Трудности воспитания отца-одиночки

Такемичи гулко сглатывает и молча выходит из кабинета директора, тихо притворив за собой дверь. Мужчина словно в прострации – идет, не запоминая дороги, не чувствуя контроля над собственным телом. Ноги почти что ватные, а голова гудит, как кипящий железный чайник. Ему жарко. Почему стало так жарко? Нечем дышать. По виску катится капля холодного пота. Его буквально колотит. Что… Что только что произошло? Все же… Все же было хорошо. Еще несколько часов назад все было так хорошо. Он проснулся рано утром, они с младшим братом спокойно позавтракали, и Такемичи отправился на работу на автобусе. Сегодня пришли все малыши из его группы, никто даже не опоздал на завтрак. Более того – домашнее задание каждый выполнил полностью. Ему особенно понравился гербарий двух девочек-близняшек, самых маленьких в группе после Чифую. Маленькие принцессы сказали, что любимый дедушка гулял с ними целые выходные, чтобы собрать все листики из собственного, написанного детским корявым почерком списка. Так мило. И… — Такемичи-сан? – из туманных мыслей его вырывает не взволнованный голос или звучание собственного имени с неловким придыханием – прикосновение. Теплая маленькая, но тем не менее изящная рука молодой нянечки едва задевает его собственную ненормально горячую ладонь. Тонкие девичьи пальцы робко, почти боязливо прикасаются к его костяшкам, не смея подняться выше. Старясь не давить на выбитого из колеи мужчину. — А? – сердце все еще нещадно колотится, а в висках стучит, но он наконец приходит в себя. Взгляд Юзухи мечется между его собственными рассеянно бегающими глазами и тяжело вздымающейся грудью, скрытой за вязанным кардиганом. Машинально брюнет сжимает и разжимает чуть подрагивающую ладонь. Он чувствует. Все в порядке, с ним все в порядке… Это не произойдет снова. Только не сейчас. Брюнет мягко освобождает свою ладонь из чужой удивительно сильной для девушки хватки и, успокаивающе улыбнувшись все еще взволнованной помощнице, первым заходит в группу. Его глаза сразу сталкиваются с чужими. Маленькими радостными изумрудами. Заметив его, Чифую, аккуратно положив на табуретку небольшую зеленую железную машинку, которую бездумно катал по деревянному столу, небрежно отдернул слегка перекосившуюся цветастую кофточку и побежал к нему. Малыш честно выполнял их маленький уговор – при других детках и родителях называл его только разрешенным всем «Такемичи-сан», тщательно проговаривая все буквы имени старшего воспитателя. Но в остальном… Сдержать свои детские, невозможно искренние нежные чувства к доброму, ласковому мужчине не получалось практически никогда. Младший Сано всегда держался с ним поблизости. При любой возможности цеплялся маленькими по-детски пухлыми пальчиками за нежную теплую руку брюнета, а стоило остальным малышам на тихом часе заснуть, прикрыв потяжелевшие от усталости веки, тут же бежал к нему и едва ли не мурчал подобно уже двум домашним любимцам, кутаясь в мягкий пушистый плед и чужие, ставшими самыми родными объятия. А сегодня… Сегодня его хотели забрать. Забрать его у любимого, заботливого отца, забрать у старших не чаявших в нем души трех старших братьев, лишить ставшими совсем редкими встреч с добрыми дядями и уже очень старым, но все ещё удивительно крепким для своего почтенного возраста прадедушкой. И у него… Ханагаки тоже лишился бы этого котёнка. Своего маленького любимого Котёнка. Единственного на свете. И почему-то только сейчас – притянув к себе прибывающего в счастливом неведенье маленького ребенка, отчаянно сжав его в своих объятиях – только сейчас он осознал насколько сильно был привязан к семейству Сано. Как сильно был рад видеть широкую улыбку все еще немного смущающегося его доброты Кейске по утрам в раздевалке, если в школе неожиданно объявляли выходной и выходило проводить младших братьев вместе с отцом, как счастлив был помогать неловким в проявлении чувств Казуторе и Кейске заводить новых друзей в группе и как искренне нежно любил объятия самого маленького сына Манджиро. Манджиро. Одно только имя этого мужчины – и сердце заходится в каком-то немыслимом ритме счастливого предвкушения встречи и трепете чистой почти детской глупой влюбленности. Детской – потому что первой. Первой и – он уверен – последней. Счастливое начало этих странных отношений, почти беспечные каждодневные встречи и… черная тень, загородившая собой солнечный свет. Почему именно сейчас? Почему тогда, когда он наконец почувствовал пробивающиеся в его сердце первые хрупкие ростки еще совсем робкого счастья? Несправедливо. Такемичи не будет мириться с этим. Оставшийся день в саду проходит в каком-то туманном забытье. Ханагаки все также играет с малышами и помогает нуждающимся со всем, чем только может, в их очень важных детских «делах», однако… Ох, он даже не помнит половину просьб дорогих сердцу воспитанников. И это пугающее изменение в поведении мужчины, казалось, замечают все. Не только молодая нянечка под его протекцией и пару раз заглянувший в группу все еще нервничающий после разговора со старшим Сано директор, протиравший влажным носовым платком потеющий лоб во время почти каждой своей реплики, но и обычно сонные и немного рассеянные после тихого часа детки. Особенно Ханагаки удручало то, что это не осталось без внимания любимой троицы. Тора, видя блуждающий по стенам группы рассеянный лазурный взгляд, старался не доставлять проблем – быть более послушным, чем обычно, стойко игнорируя обидные дразнилки старших мальчишек, скрывая краснеющие от злости кончики ушей маленькими вспотевшими ладошками. Он терпел. Кейске не совсем понимал, что происходило, но четко ощущал перемену в общей атмосфере группы – тоже старался не привлекать чужое внимание и засел за своей толстенной книжкой по оригами, подаренной воспитателем на праздник и теперь трепетно хранимой в специальной сумочке, которую он собирает в детский сад каждый день рано утром, стоит в комнате близнецов прозвенеть большому железному будильнику. И Чифую… Причина его разбитого родительского сердца и гнетущих мыслей. Солнечный ребенок, который стал для него дороже всего мира. Как такое вообще могло произойти с ним – невинным ангелочком? Противореча своим собственным правилам, вечером, когда один за другим в группу подтягиваются родители, чтобы каждому забрать домой любимое чадо, Ханагаки не отпускает ребенка с рук на пол, а лишь сильнее прижимает маленькое тельце взволнованного необычно крепкой хваткой любимых рук мальчика с изумрудными глазами к себе, едва ли не утыкаясь лицом в черные игривые кудряшки. Словно боится – сейчас, вот сейчас, когда деревянная, поскрипывающая на резких толчках дверь откроется в очередной раз, на пороге маленькой группы появится не доброжелательное лицо очередной молодой мамочки и не старая трость того самого отчаянного дедушки, собирающего для внучек опавшие листочки в лесу, недалеко от жилого района, а обладательница таких же благородных, невероятно красивых изумрудных глаз, словно в клетке, заключенных на омерзительном худом лице с перекушенной бледно-малиновой губой и нервозно дергающейся неровной бровью. Единственным ныне доказательством того, что когда-то она могла называться близкой для малыша Фую. Но теперь эта привилегия потеряна. И, подумать только, она, эта ненормальная, её хочет вернуть! Нет, не так – не близость к мальчику. «Этого ребенка». «Как же так?! Вот ведь справка!» Какой цинизм... Такемичи снова тошнит. Какая мерзость может, оказывается, заключаться в простой, несчастной на вид потерянной женщине. За детьми приходит не Манджиро – Изана. Средний сын большого семейства привычно бодрой походкой заходит в шумную группу и тут же окликает увлеченных сборкой конструктора младших племянников. Казалось – все хорошо, и произошедшее утром в кабинете директора лишь его странная галлюцинация. Однако Курокаву выдавали глаза. Он часто-часто моргал. Лиловый взор быстро скользил из одного угла в другой, стараясь не останавливаться ни на чем дольше положенных нескольких секунд. Он весь напряжен, словно оголенный провод. Как болид, что ждал выстрела пистолета. На старт. Внимание… — Почему за детьми пришел ты? – Такемичи спросил мужчину почти шёпотом, чтобы не привлекать внимание оставшихся ребятишек и медленно собирающейся у невысоких цветастых шкафчиков троицы, но то, как вздрогнул после, казалось бы, совершенно невинного вопроса Изана… Как сильно затряслись его загорелые руки… Может ли быть, что этот оклик стал тем самым спусковым крючком? …Марш. — Ты… Я… Я не знаю, что здесь произошло, но… Я видел этот взгляд сегодня… – блондин вцепился дрожащей рукой в протянутую к нему ладонь воспитателя, и Ханагаки искренне забеспокоился, сможет ли старший в таком состоянии безопасно отвезти детей назад. Словно подслушав его тревожные мысли, иностранец быстро протараторил: — Я на с-служебной машине. Коллега… Он отвезет нас домой... Такемичи слегка мотнул головой, подтверждая и принимая услышанное. Курокава быстро повторил за ним – скорее машинально, чем реально осознавая, что именно делает – и продолжил также тихо бормотать себе под нос: — Точно такой же взгляд… Как тогда… Он т-такой пугающий. Совсем черный. Родители ведь… Но он… А если снова… Ханагаки очень хочет понять. Вслушивается в каждый шепчущий звук и свист, проскальзывающий между пухлых губ, но не понимает ровным счетом ничего – лихорадочное бормотание лишь заставляет его самого нервничать сильнее. Опять этот жар. Снова трясутся руки. Теперь у них обоих. Он аккуратно сжимает смуглую ладонь и, пока никто из посторонних не видит, прижимает сгорбившуюся и вдруг как будто бы в разы уменьшившуюся фигуру старшего брата возлюбленного к себе, в каком-то неловком жесте проходясь кончиком веснушчатого носа по виску мужчины и шепча ласково успокаивающие слова. Он делал так с младшими братьями в далеком детстве, но… Вдруг сработает? И, как не странно, этого действительно оказывается достаточно – Курокава наконец делает глубокий вдох, немного закашлявшись, и отстраняется первым, благодарно улыбнувшись брюнету. Снова слышится неровный шепот, но в этот раз невозможно грустный и усталый, как у человека, повидавшего слишком много в этой жизни в совсем ещё юном возрасте: — Прости, кажется, я не смогу рассказать тебе сам, не поддавшись этим эмоциям и не устроив здесь соленый потоп. – неловкий обоюдный смешок. – Знаешь, это так не справедливо, что тебе придется столкнуться с чем-то подобным сейчас – когда вы с Манджиро в самом начале пути… – тут он окончательно приходит в себя и немного поправляет воротник черной водолазки, заправленной в пиджак. Еще раз откашливается, вытирает уголки покрасневших от не пролитых слез глаз и продолжает. – Хотя, может, так лучше… Чтобы ты узнал обо всем сейчас, пока еще можно уйти... Но едва ли он захочет отпустить тебя. Едва ли сможет… А ты сам… Смог бы ты уйти от них сейчас? Оставить их одних? Ханагаки не знает, почему вдруг Изана спрашивает об этом. До сих пор не понимает, почему у того был такой напуганный взгляд в самом начале, и по какой причине он, Такемичи, смог бы захотеть покинуть Манджиро. Манджиро и его чудесных малышей. Четырех подарков удивительно благосклонной Судьбы. Однако стоит ему бросить мимолетный взгляд на близнецов, дружно надевающих смешные цветастые ботиночки сонному младшему брату, как ответ сам вырывается из уст: — Ни за что. Никогда не уйду от них. – голос размеренный и тихий, но твердый. В нем стальная уверенность и решимость идти до конца. Изана облегченно вздыхает и, закусив губу, тихо говорит: — Брат ненадолго уехал из города по своим делам, поэтому младший, вероятно, сейчас в его мастерской. И, я уверен, не вернется сегодня домой. Я прошу тебя… Прошу от всего сердца… Когда этот день закончится, пожалуйста, иди к нему. Может, он не расскажет тебе всей истории или вовсе не произнесет ни одного слова, но ему нужен кто-то рядом. Нужно человеческое тепло. Сейчас Манджиро нуждается в этом, как никогда прежде... Я бы и сам, но малыши… И Шиничиро нет… Чёрт, как же это все не вовремя! Такемичи даже не задумывается – кивает и не отводит взгляд от лиловых глаз. Не врет. Выполнит обещание. Он машет на прощания малышам и обнимает сильнее обычного. Так, будто боится упустить. Потерять навсегда. Чифую не хочет уходить. Он чувствует – что-то не так: — Что-то случилось? Вы же не прощаетесь, дядя Мичи? Пожалуйста… Не уходите! Я-я… Я отдам вам свои игрушки, и-и я… Хнык… – и он плачет. Искренне плачет навзрыд, растирая соленые дорожки слез по пухлым детским щечкам до покраснения. Так, как может только ребенок, не осознающий причину боли, но чувствующий её каждой клеточкой маленького тельца.    Такемичи виновато пожимает губы, а после успокаивающе поглаживает вздрагивающую спинку мальчика: — Тише, солнышко, тише. Все хорошо, я никуда не ухожу. Мы обязательно увидимся завтра. Ну же, дорогой… Вот, спроси у дяди Изаны. Мальчик тут же поворачивается к Курокаве и смотрит-смотрит-смотрит, хватаясь ладошкой за чужое напряженное плечо. Ждет, когда старший подтвердит слова воспитателя. Ведь дядя взрослый, а взрослые не обманывают. Изана неловко замялся, но после кивка брюнета окончательно расслабился и даже позволил себе вновь широко улыбнуться: — Конечно, малыш. Все будет хорошо. Вы обязательно увидитесь завтра. И только после этого малыш наконец решился отпустить старшего. Близнецы также неуверенно машут ему на прощание, и семейство Сано наконец выходит из группы. А Такемичи остается у дверей, неловко потирая кончиками пальцев подаренный от Торы плетенный браслетик. Секундой позже в карманах брюк тихо пиликает телефон, уведомляя о пришедшем сообщении. Там адрес мастерской. Дальше опять туман. Прощание с последним ребенком, взволнованные вопросы его родителей о успехах их любимого чада, быстрая уборка в общей спальне под ворчливые причитания нянечки и переодевание. В десять минут седьмого он выходит из детского сада, привычным движением закинув небольшой рюкзак на спину, идет на остановку. Ждет свой автобус. И только подняв ногу над небольшой лесенкой под удивленный взгляд знакомого водителя извиняюще улыбается и идет в другую сторону. Точно. Сейчас он идет не домой. К нему. Манджиро. Мастерская старшего из братьев Сано оказывается недалеко от окраины. На автобусе около тридцати-сорока минут от садика. Ну, или пятьдесят с хвостиком, если вам, как и Ханагаки, не повезло собрать по дороге все возможные светофоры и толпы спешащих куда-то хмурых пешеходов. От самой остановки пара сотен метров, поворот за угол – вы на месте. Такемичи поправляет немного съехавшие лямки потертого рюкзака и, несмотря на табличку «Закрыто», вместо которой висел старый дорожный знак «Стоп» с выцветшей серединой, уверенно дергает стеклянную дверь на себя. Удивительно, но она правда поддается – магазин был открыт. Наверное, в таком состоянии Сано даже не вспомнил о запасном входе и вошел через главный. Состояние Манджиро. Почему-то только сейчас память Ханагаки позволила ему коснуться туманных воспоминай этого утра. Вспомнить чужое выражение лица. Сано был шокирован. Он был зол. В ярости. Он был… Напуган? Такемичи за все их недолгое знакомство ни разу не видел на лице младшего мужчины такую ужасную гамму эмоций. Он впервые не рад новому знанию. В главном зале лампы выключены, и только слабый свет уличного фонаря, находящегося на углу улицы, позволяет разглядеть хоть какие-то очертания нескольких байков, находящихся чуть дальше стеклянной витрины у панорамного окна. Такемичи интуитивно идет в другой зал и замирает у самого входа. Это не то место, куда могут заходить посетители. Здесь старый, прохудившийся кожаный диван в дальнем углу, небольшая стойка с лакированным барным стулом, заваленная платежками с конвертами электрической и газовой компаний Токио, пара скрипучих табуреток и наполовину разобранный байк, стоящий на сером брезенте, с валяющимися вокруг него инструментами и болтами.   Мастерская. Место, где парни воплощали в жизнь смелые юношеские мечты и латали любимых железных коней. Такемичи видел её на нескольких фотографиях, которые хранились на телефоне каждого из братьев. Тогда она вызывала детский интерес и желание обязательно посетить святыню детской пары возлюбленного. Но сейчас это место больше походило на фильм ужасов. Посередине просторной комнаты, словно древний страж, под светом одной единственной лампы сидел, скрючившись, Сано Манджиро. Несмотря на февральский холод мужчина сидел в одних брюках и белой майке, плотно обхватывающей широкие молочные плечи. Ханагаки было немного холодно, когда он зашел в помещение, однако тело Манджиро напротив – было покрыто бисеринками пота, слабо блестящими в тусклом свете. Словно мужчина не мог сдержать собственный жар внутри. Он сидел молча, опустив голову в пол. Такемичи правда был в ужасе. Такая картина… Руки начали вновь дрожать, а по телу пробежал неприятный холодок. Он был готов буквально разреветься от страха. Столько мыслей, столько эмоций. И разрешить их мог только один человек. — Что ты здесь делаешь? – Ханагаки еле удержал себя от позорного крика, услышав тихий, размеренный голос младшего, словно бы обращённый в никуда. Но это было не так – он точно спросил его, Такемичи. И все же… Это был не просто спокойный тон – он был пустым. Ни чувств, ни эмоций. Словно с ним говорил не Манджиро, даже не его тень – просто робот. Холодный, не знающий ни любви, ни человеческого тепла. У Ханагаки скрутило живот. Он медленно подошел к брюнету и сел напротив него на колени. Несмело протянул руки к чужим молочным запястьям, но в последний момент остановился, словно физически почувствовав невидимую преграду, отделявшую его от младшего. Сано воспринял это по-своему: — Страшно, да? Тогда всем было страшно… Этот хриплый обреченный смех вперемешку со свистящим шепотом заставил вспомнить сумбурный рассказ Изаны. «Тот взгляд». Что за взгляд? Не он ли сейчас на лице бледного мужчины скрыт за свисающими чернильными прядями. Воспитатель на свой страх и риск поднимает его лицо. Он не кричит лишь потому, что крепко, едва ли не до крови, стискивал зубы все это время. Сано смотрит прямо на него. Не отводит взгляд. Он должен смотреть, но… Полюбившиеся за это короткое время обсидианы не сверкают. Его глаза напоминают скорее маленькие истлевшие угольки – ни одной даже самой маленькой искры. Такемичи страшно. Его безумно пугает такой возлюбленный, но он делает над собой усилие и мягко притягивает напряженную фигуру брюнета в свои объятия. Безвольные руки Сано все также лежат на худых коленках, голова как у деревянного болванчика – куда скажут, туда и повернется. Ханагаки старается не обращать на это внимание и, прижав Манджиро лицом к своему подрагивающему плечу, тихо шепчет в самую макушку: — Расскажи мне. Обещаю, я… Я не сбегу. Я останусь с тобой. Прошу тебя, Манджиро. Воспитатель чувствует, что движется в правильную сторону: младший не оттаивает по волшебству через мгновение, как Кай, на чье ледяное лицо капнула горячая соленая слезинка родной сестры, но это маленькое тихое обещание, что прошептал ему старший, словно ослабляет невидимые путы. Сано неторопливо начинает свой рассказ: — Я осиротел в двенадцать лет. До этого прожив два самые счастливые года, которые могли быть у ребенка вроде меня – любящие родители, строгий, но добрый дед и два старших брата, которые всегда подставляли свое плечо в трудный момент. Когда живешь так каждый день, привыкаешь, радуешься жизни и начинаешь забывать, что мир имеет свойство меняться, а иногда… Рушится, оставляя, словно в насмешку, лишь крохи былой реальности. Так разрушилось и мое детство. Мы с родителями попали в автокатастрофу. Мама на переднем сидении, папа за рулем, а я посередине, на заднем, чтобы видеть дорогу и воображать, что я крутой гонщик за рулем гоночного болида. Иногда даже руками махал, представляя, что в них невидимый руль. – Такемичи чуть улыбнулся, но уголки его губ тут же опустились: голос Манджиро был все ещё пугающе ровным. — Я помню резкий крик напуганной матери, вырвавший меня из моих фантазий, противный визг тормозов, а потом сильный толчок. На какое-то время я отключился. Когда снова пришел в себя, перед глазами была мутная красная пелена: была разбита бровь и кровь, вытекавшая из неё, попадала прямо в глаза. По телу словно прошелся каток, было адски больно делать каждый даже самый маленький вдох. Но знаешь, стоило мне посмотреть вперед, как тело стало совсем невесомым, и все это словно отошло на задний план. Они не двигались. Не издавали ни звука. Родительские руки свисали над коробкой передач полностью покрытые кровью. У одного из них блестело обручальное кольцо, отражая языки горящего пламени, охватившего машину. Из маминой кисти торчала тонкая сломанная кость. – Такемичи вздрогнул. Вздрогнул и Сано. Но больше ни единого движения. – Я хотел позвать их. Кричал, как только мог, надрывая глотку, но из моей груди не вырывался даже шепот. Ничего. Страховочный ремень так сильно перетянул горло, что повредил связки. На фоне громкая сирена пожарной машины и переговоры спасателей. – Ханагаки стиснул его тело так сильно, что кости хрустнули – словно мог прямо сейчас потерять возлюбленного, если опустил бы руки. Голос Сано стал тише: заглушала ткань пальто старшего. — В следующий раз очнулся уже в больнице. Голова была перемотана, а тело болело ещё сильнее, чем, когда очнулся сразу после столкновения. – врач сказал, что тогда, под обломками нашей машины, эта боль блокировалась шоком. Он говорил много чего ещё, но я особо не слушал. Просто смотрел на в раз постаревшего старика, потерявшего родную дочь, размазывающего слезы по лицу Шина, в тот раз не сделавшего свой дурацкий начес и оставшегося с гнездом на голове и красными опухшими глазами, и Изану – своего полюбившегося старшего брата, который словно был самым маленьким, прижался ко мне и дрожал, как осиновый лист. Он дает ему несколько минут, чтобы переварить, а после продолжает: — Дальше несколько месяцев восстановления и судебное разбирательство. Суд, который научил меня законам жизни гораздо лучше любых школьных уроков и уличных разборок банд того времени. Я сидел и смотрел, как наш бесплатный адвокат, предоставленный не заинтересованной прокуратурой, с пеной у рта пытался убедить судью в необходимости назначить тюремный срок обвиняемому. Красиво сказал, да? Вот только на самом деле это выглядело так: совсем еще зеленый парень в непомерно больших очках, стоявший по нашу сторону, и толстосум рядом с самым лучшим адвокатом города, если не страны. Гаденько ухмылялся. Он был виноват… Был виноват, Такемичи! – его голос дрогнул и сорвался в фальцет. Ханагаки представил в голове визг тормозов и поежился, гулко сглотнув. – Он вел свой чертов внедорожник пьяным. Он даже на суд пришел с похмелья! Но, как оказалось, в современном мире справедливость уже не в чести. Слово из шести букв. Думаешь, это любовь? – вновь хриплый каркающий смех. – Нет! Деньги. А у того жирного урода их было навалом. Кожаный кошелек на моих глазах чуть не порвался, когда тот переложил его из сумки в карман своих брюк во время перерыва. Дело приостановили за отсутствием достаточных доказательств. Удивительно, правда? – Ханагаки хватает лишь на то, чтобы аккуратно пройтись ладонью по смоляным прядям закипающего мужчины. – Я не помню, что было следующие несколько месяцев. Просто сплошная серость. Я даже не смог тогда сходить на похороны родителей – валялся дома в гипсе. На несколько минут в мастерской воцарилась полная тишина. Снова стали слышны тихое гудение двигателей машин с улицы и звонкие сигналы одиночного светофора. Ханагаки прикрыл глаза, думая, как мягко подтолкнуть младшего продолжить этот ужасный рассказ. Однако ему не пришлось долго ждать: Сано потерся лбом о плечо и, наконец-то, обнял его в ответ. Обнял так, словно от этого зависела его жизнь. Продолжил чуть громче: — Тогда Шиничиро вытянул нас вопреки запрету деда в клуб, где собирались лидеры Драконов. Не то, чтобы у нас было настроение веселиться после смерти родителей, но… Жизнь шла вперед, а дела брата принимали серьезные обороты – нужно было ходить и проверять. Глава, как никак. И все же… В клуб совсем мелких пацанов, хах, такой дурак. – Такемичи даже вздрогнул. Наконец-то, наконец-то его голос стал чуточку теплее и перестал напоминать гудение заводной куклы. Старший громко выдохнул. – Все было хорошо, пока… Ты представляешь, тот урод пришел именно в этот клуб. Сминал своими жирными руками талию какой-то проститутки, сально шутил и угощал всех посетителей текилой. Я, когда увидел его… Во мне словно что-то перемкнуло. Перед глазами только кроваво-красное: «Недостаточно доказательств». Недостаточно. Недостаточно. Недостаточно. Мир заволокло какими-то черными путами… Я не выдержал. Не помню, что именно делал, но, когда пришел в себя, стоял над его телом. Тот было в отключке, а весь его дорогой белый костюм был измазан багряной кровью. Его лицо тоже было в ней. И моя разбитые костяшки. Вокруг тишина. Помню шокированные лица братьев. Я поднялся с его тела и сделал шаг вперед. Изана впервые оттолкнул меня, когда я захотел обнять его. Вокруг меня, двенадцатилетнего пацана, стояло полчище бандитов и боялись сделать даже вдох. В голове вновь был туман. А теперь самое забавное: как ты думаешь, обвинили ли меня в насилие? Такемичи не знал, что делать: каждое слово, сказанное Сано, звучало словно из фильма ужасов. Брюнета буквально потряхивало после каждой строчки этого ужасного рассказа. Поэтому даже если это был не риторический вопрос, он все равно бы не смог ответить: язык буквально онемел. Тихое и усталое: — Нет. Хоть этот жирдяй и пытался. Да вот только по невероятной «случайности» именно в этот день камеры в клубе не работали, а больше нескольких десятков человек, как один утверждали, что тот урод уже пришел покрытый кровью к ним. «Да и как бы его мог побить такой маленький ребенок, товарищ опер»? Все гости клуба в тот день были либо из банды брата, либо его бизнес-партнерами. Я вышел сухим из воды. Манджиро отстраняется от него, чтобы посмотреть в взволнованные лазурные глаза: — А теперь скажи мне, Такемичи, если такое смог сделать ребенок, как думаешь, на что готов пойти взрослый, чтобы отомстить за вновь утраченного близкого? Что он сделает? Удивительно, но Ханагаки отвечает сразу же. Твердо и уверенно: — Ничего. Сано удивлен настолько, что приближается вновь. Они делят одно дыхание на двоих: — Ничего? Такемичи медленно кивает: — Ничего. Потому что в этот раз ты никого не потеряешь. Мы не позволим ей забрать Чифую. Слышишь? Мы вместе. Я пойду с тобой. С тобой до конца. Манджиро моргает. Один раз. Глаза медленно возвращают свой прежний блеск. Два раза. А после мужчина делает то, что не делал уже двадцать лет. Плачет. Он валит старшего на пол, прижимается к нему всем телом и рыдает. Громко воет, как смертельно раненное животное. Иногда кричит, а иногда почти смолкает, лишь размазывая крупные слезы по чужому лицу. Словно совсем позабыл, как это делается, словно не может выдержать собственную боль и отчаяние. А Такемичи только прижимает к себе и тихо шепчет. Шепчет, что все будет хорошо. Ведь они будут вместе. Вместе до конца.