Трудности воспитания отца-одиночки

Он делает глубокий вдох и нехотя разлепляет глаза. Пространство вокруг окутано приятной тишиной и тягучей ленцой зимнего утра. Сонный взор только проснувшегося брюнета следит за маленькими частичками пыли, кружащимися в редких солнечных лучах, пробирающихся сквозь тяжелые темные занавески. Из детской комнаты через приоткрытую дверь не доносится ничего кроме еле слышного посапывания двух малышей и редких птичьих криков маленьких крылатых проказников за окном. Шин жмурится и чуть сильнее зарывается носом в теплое пуховое одеяло. Хорошо… — Проснулся? – голос из-за спины хриплый и такой же сонный. Немного ворчливый, но по-своему сексуальный. Ох, а каким он был прошлой ночью, как нежно гладил горячим дыханием чувствительные покрасневшие уши механика… В следующее мгновение он ощущает поцелуй. Где-то на затылке, на стыке роста непослушных коротких волос. Губы у мужчины сухие и совсем немного потрескавшиеся, но поцелуй все равно выходит приятным. Теплым и нежным. Согревающим изнутри. Сано тихо довольно мурчит, вызывая такой же хриплый смех, посылающий стайку мурашек пробежаться по крепкой оголенной спине. И снова поцелуй. Широкие шершавые ладони медленно скользят по чуть впалому животу мужчины, ненадолго останавливаясь на выпирающих нижних ребрах, и оказываются на медленно вздымающейся груди. Узловатые пальцы кружат по небольшому ореолу и сжимают чувствительную розовую горошину. — Такеоми, подожди… – резкий вдох сквозь стиснутые зубы, переходящий в тихий, едва уловимый даже в этой тишине томный стон. В ответ вопросительный хмык на грани слышимости. Чужие губы продолжают спускаться вниз. Шиничиро хочет по-детски захныкать. Он знает, к чему это приведёт. Сано накрывает широкую ладонь мужчины своей и возмущенно шепчет, пытаясь спрятать пылающие щёки за спутавшимися за ночь волосами: — Сейчас ведь утро! Только утро, а ты уже...! – Акаши снова согласно мычит в чужой затылок, а после прикусывает мочку уха смущенного механика. Шиничиро снова тихо стонет и машинально дергается в чужих объятиях. Очень крепких объятиях упрямого возлюбленного. — Действительно утро, Шини. А еще второй день за последний месяц, который ты уделяешь только мне, не срываясь по очередным очень важным делам в свою мастерскую или не приглядывая за племянниками и младшими братьями, которые уже достаточно взрослые, чтобы самостоятельно решать свои проблемы, да? – мужчина давит на грудь чуть сильнее и, не встречая сопротивления, переворачивает брюнета на спину. Сано наконец-то видит лицо своего партнера. Немного сонное и недовольное лицо. По-детски обиженное. И вместе с тем очень влюбленное, необычно нежное для строгого бизнесмена. Боже, какой же он влюбленный дурак… А еще над братьями смеялся. Шин с удовольствием еще порефлексировал бы на эту тему в уютной тишине, но его подбородок бесцеремонно, но все еще очень нежно поворачивают на себя, больше не оставляя мужчине путей отхода. Сано усмехается. Как будто он был по-настоящему против… Механик улыбается чуть шире, а потом сам притягивает Акаши к себе, зарываясь пальцами в топорщащиеся после сна прядки на затылке и чуть оттягивая, наслаждаясь тихим рыком довольного его инициативой мужчины. В этот раз прикосновение не имеет ничего общего с той сонной, ленивой нежностью, которой его одарили потрескавшиеся губы возлюбленного сразу после пробуждения. Медленно разгорающаяся страсть, томное желание. Густое и горячее. Вожделение. Как бы Шиничиро не хотел это признавать, но шутки Манджиро были недалеки от правды: опыта в отношениях – с каким бы то не было полом – у старшего из Сано было ноль целых, фиг десятых. Но почему-то, когда дело касалось Такеоми, все эти волнения отходили на второй план: хотелось просто быть вместе с ним, и не важно – соревнуясь с мужчиной в вычурном искусстве соблазнения или же глупо смеясь после неловкого смазанного поцелуя возле самого уголка губ, растянутых в по-дурацки влюбленной улыбке. Такеоми думал также. Именно поэтому, стоило чужим губам прижаться к собственным, он тихо вздохнул и ещё сильнее обнял чужую, слишком худую для мужчины талию. — Опять стал пропускать обеды? – строгое ворчание Такеоми звучало особенно забавно после того громкого детского чмока, с которым разъединились их губы. Теперь начинает ворчать уже Сано: — Нет, «мамочка», все также ем по расписанию: день через два, супчик и второе. – Шин не был особенно хорош в сарказме и заковыристых выражениях, но тут догадался бы даже идиот. Акаши – идиотом не был. По крайней мере, если не добавлять приторно-сладкое «влюбленный». Влюбленный, а потому, возможно, иногда волнующийся за здоровье несносного механика чересчур сильно. Пусть его партнеру и идет уже четвертый десяток. Ну, что с него взять, если он такая бестолочь… Снова поцелуй. Шин быстро чмокает кончик острого носа и тихо шепчет: — Раз возбудил, возьми ответственность, «старший брат». – Такеоми тихо усмехается: Шин просто до невозможного очарователен, когда так смущено, но требовательно выпрашивает маленькой ласки. На этот раз поцелуй в губы. Медленный и вдумчивый, глубокий. Акаши прихватывает пухлую губу своей и чуть оттягивает, приникая вновь, когда слышится тихий неровный вдох. Сано в ответ пробирается руками под одеяло и сжимает ладони на чужой талии, кончиками пальцев проходясь по буграм косого пресса у края сползающего белья.  Горячо. Очень горячо. Шиничиро приникает ближе и трется о чужое бедро. Они стонут в унисон. Так хорошо. Сейчас… — Братик! Братик! Мужчины чудом успевают отодвинуться друг от друга и натянуть одеяло повыше, когда в комнату врываются два маленьких ураганчика, держа в руке разрывающийся очередным звонком телефон. Шин непонимающе хмурится, когда видит, что звонок, который он не успел принять, становится двадцать восьмым пропущенным. Что-то случилось. Что-то очень плохое. Он быстро протирает все еще слипающиеся глаза и сам набирает номер первого младшего брата. — Изана, что случилось? Голос на той стороне провода взволнованный и уставший – словно Курокава всю ночь не мог сомкнуть глаз: — Шини, я-я знаю, что ты уехал по своим делам, но… Можешь, пожалуйста, приехать? У нас тут… Я даже не знаю, что сказать. Дело серьезное, и… Манджиро… Он сейчас спит. Еле смог уснуть под утро. Мы с Такемичи на кухне. И-и… Дело касается малышей. Чифую. Прошу, приезжай как можно скорее. У Шиничиро от сбивчивого рассказа перехватывает дыхание. Чифую. Самому маленькому и очаровательному его племяннику грозит серьезная опасность. Иначе Изана не звонил бы столько раз. Он поворачивается к Такеоми. Возможно, мужчина не слышал всего разговора, но ему хватило тихого повторенного Шиничиро имени младшего племянника. Он прижал малышей чуть ближе к себе и тихо, спокойно проговорил: — Простите, ребята. Нам придется уехать чуть пораньше. У дяди Шиничиро кое-что случилось, и… Мы приедем сюда еще раз, хорошо? Просто чуть позже. На удивление близнецы не говорят ни слова против. Хару неловко переползает с коленок старшего брата к растерянному Сано и аккуратно берет старшего за руку. Тихо шепчет: — Т-ты будешь в порядке? Это был первый раз, когда мальчик сам решился прикоснуться к нему. Харучиё вовсе не бы противен мужчина. Нет. Он просто был безумно смущённым и тяжело сходился с людьми – долго привыкал к теплу чужого тела. Но даже так, сейчас мальчик чувствовал, что должен был поступить именно так – утешить старшего. Шиничиро погладил тыльную сторону маленькой ладошки большим пальцем и улыбнулся самыми уголками губ: — Да, малыш. Могу… Могу я обнять тебя? – маленький Акаши быстро кивнул и протянул старшему и вторую руку. Они сжались на широкой спине, не сумев соединиться даже на талии. Сано обнял дрожащие от волнения худенькие плечики и уткнулся носом в спутанные после сна детские волосы. Сделал глубокий вдох и выдох, почувствовав, как от его горячего дыхания по ручкам мальчика побежали мурашки. Собирались они быстро, но без спешки. Такеоми проверил детские вещи, а Шиничиро собрал их собственные сумки. Мужчины загрузили все в черный минивен Акаши и тронулись. До семейного поместья Сано, которое находилось на другом конце города, дорога заняла около полутора часа.  Когда стали подъезжать к воротам, Сано обернулся к заднему сидению. Близнецы были сонными: их укачало в дороге. Однако малыши старательно терли покрасневшие глаза кулачками, стараясь не уснуть. Спросили они почти одновременно: — Что случилось? Мы скоро увидимся? Сано устало улыбается и аккуратно жмет детские ладошки обоих близнецов. Жмет по-взрослому – важно, почти драматично. И говорит спокойным, уверенным голосом: — Конечно. Скоро увидимся, малыши. Он выходит из машины и идет к багажнику. Крышка медленно поднимается, Шиничиро ищет глазами свою спортивную сумку. Однако на полпути его ладонь перехватывают. Брюнет тянет механика на себя и приобнимает за талию. Он соединяет их лбы и смотрит прямо в глаза. Сано поджимает губу. Глаза против воли начинают слезиться. Он еще не знает, в чем дело, но ему уже страшно. Опасность грозит не ему. Даже не братьям. Чифую. Малышу Чифую, у которого еще не выпал ни один молочный зуб, который до сих пор не научился завязывать шнурки самостоятельно, а из супа, пока никто не видит, ложкой вылавливает кусочки морковки.   Маленькому, совершенно беззащитному ребенку. Такеоми приобнимает его сильнее и утыкается носом в висок: — Я с тобой, Шини. Я люблю тебя. Чтобы не случилось, я помогу. Хорошо? Шиничиро хватает только на то, чтобы кивнуть, промаргиваясь. По щекам бегут соленые ручейки. Акаши тихо вздыхает и аккуратно целует в щеку, собирая капельки слез. Говорит напоследок: — Набери после. Я буду ждать, пока не позвонишь. Сано наконец достает сумку и ещё несколько минут стоит во дворе, провожая взглядом уезжающую машину. Пару раз глубоко вздыхает, хлопает себя по щекам и заходит внутрь. Коридор первого этажа, после уже кухня, на которой его ждут. Парни выглядят очень уставшими. На Изане тот же светло-голубой свитер, который он видел во время вчерашнего видео-звонка. На лице увеличительные очки в тонкой серебряной оправе. Обычно он предпочитает линзы. Но красные глаза показывают, что лишняя нагрузка сейчас – даже такая небольшая как ежедневные линзы – выше его сил. Такемичи не лучше. Глаза такие же красные, как у Курокавы. Но не от усталости – от слёз. Ханагаки недавно плакал. Или плакал так много, что никак не придет в норму. Лицо тоже красное и опухшее. Отчужденное. На столе две кружки ромашкового чая. Но никто не пьёт. Ханагаки нервно крутит её в руках, а старший просто смотрит, сильнее натягивая рукава вязанного свитера, скрывающие сжатые в кулаки ладони.   Они одновременно поднимают на него свой взгляд. Старший Сано смотрит то на одного, то на второго и в конце, не выдержав гнетущей тишины, спрашивает: — Что произошло? Изана хлюпает носом, неловко поправляет растрепанные волосы и подходит к чайнику. Шарудит в коробке с заварочными пакетиками. Спрашивает почти на автомате: — Чай или кофе? Сано садится на стул рядом с Такемичи, откидывается на спинку, тоскливо смотрит на дымящуюся кружку с зеленым чаем и на выдохе говорит: — Кофе. Тихий свист чайника, мерный стук серебряной чайной ложки, которой младший брат отсчитывает количество сахара. Все это почему-то не раздражает – приводит в какое-то странное состояние грустной усталости. Что-то действительно случилось. Что-то ужасное. Но дом не полыхает пламенем, мужчины напротив него выглядят вымотанными, расстроенными и измученными, но не сломленными. На их лицах не ужас, а тихая готовность сражаться. Идти до конца через страдание и боль. А то, что будет больно, Шиничиро не сомневался. — Рассказывайте. На удивление старшего, первым говорить начал Ханагаки. Он подтянул керамическую кружку еще ближе к себе, но так и не сделал ни одного глотка. Не отрывая взгляда от стола, он прошептал еле слышно: — В детский сад приходила биологическая мать Чифую. — Что? – в груди похолодело. Изана повторил уже громче: — Вчера в группу к мальчикам приходила женщина с тестами днк и выпиской из дома Малютки, где Манджиро усыновил Чифую. Шиничиро почти шепчет: — И что? Воспитатель не успевает ответить – раздается голос, от которого все трое вздрагивают: — Она просила отдать его. Эта безумная женщина хотела забрать моего ребенка. Они оборачиваются к входу. Манджиро выглядит ужасно. Спутанные после сна волосы грязными сосульками свисают вниз. Под глазами залегли глубокие мешки – черная радужка делает их только темнее. Сгорбленная спина показывает, как напряжен и в то же время измотан молодой отец. Он выглядел странно и нелепо. Нелепо на кухне собственной дома. Потому раньше здесь не было места для такой сильной грусти, отчаянья и душевным терзаниям. А сейчас… Им всем придется это пережить. Первым отмирает воспитатель. Ханагаки встает со стула и, аккуратно притягивая к себе возлюбленного, садит его на своё место. Смущение отступает на задний план. Он обнимает младшего со спины, упираясь подбородком в черную макушку. Ему и самому это нужно – понять, что Сано наконец вышел из того состояния. Отпустил вчерашний день и готов идти дальше. Чайник свистит снова. Изана достает с верхней полки большую кружку и делает ещё одну порцию кофе. Без сахара и практически не добавляя молока – младшему брату сейчас нужно проснуться, чтобы они могли начать обсуждение. Искать решение. — Булка с кофе – идеальный завтрак, да?  – шутка Курокавы и протянутая им кружка кофе заставляют уголки губ мужчины против воли ползти вверх. Манджиро благодарно кивает и делает первый глоток. Такемичи незаметно для братьев целует его в макушку и отходит к стене, прихватит все еще теплый ромашковый чай. — Итак, – Шиничиро обводит каждого внимательным взглядом. – Еще раз с самого начала. Ханагаки убирает мешающиеся прядки за уши и глубоко вздыхает. — Вчера в группе были я и две нянечки. Эта… Эта женщина пришла в середине смены. Слава Богу у директора хватило ума запретить ей заходить в группу. – на этом моменте тяжело вздыхают почти все. – Мы пошли в его кабинет. Она принесла с собой какие-то помятые бумажки, свою карту и тест днк, который совпадал с копией теста днк Чифую из дома Малютки, где вы его усыновили. Брови Шиничиро взметнулись вверх и спрятались за челкой: — Какого черта?! Они не имеют права разглашать такую информацию. И уж тем более позволять ее копировать! Изана хмуро кивает: — Данные давностью не более пяти лет хранятся в документах с быстрым доступом, но тем не менее для их получения – даже для простого ознакомления – требуется специальное разрешение или корочка работника органов. Так как она его получила? Она – коп? Работает в спец. службах? Манджиро делает глоток и зачесывает спутанные пряди назад: — Сомневаюсь. Когда мы только занимались оформлением документов для Чифую, старый урод, который сидел тогда в кресле директора, придумывал любой самый дурацкий способ вытянуть из нас побольше налички. Если всем до сих пор заправляет он, думаю для такого хватило бы даже небольшой взятки. Ханагаки поджал губы. Пять лет учебы в университете каждый его профессор, все как один, учили, что главная их обязанность – защищать. Подарить чувства комфорта и спокойствия детям, которых им доверяют родители. И не важно: детский сад или же школа. Дом Малютки. Место, где малыши отчаяннее всего нуждаются в тепле, заботе и понимании. В любви, искренней и честной – родительской. В таком месте работает человек, который за пару хрустящих купюр позволил испортить жизнь семье, разрушить её спокойствие. Нанести вред ребенку. Он впервые за долгие годы чествует такую злость. Внутри все зудит. Жгучая отравляющая ненависть... В себя его приводит голос старшего Сано: — Так почему вы вызвали меня сегодня, а не вчера? – в глазах Шиничиро вопрос, у Манджиро – недоумение. Такемичи переглянулся с блондином, после чего Изана неловко поерзав на месте, достал из-за спины вскрытый конверт. — Почтальон принес пару часов назад. На лицевой стороне лейбл какой-то адвокатской конторы. Внутри один лист – приглашение для беседы в здание компании по поводу вопроса об усыновлении. Манджиро читает лишь пару первых строк, после чего сминает письмо в комок и выкидывает в сторону мусорки. Чертыхается, когда промахивается, но больше не издает ни звука. Ненадолго комната погружается в полную тишину. Никто не двигается с места, обдумывая ситуацию каждый внутри себя. Вдруг слышится топот. Он становится все громче и громче, пока в комнату не влетают два возбужденных близнеца. — Папа, папа! К нам в комнату хотела залезть белка! Она живет на старом дереве. Такая милая! – они кричат на перебой, но в какой-то момент, заметив, какими удрученными выглядят взрослые, замолкают, недоуменно переглядываясь между собой. Вдруг старший из их дядей ставит свою кружку на стойку и подхватывает на руки взвизгнувшего Тору. Он кричит и хохочет, когда брюнет начинает щекотать его. Атмосфера на кухне становится чуть светлее. Изана притягивает к себе Кейске. Малыш улыбается и обнимает его за шею. Через пару минут на кухню заходит зевающий Кен с Чифую на руках. Малыш сонно моргает, а потом на его лице загорается улыбка: — Дядя Мичи! – старший из мальчишек неловко передает младшего брата на руки воспитателю и, словно тоже почувствовав странную атмосферу вокруг, садится рядом с отцом. Он приваливается боком к старшему и кладет голову на его плечо. Майки обнимает его и целует спутанные после сна волосы. Он тяжело вздыхает, словно собираясь с духом, и говорит спокойным голосом. Так, чтобы слышали все: — Малыши, пожалуйста, послушайте меня. Мы сейчас… Недавно с нашей семьей кое-что случилось. Я не знаю, что будет происходить дальше, но запомните – я… Мы сделаем все, чтобы вас защитить, потому что мы очень вас любим. Вы самое дорогое в моей жизни. Кейске спрыгивает с чужих колен и тут же кидается к отцу. Тора вслед за ним. Даже малыш Чифую, который был безумно рад видеть любимого воспитателя, неловко ерзает на чужих руках и просит спустить его вниз, чтобы через секунды оказаться в объятиях отца. Все четверо обнимают отца, стараясь изо всех сил быть ближе к родителю. То же делает и Манджиро – прижимает к себе четырех самых дорогих сердцу малышей, шепча на ухо слова любви. В этот раз будет по-другому – он сбережет свою семью.