет. Она продолжает течь. — Ты собираешься тратить воду впустую, — говорит Джеймс, слабо жестикулируя в его сторону. — Заткнись нахуй, — выдыхает Регулус, подаваясь вперед и обхватывает его лицо так сильно, что ногти оставляют следы на коже. Поцелуй грязный, несдержанный. Регулус падает и будто опрокидывает Джеймса вместе с собой; он тянется, чтобы ухватиться за что-нибудь, за что-нибудь позади себя, чтобы сохранить равновесие... Это оказывается аптечка, которая открывается с одной стороны. Несколько предметов вываливаются на пол, но никто из них не обращает на это внимания. Прижавшись к шкафчику спиной, Джеймс находит устойчивое положение, протягивает руку вверх, чтобы ухватить Регулуса одной рукой за талию, а другой — зарыться в волосы. Джеймсу приходится слегка ссутулиться из-за того, что они чуть не упали, а Регулус вытягивается так сильно, что мог бы сбрасывать камни с вершин гор, и расположившись вот так, они почти одного роста. Та самая безудержность. И тогда Джеймс выпрямляется, держа Регулуса обеими руками за талию, отклоняя его назад, чтобы он мог восстановить свой рост, и если возвышающийся Джеймс Поттер, прижимающийся к нему губами так, будто он умрет, если оторвется, не самое горячее, что когда-либо случалось с Регулусом, то пусть он умрет сейчас, потому что это именно так. А Регулус... Он борется. Он сражается и сражается, он, блять, сражается и он сражается, как будто это целая битва. Их языки, их желание — горючее на его губах; он слизывает его, как щенок, будто это мороженое. Как струйка воды и струйка вина, стекающая по двум пальцам, он хочет их в рот. Он хочет. Он хочет, он хочет, он хочет. Может быть, это алкоголь делает его дерзким, хотя большая его часть вылилась на него, но Регулус хочет. Он хочет, хочет и хочет. Видите ли, теперь он решил, что ему не стыдно хотеть. Потому что он стыдился этого достаточно долго. Он понял, что самое страшное в том, что произошло — это потеря контроля. С тех пор он пил, целовал незнакомцев, трогал себя, позволял себе плакать и смеяться, чтобы попытаться восстановить хоть какой-то контроль, поскольку все это, казалось, вытекло из него, проглоченное человеком, которого он сейчас пытается раскопать. Возможно, непреднамеренно с его стороны, потому что у него было столько желания, столько сердечности и столько желания отдать, что он просто... Он сдался. Он сдался, и он бросился внутрь, и потерял часть себя в процессе. Он поцеловал Джеймса первым. Он поцеловал его первым оба раза, помните? Это тяготило его. Но теперь он целует его первым. И он делает это целенаправленно. Он делает это, чтобы подняться на новый уровень. Боже, он сейчас так сильно возбужден. Это действительно так, настолько, что он светится от этого, задыхается и стонет от нахлынувших эмоций, чувствуя, как пальцы Джеймса сжимаются на его талии, когда он вылизывает стоны прямо изо рта Регулуса, словно это лучшее, что он когда-либо пробовал в своей ебаной жизни. Они бросаются назад, безрассудно и неистово, и Регулус ударяется о шкафчик, закидывая руки назад, чтобы удержаться. Рука Джеймса проскальзывает мимо его талии, чтобы выключить кран, рот Регулуса раскрывается шире, он вливает в поцелуй больше себя, отчаянный, отдающий столько, сколько может. Да, он хорош в этом, не так ли? Эти неловкие руки и дрожь, проходящая через них обоих, когда они пытаются найти место, куда можно переместиться, бегут к чему-то, от чего-то, но бегут вместе, на полном ходу, поднимая пыль, рука в руке. Регулус хватается за плечи Джеймса, пытаясь взобраться на него, и тут руки Джеймса снова оказываются на его талии, крепко обхватывая. Это единственное предупреждение, которое он получает, прежде чем Джеймс поднимает его и усаживает прямо на край столешницы, прижимаясь к нему вплотную с беспомощным, несчастным стоном чистой крайней необходимости, практически скуля. Целует его, и целует его, и целует. — Боже, — задыхается Регулус, откидывая голову назад, скользит рукой вверх, чтобы сжать в кулак волосы Джеймса, его голова тут же опускается, а губы впиваются в его шею. Регулус обхватывает Джеймса ногами за талию и удерживает его. Теперь ты пойман, куда ты пойдешь, какой квест может тебя украсть? думает он, жаждущий и нуждающийся, голодный, изголодавшийся; и вот Джеймс, созревший для поглощения, готовый к употреблению, ох как желающий. — Подожди. Ох, блять, подожди, — задыхается Джеймс, двинувшись навстречу Регулусу и опуская руки на столешницу по обе стороны от Регулуса, пальцы сгибаются, чтобы крепко сжать ее. Он тяжело дышит, прижавшись к шее Регулуса. — Просто... Мы... Раз... Разговор. Мне нужно... Я хотел сказать... Сказать... Сделать все правильно. Это не... — Джеймс, — отвечает, или, скорее, шипит Регулус. Притягивает его пятками. Дергает его за волосы, чтобы заставить поднять голову. Очки Джеймса перекошены, зрачки расширены. Растопленный шоколад обгорел, остался сожженным. Регулус смело встречает его взгляд. Огонь, который сжигает его всего. — Я сказал, заткнись нахуй. Джеймс откровенно стонет, звук переходит в скулеж, когда Регулус снова притягивает его к себе, снова вдыхает его. Это поцелуй с открытым ртом, грязный, чистый секс, прежде чем они достигают этой точки, но это абсолютно точно то, куда они направляются. Регулус знает это. Он знает, и его тело знает, напряженное от этого, наэлектризованное. И тогда все становится простым, Джеймс рассыпается, как стопка карт во время шторма, превращаясь в пыль, как любой человек. Просто мужчина. Мужчина, который желает, как и Регулус. Они в одинаковом положении, в одной лодке, и Регулус никогда не сомневался, что тело Джеймса хочет этого; с этого все началось, а тело Джеймса не умеет хранить секреты или играть в игры. Тело Джеймса никогда ничего от него не скрывало. Сейчас тело Джеймса бьется о его тело, прижатое к стойке, плавными движениями, которые заставляют их прижиматься друг к другу крепче и гнаться за этим, гнаться за этим чувством, гнаться за этой победой. Это беспорядок, как и всегда, и спор, и драка. Он становится громким, потому что им никогда не удавалось молчать друг о друге; слишком громко, слишком громко, всегда так чертовски громко. — Джеймс, Джеймс, тшш, — пытается Регулус, задыхаясь в поцелуе, глаза закатываются, а губы приоткрываются. Джеймс не замолкает. Кажется, он не способен на это, ругается и стонет, прижимаясь к Регулусу, словно хочет вскрыть его и заползти внутрь. И это прекрасно действует на мозг Регулуса, в данный момент, но это не так идеально, учитывая, что они находятся в ванной комнате брата Регулуса, во время вечеринки по случаю дня рождения парня брата Регулуса. Ох, Боже. Ох, они трахаются в ванной Сириуса. Если он узнает, если их поймают... Как бы испытывая судьбу этой возможностью, Джеймс стонет его имя так громко, что у Регулуса поджимаются пальцы на ногах, а по позвоночнику пробегает жар. Это так хорошо, так чертовски хорошо, но ни одному из них не поздоровится, если их обнаружат. Они должны вести себя тихо. Очень важно, чтобы они вели себя тихо. Поэтому Регулус тянется и закрывает рот Джеймса рукой, заглушая звуки, которые вырываются из его прекрасного, пухлого рта, и Джеймс чуть не плачет. Его губы — это песня любви к коже Регулуса. Прикосновение, ощущение, шум и звук. Джеймс, как становится очевидным, находит это безумно привлекательным; это почти разрывает его на части, прямо посередине, когда Регулус закрывает ему рот. Он крепче прижимается к Регулусу, Регулус прижимается к нему; движения ускоряются, ужесточаются, как и хватка руки Регулуса на лице Джеймса. Они чувственно цепляются друг за друга, как будто это конец света. Как будто они могут найти тепло только там, где соприкасаются их тела. Регулус поднимает ноги выше, скрещивая лодыжки на спине Джеймса; поскольку его рука теперь прижата ко рту Джеймса, пытаясь удержать его целым, пытаясь разорвать его на части, они не могут встретиться в поцелуе. Поэтому Регулус тяжело выдыхает, пока они двигаются, положив голову на его плечо. Он зарывается лицом в волосы Джеймса и задыхается от его запаха, от тепла его кожи. Джеймс кусает его ладонь. Регулус кусает его за мочку уха. Он не выдерживает, когда Регулус затыкает ему рот, и когда Джеймс кончает, его открытый рот оставляет на руке Регулуса неприятное жжение. Призрак памяти на его коже. Регулус кончает будто сгорая, вздрагивает, когда его глаза трепещут, а губы открываются еще шире, словно хватаясь за нижнюю половину его лица, чтобы сохранить жизнь; Джеймс посасывает его пальцы, когда доводит его до конца, едва сдерживая пыл, практически захлебываясь, вцепившись так, будто никогда не хочет отпускать. Его пальцы могут оставить синяки. Его поцелуй оставит миллионы. Это лучший секс в жизни Регулуса. И самый грязный. Это одержимость; Регулус не может прийти в себя, пока дышит, вдыхая и выдыхая. Зарываясь пальцами в волосы Джеймса, он знает, что потерял себя где-то в лабиринте между их телами. Потерял себя в поцелуе. В покалывании на руке. Но Джеймс — как только Регулус позволяет ему это — наклоняется вперед и снова целует его, влажно, с открытым ртом, медленно и вливает что-то жизненно важное в его горло. Тело Джеймса никогда ничего от него не скрывало. Регулусу кажется, что он может поджечь что-то, так как под его пальцами кремень и сталь, ноги обхватывают их, словно тюремная камера. Он пожалеет об этом. Но его тело — нет. Он желанный и он желает. Его хотят и он хочет. Есть что-то восстанавливающее в том, как он только что разорвал Джеймса на части, и как Джеймс сделал то же самое с ним. И он хочет этого. Он хочет этого снова и снова, пока его не разломают на кусочки, сшитые вместе, как лоскутное одеяло. Но он хочет, чтобы это одеяло было его собственного дизайна. Это слишком сложно понять? Неужели это так трудно найти? Регулус прочищает горло, когда прикосновение испаряется. Это должно смущать, даже больше, чем в первый раз, и в какой-то степени так оно и есть, но Регулус все еще слишком занят тем, что кайфует от этого, чтобы заботиться о том, насколько отвратительным это покажется ему позже. Он все еще торжествует, даже когда расцепляет ноги и толкает Джеймса в грудь, освобождая между ними пространство, которое, кажется, не нужно ни одному из их тел. Джеймс все еще тянется к нему, как цветок растет навстречу солнцу, наблюдая за ним, растрепанным и восхитительным. — Мы должны... — Джеймс прочищает горло, немного подвинувшись, явно испытывая дискомфорт от беспорядка, в котором он оказался, и Регулус не испытывает ровно никакого сочувствия к его затруднениям. — Да, итак, нам определенно нужно поговорить сейчас. Не так ли? — Нет, я так не думаю, — говорит Регулус, быстро соскальзывая со стойки и поворачиваясь, чтобы посмотреть на себя в зеркало. Ох, он в полном беспорядке. Через отражение он видит, как Джеймс буравит его взглядом, в его глазах жар, нижняя губа зажата между зубами. Регулус не обращает внимания ни на это, ни на самого Джеймса, ни на бурчание в животе и вместо этого начинает поправлять волосы, сохраняя легкость в голосе. — Думаю, я вырву страницу из твоей книги. Что это было? Трахнул меня, а потом замолчал? Джеймс откровенно стонет, весь надутый и жалобный, как будто собирается топать ногами. — Прекрати, Редж. Ты же знаешь, что все было не так. Я же говорил тебе... — Да, ты много чего мне говорил. Но еще ты не говорил мне то, что должен был, — Регулус поправляет рубашку, затем вздыхает. Ему придется пойти и украсть одежду у Сириуса. — Думаю, я просто продолжу придерживаться этого, если ты не возражаешь. — Я не против. Я абсолютно не против, — говорит Джеймс, в его голосе слышны нотки раздражения. — Да, я тоже, — резко, обвиняюще отвечает Регулус. Он поворачивается и окидывает Джеймса холодным взглядом. — Но тебя не волновало ни это, ни я, так почему я должен... — Не смей, блять, — огрызается Джеймс, и его слова звучат резко, раздраженно, полными решимости. Искренний гнев и боль. Через долю секунды он упирается руками в бедра Регулуса, прижимая его спиной к шкафчику, и, несмотря на ощутимое расстройство, его прикосновение такое нежное. Он так нежно прижимается лбом к лбу Регулуса, и его близость, близость его тепла заставляет Регулуса чувствовать себя очень слабым. — Я знаю, я облажался, ладно? Я... Я совершал ошибки и говорил глупости, но не сомневайся ни на секунду, что ты мне небезразличен. Я заботился о тебе задолго до того, как мне посчастливилось назвать тебя своим, и я буду продолжать заботиться о тебе и после. Сейчас и потом. — Джеймс, — шепчет Регулус. Это больше похоже на хрип. — Я все испортил, ладно? Прости меня, — Джеймс придвигается ближе, отчаянно вдыхая его воздух. — Малыш, мне так жаль. Малыш. Хм. Ну, на мгновение Регулус был слаб, но это. Но малыш. Это неправильные слова. Или совершенно правильные, но Регулус не хочет этого слышать. Он не хочет этого слышать. Джеймс знает его, знает его, знает его слишком хорошо. Знает, что малыш делает с ним; он должен знать, иначе зачем бы он использовал его, пользовался этим, как оружием? Нет. Нет, нахуй его. Нахуй это. Регулус этого не сделает. Джеймс все еще играет в эту ебаную игру. Регулус напрягается и отворачивается от Джеймса, ускользая, прямо из его хватки. Он смотрит на Джеймса, губы кривятся в усмешке. — Да, ты облажался. Прощение — это не игра, Джеймс, но если бы это было так... Ты проиграл. Он поворачивается и пытается уйти, но Джеймс разворачивает его. Он держит его за запястье и тянет назад. Рефлексы Регулуса мгновенны; он отдергивает запястье, бьет по руке Джеймса... Не попадает, но замахивается. Он смотрит на него и видит момент, когда Джеймс замечает его полное внимание и овладевает им. Он также видит, что под мягкой, почти осязаемой жалостливостью, которую он демонстрирует, он зол. Это злит Регулуса еще больше, но и интригует. Потому что Джеймс раньше не злился. — Нет, — говорит он. Регулус стискивает челюсть. Ох, он так зол. — Этот разговор еще не закончен. — Ох, да, закончен, — смеется Регулус. — Нет, не закончен, — огрызается Джеймс. — Я пытался, пытался поговорить с тобой, а ты не хочешь слушать. — Я услышал достаточно. — Ты вообще не слушал! — говорит Джеймс, вскидывая руки вверх. — Ты даже сейчас почти не слушаешь! Я знаю... Регулус, я знаю, что я облажался, хорошо. Но твоя жестокость... И это... — он кривит лицо, почесывает голову. — Я имею в виду, что? Что это?! — Похоже, ты был всезнающим судьей в этом, — бормочет Регулус. — Видишь, вот тут ты ошибаешься, — говорит Джеймс. — У меня не было никакого контроля. Ты изобразил меня этаким мастером манипуляции, и да... — он запинается, замечая, как Регулус закипает от этого, ох, спасайся, Джеймс Поттер, ты под гнетом когтей, — да, я действительно манипулировал ситуацией, я вовсе не говорю, что я этого не делал, но, Боже, это все потому, что ты ударил меня так сильно, что я даже не смог снова встать. Так что если ты не контролировал ситуацию, и я не контролировал... Он прерывается. Регулус тяжело дышит, его гнев достигает кончиков пальцев. Он не знает, злится ли он на себя, на Джеймса. На настойчивость Джеймса или на ту часть себя, которая снова хочет уступить. Проиграть. — Тогда есть кое-что еще, — говорит Джеймс. Слабо. — Здесь что-то есть. Возникает пауза. Горло Регулуса горит. — Я отдал тебе все, что у меня было за этот месяц, — заканчивает Джеймс, покусывая внутреннюю сторону губы. — Это все было твоим. И я знаю, что ты не веришь в это, но все, что я могу дать тебе, это мое слово. Так было тогда, так есть сейчас и так будет потом, — он останавливается. Оглядывает Регулуса, его беспорядок, с ног до головы. Беспорядок встречается с беспорядком. Зеркало встречается с зеркалом. После резкого, горького выдоха он заканчивает: — Я не заслуживаю твоего прощения. Я знаю. Но я также не заслуживаю такой ебаной жестокости. Оружие. Оружие, оружие, оружие. — И я не сдамся, Редж, — шепчет он, качая головой. — Не сейчас. — Пошел ты, — выплевывает Регулус. Это все, что он может сказать. От игры у него начинает кружиться голова. Все, что говорит Джеймс, злит его, и все, что говорит Джеймс, заставляет его хотеть его еще больше. Они так разбиты, что это больно. Почему они не могут найти общий язык? Джеймс клянется ему, и, даже после того, что только что произошло, Регулус хочет упасть на колени и поклоняться ему, и не только. Если Джеймс чувствует то же самое, он не показывает этого. Он впитывает слова. Немного пережевывает их. Затем он кивает и направляется к двери. На краткий миг они оказываются напротив друг друга, и Регулус забывает, как дышать. — Я уйду первым, — бормочет он, хватаясь за ручку двери. Он не смотрит в глаза. — Дай мне несколько минут, чтобы никто не понял, что мы были здесь вместе. И вот дверь открывается. А потом дверь закрывается. Регулус остается один. Все, что у него осталось, это вино на рубашке и обожженная, горящая ладонь.***
Семнадцать дней. Нужно семнадцать дней, чтобы все достигло финальной точки невозврата. Семнадцать долгих, долгих дней. Давайте отправимся в путешествие, чтобы узнать, какими были эти семнадцать дней для Регулуса, потому что путешествие — это действительно то слово, которым можно это описать. Начнем с того, что Регулус в такой же ярости и расстроен, как и накануне Дня святого Валентина, и каждый день после него. Ходит туда-сюда, запертый в своей голове, фейерверки, игры и Джеймс, Джеймс, Джеймс. Он не может думать об этом. Но, как мы уже выяснили, Регулус слишком много думает, поэтому ему приходится много думать, снова и снова, снова и снова. И он думает. Он ходит по кругу, запутавшись в мыслях, которые складываются сами собой и распускаются, как лепестки цветка в разгар цветения. Шаги вперед, отбрасывание назад, попытки ухватиться за будущее, прижатие к земле. Воспоминания о теплых губах на его коже; воспоминания о том взгляде Джеймса, который обманывал, обманывал, обманывал. Игра. Сдается. Скучает по нему. О, как он по нему скучает. Дело в том, что Джеймс был... Ну, Регулусу больно признавать это, и ему требуется немало времени, чтобы осознать это, но Джеймс был прав. Он был прав, потому что Регулус... Он был жестоким. Намеренно. И Джеймс, то, что он сказал, было правдой. Частично, может быть, полностью, и что, блять, Регулус должен с этим делать? Что Регулус хочет с этим делать? Семнадцать дней... У него было семнадцать дней, чтобы понять это, хотя он и не знает этого, и все же ему это не удается. В течение этих семнадцати дней Джеймс Поттер ведет себя как человек, который действует. Конечно, это так. Это сводит Регулуса с ума, все, что делает Джеймс. Он пишет смс. Он звонит. Он появляется там, где, как он знает, будет Регулус, заставляя его смотреть на него. Он каждый день говорит Регулусу, что тот красив, и когда Регулус насмешливо спрашивает его, действительно ли он поставил напоминание, Джеймс без всякого стыда признается, что да. Он уважителен, никогда не подходит слишком близко, не оставляет Регулусу шанса схватить его когтями и вцепиться в него, позволить жару и желанию пылать между ними, позволить им быть беспорядочными, грязными, вместо этого очень осторожного, шаткого очищения, к которому Джеймс явно стремится. План. Игра началась. Регулус хотел бы разрушить его планы и разрушить этого человека, пристрастившегося к его разрушению, жестокости и желанной сладости на его языке. Джеймс посылает ему фотографии конфет и говорит Регулусу, что они заставили его думать о нем, и Регулус хочет пролезть в телефон и целовать его до тех пор, пока ни один из них не сможет дышать. Он хочет умолять Джеймса остановиться, отпустить его и освободить. Он хочет умолять Джеймса никогда, никогда, никогда не останавливаться. Пожалуйста, не останавливайся. Регулус не делает ничего из этого. Он ничего не делает, потому что не тот, кто действует. Он думает, потому что он всегда слишком много думает, и он остается бесстрастным участником своей собственной жизни, потерянным в мечтах о красивом, тупом Джеймсе Поттере, который прикасается к нему и зажигает его, как фейерверк. О, третье января. Оно больше не заставляет его пылать от гнева. Оно заставляет его страдать. Регулус хочет перенестись в третье января и жить там сейчас. Сделать все заново, точно так же. Он бы ничего не изменил. Регулус иногда задается вопросом, знает ли Сириус, что делает Джеймс. Если Джеймс мудр, то Сириус — нет, и Сириус, конечно, так не считает. Регулус мог бы рассказать Сириусу, но Сириус заставит Джеймса остановиться, и... Что ж. Регулус не говорит Сириусу. Все заканчивается в день рождения Джеймса. Не на вечеринке, потому что это не столько вечеринка, сколько встреча, когда все идут в ресторан, едят вместе, болтают, смеются и хорошо проводят время, в общем, все как обычно. Семья и друзья. Не место для того, чтобы найти угол и трахаться там. Джеймс часто смотрит на Регулуса, мягко, а Регулус делает вид, что не смотрит в ответ. Нет, то, что происходит — семнадцать дней спустя, в день рождения Джеймса — происходит после милой маленькой встречи. Позже тем же вечером. Оглядываясь назад, Регулус со временем начинает подозревать, что, отчасти подсознательно, он сделал все это специально. Он ушел с ужина в честь дня рождения Джеймса, поехал домой уже навеселе после нескольких бокалов вина. Придя домой, он устроился поудобнее, снял туфли и носки. С опаской посмотрел на подарок, стоящий на краю столика напротив него. Стоит там удобно. Маленькая вещица; почти такая же маленькая, как та маленькая коробочка, которую подарил ему Джеймс. Он мог бы принести ее на ужин и подарить там. Это был план; в этом был смысл. Но Господь знает, что никто из них никогда не следует намеченным планам. И, видит Бог, ни один из них не имеет ни малейшего смысла. Регулус пьет... эм. Он пьет слишком много. И вот здесь все становится туманным, потому что он не собирается появляться у дверей Джеймса. Он вообще не намерен выходить из дома. Он не собирается напиваться, он просто напивается. Только спустя месяцы он понимает, что подсознательно жаждал Джеймса, как будто Джеймс был рядом с ним, в его день рождения, в тот особенный день... Он понимает, что, возможно, где-то глубоко внутри себя он намеревался это сделать. Может быть, он пил так много, чтобы подбодрить себя для того, что, как он знал, произойдет только тогда, когда он будет пьян. Может, он всегда знал, что они закончат здесь. Может, это замкнутый, блять, круг. Ах, какая ирония во всем этом. Джеймс в пижаме, когда он открывает дверь. — ...Насыщенная событиями ночь? — говорит Регулус, держа в руке коробку, пытаясь найти точку равновесия. Джеймс моргает на него. Моргает снова. Почесывает голову, глядя на него так, будто Джеймс его выдумал. Может быть, так оно и есть. — Регулус, — говорит он. О, Регулусу нравится, как его имя звучит на языке Джеймса. — Уже... Поздно. Не так уж и поздно. Его день рождения еще даже не закончился. — С днем рождения, — говорит Регулус, протягивая коробку. Джеймс смотрит на нее так, словно у него только что выросла третья рука. Тишина становится ощутимой. — Теперь возьми ее, — огрызается он, и Джеймс берет. Он держит ее неловко, словно не зная, куда ступить. Забавно, что он без проблем появлялся в местах, которые, как он знает, Регулус часто посещает. Но как только Регулус делает то же самое, он становится неловким и неуверенным. Ему... Отчасти нравится это. Регулусу нравится сбивать Джеймса с толку. Даже не в горьком смысле, типа "я сделаю тебя лучше". Ему это просто нравится. Вот и все. Джеймс прочищает горло. — Что ты здесь делаешь, Регулус? — тихо спрашивает он. Регулус прочищает горло. Теперь, без точки опоры, он вроде как не в своей тарелке, поэтому он протягивает руку вверх, чтобы ухватиться за дверную раму. Вот только... Ну, конечно, он промахивается. Конечно. Он падает вперед, спотыкаясь о собственные ноги. Джеймс начинает движение и пытается поймать его, но Регулус создает собственное равновесие, нащупывая раму двери и держась за нее, примерно на полпути вниз. Он пыхтит, сдувая с лица волосы, которые упали на него, и смотрит вверх. Они все еще на его глазах. Но сквозь пряди он видит Джеймса, ох Джеймс, прекрасный, прекрасный Джеймс. Такой высокий. Вытянутый, как нечто святое. Регулус усмехается. — Господи Иисусе, — бормочет Джеймс. И он ведет его внутрь. Регулус... Определенно более пьян, чем собирался, и это заметно. Он спотыкается о собственные ноги, натыкается на стены, на Джеймса... И так и стоит, прижавшись к нему, глядя на него. Боже, он такой красивый. — Тупой, — бормочет Регулус. Джеймс берет его за руку, его прикосновение нежное, осторожное. Регулус хочет, чтобы он оставил синяки. — Тупой и красивый. Джеймс откладывает подарок, не открывая, и вздыхает, увлекая Регулуса за собой. Он смотрит на него боковым зрением. — Я знаю. Мы уже это проходили раньше. — Что это было, хм? Я сказал... Я сказал... — Регулус икает, глядя на него остекленевшими глазами. — Ты мне очень нравишься. Это то, что я сказал. Верно? — Да, — мягко говорит Джеймс. Регулус бросает на него взгляд. — Ну, скажи это в ответ. — Я говорил. — Правда так считаешь. Джеймс встречает его взгляд. — Считаю. — Сейчас и потом? — Сейчас и потом. Регулус облизывает губы. Тянется к нему. — Сейчас. Я выбираю сейчас. Джеймс. Сейчас, Джеймс. — Нет, — твердо говорит Джеймс и уносит его в постель. Что ж, поговорим о смешанных сигналах. Регулус немного смущается, увидев, что кровать попадает в поле зрения. Регулусу нравится кровать Джеймса. С кроватью Джеймса у него связано много хороших воспоминаний. Они многое делали в кровати Джеймса. Джеймс крутится вокруг него, уворачиваясь от его тянущихся рук, чтобы усадить его, снимает обувь, откидывает одеяло и укладывает Регулуса. Нежно. Мило. Он уходит, потом возвращается с таблеткой и водой. — Это поможет, — бормочет Джеймс. — Ты поможешь, — отвечает Регулус, опираясь на локти. Отдаленно понимает, насколько он жалок, но он всегда был жалок, так что какая разница? Он может подумать об этом завтра. Может быть, завтра. — Джеймс, иди сюда. Джеймс не подходит. Джеймс заботится о нем, уклоняясь и ухаживая. Регулус мирится с этим, но в конце концов, он укладывается спать, принимает лекарство, готовясь к будущему похмелью, и все еще готов сорвать с Джеймса одежду, чтобы дымка фейерверка, который они создают между собой, между их телами, вспыхнула между ними. Сегодня его день рождения. Особенный день Джеймса. Подарки не открыты и подарки ждут. Все любят игры в свой день рождения; Регулус с удовольствием играет в любимую игру Джеймса. Он — финальный босс, превратившийся в компаньона по квесту. — Отсыпайся, Редж, — мягко говорит Джеймс. — Ты больше не хочешь меня? — спрашивает Регулус, превращая свой голос в нытье, надувшись. — Я думал, что был твоей любимой игрой. Джеймс опускается на колени возле кровати и берет его за руку, заглядывая в глаза. — Регулус, я не знаю, как объяснить это понятнее. Это была метафора, глупая метафора, которая не означает того, что, как тебе кажется, она означает. — Что это значит? — шепчет Регулус. — Это значит, что я немного тупой, — говорит ему Джеймс, его губы печально кривятся. — Тупой, когда это касается тебя. Всегда был таким, не так ли? — Да. — Ну, вот и все. Джеймс начинает отстраняться, но Регулус не хочет, чтобы он уходил, поэтому он говорит: — Но я хочу быть твоей игрой сейчас. Я хочу, чтобы ты продолжал играть. Пожалуйста, никогда не прекращай играть. — Мои чувства к тебе никогда не были игрой. Они были настоящими. Они настоящие, — Джеймс сжимает его руку, сглатывая. — Тогда, и сейчас, и потом. — Да? — бормочет Регулус. Джеймс кивает. — Да. Я... Я знаю, что подорвал твое доверие, и я сожалею об этом больше, чем ты можешь когда-либо представить, но это никогда не было моим намерением. Я просто... Я был напуган. Я не хотел потерять тебя. Все произошло так быстро, ты пришел ко мне так быстро, весь и сразу, и я... Я так увлекся этим, так боялся потерять. Потому что я отдал тебе всего себя, и я хотел, чтобы все было так просто. Но сейчас это сложно, и это не меняет того, как сильно я этого хочу. Это не меняет того, что я чувствую. Это не меняет того, что я люблю тебя. Регулус моргает на него, затуманенный, пьяный и дрожащий внутри. Он не осознает, что не дышит, пока это не вырывается из него, как будто его ударили. Он смотрит на Джеймса со звездами в глазах, мягко, и Джеймс смотрит в ответ, впитывая его взгляд. — Любишь? — шепчет Регулус. — Да, — говорит Джеймс. — Люблю. Регулус снова тянется к нему, уже отчаянно, но Джеймс просто остается вне досягаемости. Он встает и наклоняется, чтобы поцеловать лоб Регулуса, аккуратно уклоняясь от его губ, когда Регулус пытается повернуться к нему. Джеймс отстраняется. — Джеймс, — зовет Регулус, когда Джеймс направляется к двери. Джеймс останавливается, рука на выключателе, оглядывается через плечо. — Да? — Назови меня малыш снова, — бормочет Регулус. — Спокойной ночи, малыш, — отвечает Джеймс, нежно и ласково, а затем выключает свет и выходит, тихо закрыв за собой дверь.***
Регулус просыпается с головной болью и на секунду забывает, где он находится. Он стонет, его глаза сопротивляются, когда он пытается их открыть. Он прижимает обе руки ко лбу, морщась от света, проникающего сквозь жалюзи. Переворачивается, уткнувшись лицом в подушку. Только теперь он понимает. Потому что он чувствует запах Джеймса. Теперь его глаза открываются без проблем. Шокировано. Он делает паузу, а затем, уткнувшись носом в подушку, делает глубокий, глубокий вдох. Ох. Ох. Он все помнит. Память возвращается к нему вся и сразу. Джеймс оставил у кровати стакан воды и упаковку обезболивающего, что Регулус очень ценит. Он принимает таблетки и запивает их, а затем выпивает оставшуюся воду, подержав ее во рту, чтобы вымыть гнилостный вкус красного вина и плохих решений. А потом он откидывается назад. На подушку. Он все еще в своей одежде, и голова все еще болит. Но он думает. Он не накручивает себя, он просто думает. Джеймс... ох. Ох, Джеймс. О, прекрасный Джеймс. Регулус, думая и размышляя о прошлой ночи, делает три вещи. Он утыкается лицом в подушку, чтобы застонать от смущения. Он кусает руку, чтобы унять нахлынувшие чувства, судороги и сладкий, имбирный мед, который он глотает снова и снова вот уже полтора месяца. Он вздыхает, выдыхает весь воздух из своего тела и бьет ногами по кровати. Делает это снова. Он — кипящий котел эмоций; по мере того, как стихает головная боль, его сердце разгорается. О, Боже. Он встает. Минуту его немного мутит — слишком быстро поднялся — но потом все в порядке. Его губы пересохли, и он одержимо облизывает их. Когда дверь открывается, она делает это бесшумно. Джеймс поднимает взгляд на него почти сразу же, как только он входит в арку, ведущую в гостиную. Он сидит на диване, что-то смотрит, обхватив рукой спинку. На журнальном столике стоит недопитая чашка чая на подставке и пустая тарелка, а телевизор выключается еще до того, как Регулус успевает заметить, что Джеймс пошевелился. — Доброе утро, — говорит он, поднимая на него глаза. Его глаза широко раскрыты, но в то же время они мягкие. Регулус проводит двумя пальцами по своим глазам, агрессивно, сжимая губы в тонкую линию. Когда он опускает их, Джеймс расплывчатый, но он все еще Джеймс. Он по-прежнему прекрасен. — Привет, — шепчет Регулус. Возникает пауза. — Ты хорошо спал? — спрашивает Джеймс. — Голова болит? — Да, и... Немного, — признает Регулус. — Все в порядке. Уже проходит. Джеймс кивает. — Хорошо, — вздыхает он. — Хорошо, — говорит Регулус. Между ними сейчас так много всего. Столько всего держится на такой тонкой ниточке. Регулус чувствует, будто сердце у него в горле и его вот-вот вырвет им. — Ты... — начинает Джеймс, а затем моргает, разжимая губы. Кажется, он сомневается над тем, что собирается сказать, но потом все равно решается. — У тебя все еще есть зубная щетка. Она в держателе, она... — Синяя, — говорит Регулус. — Ага. Дыхание Джеймса сбивается. Возникает легкая пауза. — Ты голоден? Как по команде, у Регулуса заурчало в животе. Джеймс улыбается. — Я приготовлю тебе что-нибудь, — говорит Джеймс. — Бекон? Яйца? — Яйца, — говорит Регулус. — И можно мне их... — Омлет, без желтка, — говорит Джеймс. — Я знаю. Сердце Регулуса работает. Все совершенно, совершенно в порядке. Через десять минут или около того, зубы Регулуса были почищены, лицо умыто, и он даже украл немного бальзама для губ из шкафчика в ванной Джеймса. У него яичница на тосте, и он ест ее так, будто никогда в жизни ничего не ел. Телевизор по-прежнему выключен, и Джеймс сидит рядом с ним; он потягивает свой чай (у Регулуса он тоже есть) и просто... Ну... Просто смотрит на него. Он наблюдает за ним. Смотрит, как он ест. — Прекрати, — пытается сказать Регулус, когда ловит его взгляд. Но у него полный рот, и поэтому слова выходят приглушенными и... Слюнявыми. Джеймс смеется и отводит взгляд. В конце концов, он заканчивает. Он прочищает горло, делает глоток чая, чтобы запить его. Тарелки стоят на журнальном столике, кружки — на подставках (двух, у Джеймса их две), они сидят на диване рядом друг с другом. Окно открыто. Странно тепло для марта, но, возможно, это просто Джеймс. — Итак, — начинает Джеймс. Регулус смотрит на него. — Я думаю, нам надо... Я думаю. Эмм. Мы должны поговорить. Регулус кивает. — Мы должны. — Но сначала, — говорит Джеймс, очень неожиданно, прежде чем Регулус успевает подумать о продолжении. — Но сначала, у меня есть... — он обводит рукой вокруг себя на диване. И затем он хмурится. — Где... Подожди. Регулус ждет. Джеймс немного возится, в поисках того, что он ищет; это занимает около тридцати секунд, и затем он замечает его на нижней части кофейного столика. Достает блокнот с одной из тех бархатных вшитых закладок и перелистывает его до страницы, на которой она находится. Это целая страница с отрывочными записями, а потом еще несколько. Регулус хмурится. — Что это? — Это... эмм, — Джеймс почесал затылок. Сейчас ему почти так же плохо даются слова, как и Регулусу. В конце концов, он просто передает блокнот Регулусу. — Просто прочитай. Регулус берет его. И он читает. "С днем рождения," — первое, что он читает. А потом: "Тупой и красивый." "Скажи это в ответ. Правда так считаешь." "Я выбираю сейчас, Джеймс. Сейчас." Его глаза перебегают по странице. Она продолжается, продолжается и продолжается. Но одно слово внизу привлекает его внимание, как мотылька огонь. "Назови меня малыш снова." И, аккуратно написанное рядом: "(Я сделал это, малыш)" Регулус поднимает взгляд. — Это... — Все, что ты сказал прошлой ночью, — объявляет Джеймс, его руки очень неловко лежат на коленях. — Записано. С... С возможностью задать вопросы о контексте, и... И все такое. То есть, я был трезв, так что я все помню... Но я не знал... — Он медленно выдыхает. — Я не хотел совершить ту же ошибку. Регулус чувствует, что его сердце вот-вот разорвется. Это самая глупая вещь, которую Джеймс мог когда-либо сделать. Это настолько глупо, что ему хочется ударить его по голове этим блокнотом прямо сейчас, и в то же время настолько искренне нежно и мило, что он хочет зацеловать его до смерти. Возможно, это отражается на его лице, очевидном, жалком и реальном, потому что Джеймс резко выдыхает и отводит взгляд, бормоча: — Не смотри на меня так. Нам... Нам нужно поговорить. Не... — Не? — подсказывает Регулус. Джеймс кашляет. — Ты знаешь, какими мы бываем. — Я знаю, — Регулус улыбается, маленькой и довольной улыбкой. Он опускает взгляд, ради них обоих. — Ладно, ну, ты... Не записал то, что сказал ты. — Ох, — говорит Джеймс, глаза его вспыхивают и расширяются от паники. Этот бедный, глупый, прекрасный человек. Регулус прочищает горло. — Ты мог бы рассказать мне. И Джеймс так и делает. Он нервничает, спотыкается на словах, словно это снова день рождения Регулуса. Это только потому, что это так важно. Потому что ты так важен. Да, ясно. Очевидно. Это так реально, как Джеймс, так реально, как было всегда. Регулус не смог бы пропустить это, даже если бы попытался. Джеймс рассказывает ему, все это, слово в слово. Дословно. Это заставляет сердце Регулуса сжиматься. Джеймс не знает, что он помнит. Джеймс мог бы солгать, изменить свои слова, попытаться сохранить лицо и скрыть свои собственные секреты, свои собственные факты, но не делает этого. Даже в конце, даже самый важный секрет, он не делает этого. — Я сказал... А потом я сказал... — Джеймс замирает здесь, в конце, пальцы спутаны, ноги подергиваются от волнения. Он жует губу. Регулус хочет пожевать ее за него. С резким вдохом и резким выдохом Джеймс признается. Говорит. Говорит. Это правда, и это доверие. — Я сказал, что это не меняет того, что я люблю тебя. Это повисает между ними сейчас, тяжелое, настоящее. Сказанное без алкогольной дымки, чтобы смягчить удар. Сейчас у Регулуса внутри все сжалось, как и прошлой ночью. Он подозревает, что так будет всегда. Сейчас и потом. — И эм... Тогда, тогда ты спросил, правда ли я люблю тебя, и я ответил, что да, люблю, и тогда... — Джеймс сбивается, пропускает слова, говорит бессвязно, — и тогда ты... Я... — Джеймс, — оборвал Регулус. — Да? — Джеймс поморщился. Губы Регулуса подрагивают. — Я помню. — Ты... — Джеймс останавливается, затем сглатывает. Его плечи напряжены. — Ох. Ладно, ты... хорошо. Так ты просто... Это был... Тест? Игра? — Он поднимает глаза, удерживая взгляд Регулуса. — Теперь ты играешь со мной? — Нет, идиот, — ласково говорит Регулус. — Я просто... Я хотел, чтобы сейчас все было по-настоящему, как и тогда, прошлой ночью. Это было по-настоящему. Не игра. Я знаю. Джеймс глубоко выдыхает, плечи расслабляются. — Знаешь? Потому что... Потому что мне нужно, чтобы ты знал. Мне нужно, чтобы ты знал, что... Что игра это была просто... — Он застонал, поднял руки, чтобы запустить их в волосы. — Это был просто... Мой мозг. Метафора. Глупая метафора того, что я делал, но все, что я делал, это влюблялся в тебя. Мгновенно. И медленно. Новый год, и третье января, и... и... — Джеймс, — снова прерывает Регулус, протягивая руки, чтобы накрыть его ладони своими. — Заткнись. Джеймс замолкает. — Прости, — бормочет Регулус, и Джеймс моргает на него. Регулус вздыхает. — Я был... Ужасным. В течение долгого времени. Злым. Ехидным. Напуганным. — Напуганным, — шепчет Джеймс. — Тобой. Моими чувствами к тебе. Как легко эти чувства могли закончиться для меня болью, — признается Регулус, проглатывая комок в горле. — Я был так напуган, Джеймс. А потом я подумал... Я почувствовал, что все, чего я боялся, сбылось. И я не видел больше ничего. Потому что любовь, наверное, самая страшная вещь в этом мире. — Любовь, — повторил Джеймс, задыхаясь. — Джеймс, ты меня пугаешь, — признается Регулус. — Ты тоже меня пугаешь, — говорит Джеймс. На его лице вспыхивает глупая, нервная улыбка, быстрая, как молния. — Но мне это нравится. — Да? — Да, — говорит он. Он протягивает руку, разрывая небольшое расстояние между ними. Берет руку Регулуса в свою и сжимает. — Я думаю, это хорошо. Как мы напуганы. Если бы не было риска, что бы мы тогда вообще делали? К чему бы это вообще привело? Регулус взволнованно выдыхает. Он отождествляет себя со своей сердечной болью. Именно она, эта боль, сделала его реальным. Как осколки старой вазы; свидетельство жизни. Свидетельство любви. Любовь была там. Она была там все время, дурак. Он сжимает его руку в ответ, но не может найти слов. Джеймс знает. Джеймс знает. — Тебе не нужно извиняться, — говорит Джеймс. — Я понимаю. Я понимаю, Регулус. — Нет, я должен, — говорит он. — И я буду. Он смотрит вниз, на их соединенные руки; это наполняет его таким резким всплеском эмоций, что ему хочется плакать. Но он не плачет. — Ну, давай не будем... — Джеймс осекается. Хмурится, прочищает горло. — Что не будем? — Я собираюсь сказать, что давайте не будем на этом зацикливаться, — отвечает Джеймс, — но... Вообще-то, я думаю, что мы должны. Я думаю, важно, чтобы мы признали, что последние три месяца имели место. Верно? Регулус выдыхает. — Верно. — При этом... При этом одновременно оставили это позади, и взяли то, чему мы научились. И, в общем, не делали этого снова. — Верно, — шепчет Регулус. Его губы причудливо искривляются, потому что он не может произнести слова, поэтому его мозг прибегает к единственному, что он может предложить. А именно: — Значит, ты больше не будешь трахать меня в ванной Сириуса? Джеймс смотрит на него, как... Регулус закрывает глаза и морщится. — Я... Я не знаю, почему я это сказал. — Регулус... — Джеймс смеется. Он смеется. — Момент испорчен. Так испорчен. Боже мой. — Нет, — снова смеется Джеймс. — Нет. Он перемещается к нему через диван, теперь уже ухмыляясь; он прижимается лбом ко лбу Регулуса и соприкасается носом с его носом. Подбородок Регулуса машинально вздергивается, но они не целуются. Пока не целуются. — Я люблю тебя, — говорит Джеймс. — И я люблю любить тебя. Это пугает меня. И мне нравится, что это пугает меня. — Я тоже тебя люблю, — бормочет Регулус. — Сейчас и потом. — Тогда, и сейчас, и потом, — поправляет Джеймс. Регулус улыбается. Глупо ярко. — Тогда, и сейчас, и потом. Джеймс смеется. Регулус чувствует это по своим рукам на его груди, по тому месту, где сходятся их переносицы. — У нас все будет хорошо, — говорит Джеймс, слегка кивая. Он тянется вниз, чтобы взять руки Регулуса в свои. Поднимает их вверх. Целует костяшки пальцев. — Мы больше не будем тупыми, — уверенно говорит Регулус. — Что ж... — Джеймс. — Ох, — стонет Джеймс, еще сильнее прижимаясь губами к костяшкам Регулуса. — Я скучал по этому. — Заткнись, — огрызается Регулус, но он смеется. — И по этому я скучал, — шепчет Джеймс, снова приближая свое лицо к лицу Регулуса, когда он смеется. — Сто-оп, — скулит Регулус, чувствуя явное и нехарактерное для него возбуждение от того, как тяжелеют его глаза. Он пытается оттолкнуть Джеймса, но тот возвращается с удвоенной силой. — И вот по этому я скучал, — заканчивает он, и когда он снова подается вперед, Регулус уступает. Сдается полностью. Он — лужа на полу. И он верит Джеймсу. Он верит его прикосновениям. Он чувствует это, до самых костей. До каждой ноющей клетки. Он любит его, он знает теперь, что это за чувство; знает, как оно перерастает в огонь, знает каждое состояние материи насквозь, черное и белое. Он всегда любил Джеймса. А Джеймс любил его. Он глуп, но он любит его достаточно, чтобы компенсировать это. Красивый и тупой. Такой красивый и такой тупой. Регулус прижимается к нему, обнимая за шею, а Джеймс нежными прикосновениями бабочки целует кожу под его ухом, что лишь слегка заводит его. Он освящен утренним солнцем, очищен и обнят чем-то нежным и таким искренним, что каждое прикосновение его губ кажется волшебством; как будто они могут быть волшебными. Где-то, как-то. Тогда, сейчас, потом. Через минуту Регулус отстраняется. Потому что, если быть честным, он своенравный и похмельный и собирается устроить скандал, если Джеймс не... — Ты когда-нибудь поцелуешь меня, Поттер? — бормочет он. Джеймс не теряет ни секунды. Они падают обратно на кучу подушек. Смеются и смеются. Регулусу кажется, что он слышит как взрывается фейерверк.Примечания авторов:
Ладно. Джуд на связи. Нам поручили начать "Примечания в конце". Мы новички в этом деле. Пожалуйста, не судите строго. Прежде всего, остановимся на том, как мы УМИРАЛИ, когда писали первую часть, до того, как все... пошло прахом. Они такие милые и такие... honeymoon-y???. (не шутите про Лунатика.) В любом случае, да, потрясение было... очень сильным. Это супер сложно, и мы думаем, что у многих людей будут разные мнения/разочарования/мысли по этому поводу, что совершенно нормально и ожидаемо, лмао. Думаем, было очень важно, чтобы вы сначала увидели pov от Джеймса, а потом — Регулуса, когда он узнает, так что вы получите обе стороны истории? Но мы также думаем, что очень важно помнить, что Регулус не слышал версию Джеймса. Как бы мы не относились к "Джеймс Поттер никогда в жизни не делал ничего плохого", мы тоже так считаем. Что ж, в первой главе был оттенок неловкости, осознание того, что он вроде как считерил, и что он ДОЛЖЕН был рассказать Регулусу. Но все это было так романтично, что почти не мешало. Очевидно, что большинство сцен/фрагментов диалогов мы писали совместно (очень трудно закончить одну целую сцену за 15 минут, к вашему сведению), так что мы оба приложили руку к разрыву. Когда мы отправили его обратно после написания одной из своих частей, Зар сказали, что это почти похоже на выговор от Регулуса, как для Джеймса, так и для читателя, что, я думаю, очень точно соответствует тому, что мы сказали выше, со всем этим... восторгом Джеймса и романтикой Джеймса, заслоняющими от вас, объективно, довольно дерьмовый поступок, который он совершил. Но, опять же, люди будут видеть это по-разному. Вы также должны помнить, насколько Джеймс был Большим, и насколько Неуверенным — Регулус. И тот факт, что это было для Рега так долго. Его любовь началась не в Новый год, а очень давно. И мы хотим сказать, что одной из любимых вещей, которую мы написали, были сложные чувства Регулуса по поводу его желания! Мы любим этого парня, он такой забавный, странный и злой. <333 Также — клянемся, мы позволим Зар говорить через минуту, любим вас, милые, спасибо, что терпеливо ждете, пока мы замолчим — но, Джеймс! Очевидно, к тому времени, как мы написали про день рождения Ремуса, мы уже знали общий сюжет и чем все закончится (в отличие от начала, когда это было просто "продолжайте сцену, которую мы пишем, и мы увидим, чем все закончится"), но... забавный момент из этой главы: Зар написали начало тирады Джеймса после секса, а когда они закончили, то пришли к нам и сказали, опять же, дословно: "ДЖЕЙМС ВИДИМО ВЫРАСТИЛ ВНУТРЕННИЙ СТЕРЖЕНЬ" 😭😭😭😭 То есть, мы думаем, они всегда собирались это сделать (думаем, то, что он сказал Регулусу, должно было быть сказано, и ему нужно было немного постоять за себя, потому что Регулус был немного грубым), но это было так забавно, ПЛСНЖХД. ИТАК, мы закончили. Это было до смешного весело... В любом случае, спасибо вам всем огромное за то, что прочитали, мы очень надеемся, что вам понравилось! Продолжайте, Зар <3 лмаоооо ХИХИКАЮ, потому что мы склонили Джуд на темную сторону бессвязных заметок, которые являются нашим косяком. правда, Джуд покрыли большую часть этого. и, по правде говоря, это была ситуация типа. ну, они оба вели себя глупо, потому что они были напуганы и влюблены! и не все отношения проходят гладко от начала до конца, но маленькие неровности на дороге могут сделать отношения сильнее. Через недопонимание эти двое, в конце концов, поняли важность общения, и это так по-человечески? Мы живем, учимся, делаем ошибки, учимся еще, живем, живем и живем, и нам это нравится. Нам также нравится, что Джеймсу позволили быть человеком, совершать ошибки и, когда ему дали шанс объяснить, простить их. Это был катарсис, честно говоря. Мы хотели бы добавить одну вещь!!! Сириус и Регулус в этом фике для нас особенные (вы все знаете, как мы относимся к Сириусу и Регулусу как к братьям), и Джуд написали строчку "Боже, храни любого, кто заставит младшего брата Сириуса Блэка плакать", которую, если честно, мы бы хотели вытатуировать на своих веках. Но в любом случае, мы часто видим, как Сириус злится на Регулуса из-за Джеймса, так что было интересно исследовать это в обратном направлении, пусть даже вкратце и слегка. Также, хотя об этом не упоминается, он очень поддерживает то, что они снова вместе и счастливы. Когда они женятся, он будет плакать сильнее, чем они оба. В любом случае, позвольте нам закончить. Повторимся, это был просто забавный маленький вызов для нас с Джуд. Да, мы все еще пишем наши Большие Фики, но мы можем делать и такие вещи, для развлечения или просто потому, что хотим, и это было приятно для нас. Даже если весь мир возненавидит это, МЫ получили столько удовольствия вместе с этим, и это все, что имеет значение. поэтому, чтобы сказать это сейчас, любой негативный комментарий будет буквально просто проигнорирован и/или удален, потому что здесь наш вайб. но мы решили поделиться, и мы надеемся, что всем понравилось, как и нам! надеемся, что ноябрь у всех был спокойным, и мы надеемся, что у всех будет прекрасный день благодарения <3
Примечания:
Работа перенесена в архив, буду благодарен вашей поддержке там.
Найти перевод можно по названию из шапки, спасибо, что прочитали вместе с нами!
