Трудности воспитания отца-одиночки

Прошло несколько недель. Жизнь маленькой семьи наконец начала приходить в норму. Старшие перестали с кислыми лицами украдкой шушукаться по углам, а дети теперь вновь могли наслаждаться прогулками с дядями на выходных, а вечера будних дней проводить в компании любимого воспитателя, практически не покидающего их квартиры. Однако были и небольшие изменения. Если так можно назвать новый цвет волос главы семейства. Манджиро, с детства отличающийся резкими бескомпромиссными решениями, в один из дней вызвонив старшего брата со свидания, схватил воспитателя под руку и, не говоря ни слова, повел возлюбленного в один из салонов красоты недалеко от своей работы.  Такемичи несколько мгновений только растерянно смотрел на цветастую вывеску барбершопа на входе, а потом, увидев вдруг начавшего сомневаться Сано, ободряюще улыбнулся и уже сам повел мужчину внутрь. В том, что парикмахера они утомили, Ханагаки был уверен. Сначала думали о новой стрижке. Однако ничего «кричащего» Манджиро позволить сделать себе не мог: помимо регламента, касающегося внешнего вида, на собственной работе, он все еще был многодетным отцом и шокировать учителей в школе старшего сына и остальных работников садика младших детей не хотелось. Однако нужно было что-то менять. Под кожей буквально зудело желание сделать что-то, что окончательно поможет забыть эту ужасную историю, отголоски которой все еще тихо шептали в его ночных кошмарах противным скрипучим женским голосом. Тогда уставшая от получасового обсуждения возможных стрижек женщина-парикмахер робко предложила: «Может, покраска?» Мужчины переглянулись и попросили палитру цветов. Опять же – зеленый, красный и подобное им не подходило. Сано грустно смотрел на темные оттеночные шампуни в углу туалетного столика, когда Такемичи вдруг предложил ему: «А не хочешь… Белый?». Имел в виду он платиновый блонд, но женщина, не услышав протеста от мужчины в кресле уже ушла смешивать состав. Так и получилось, что спустя три часа немного ошарашенные, но результатом довольные мужчины ехали домой шокировать ребятню и остальных бедных родственников обесцвеченными в ноль волосами. Детям новый папин цвет очень даже понравился. Пряди стали немного жестковатыми, зато: «Белые, как снег»! Кен тоже оценил и сделал для себя пометку – против экспериментов с волосами папа, оказывается, не против… Это было на прошлой неделе. Сейчас трое мужчин сидели за обеденным столом на кухне и, неторопливо попивая чай, разговаривали о продажах в салоне старшего, иногда отвлекаясь на детские крики из гостиной. — … и тут пришел постоянный клиент! А мы ведь в подсобке… Боже, я тогда чуть не сгорел со стыда! – Шиничиро удивительным образом умудрился совместить на лице удовольствие и невинное смущение. Манджиро подавился ромашковым чаем, а покрасневший до кончиков волос Такемичи принялся судорожно стучать ему по спине. Старший Сано вдруг хитро улыбнулся и прошептал еле слышно: — Не надо мне тут показательного смущения, ребятки. Вы уж точно покруче нас вытворяете. Или я не прав? В ответ тишина и два совершенно растерянных мужчины на четвертом десятке жизни. Удивленно-непонимающее выражение появилось и на лице механика: — Вы… Неужели вы… Совсем ни разу? – их хватило только на то, чтобы дружно отрицательно помахать из стороны в сторону, стыдливо пряча взгляд от любопытного механика. И, казалось бы, тут кто-нибудь должен был просто поменять тему на что-то более безопасное и менее смущающее, но… — Так никуда не годится! – Шин привстал и громко хлопнул по столу руками. Почему-то самый неудачливый романтик в семье вдруг решил побыть свахой. – Я сейчас же соберу детей и… И мы пойдем гулять. У вас два часа! И брюнет пулей умчался в гостиную, где воодушевленные объявлением о прогулке дети тут же принялись собирать раскиданные игрушки. Десять минут, и растерянный глава семейства провожает трех возбужденно переговаривающихся мальчишек и старшего у порога. Шин подмигивает на прощание, и они выходят. Дверь захлопывается с глухим стуком, щелкает замок.  Манджиро еще несколько секунд смотрел на деревянную отделку, после чего, развернувшись, пошел обратно на кухню. Он шел обычным шагом, но ему казалось, что каждый занимает по меньшей мере половину вечности. Половину, потому что вторая уходит на контроль дыхания взволнованного мужчины. Они правда собираются...? Его встречает белый блестящий от чистоты гарнитур, который обычно пестрит пятнами сладкого какао и апельсинового сока, безмерно любимого близнецами, которые в отличие от младшего сына так и не научились есть, не оставляя половину порции на всех поверхностях кухни. Из-под крана капают маленькие капельки: Шиничиро, его рассеянный старший брат, уходя, не закрыл кран до конца. А у окна, на подоконнике… Мысль сбивается, стоит перевести взгляд немного вправо и столкнуться с взволнованными лазурными глазами и слегка покрасневшими щеками. Из-за румянца можно легко разглядеть множество веснушек, покрывающих лицо воспитателя. Такемичи выглядит до ужаса смущенным происходящим, но удивительно решительным. И в этот момент Майки ощущает пусть небольшую, но разницу в возрасте. Ту маленькую, выше его собственной ступеньку опыта, на которой стоит брюнет. Сано приходится чуть задирать голову. Ему отчаянно хочется стоять рядом. Смотреть в глаза напротив. Мужчина садится на соседнюю табуретку и обессилено утыкается лбом в плечо напряженного старшего, чувствуя, как спустя мгновение в его выбеленные спутанные пряди зарывается аккуратная некрупная ладонь с маленькими кольцами из цветного бисера. Наверняка, подарок близнецов: видны не аккуратно торчащие белесые нитки. Его рука массирует тяжелую от тысячи хаотичных мыслей голову молодого родителя. Голос раздается совсем рядом с ухом, заставляя мурашки пробежаться по шее:  — Давай мы это… Обсудим? – Такемичи говорит тихо и мягко – аккуратно; и Манджиро понимает, почему все дети в его группе такие послушные и тихие: нежный голос успокаивает и расслабляет, заставляя сердце наконец-то вернуться к привычному спокойному ритму, оставив позади все гнетущие мысли.    Он поднимает голову и выпрямляет спину: — Давай. Говорит он, после чего они молчат ещё минуту, собираясь с силами и решаясь. Также молча они приводят кухню в порядок, убирая грязную посуду в раковину и продукты в холодильник, после чего идут в спальню младшего. Такемичи первый садится на край широкой двуспальной кровати и смотрит на него в немом ожидании, машинально похлопывая по месту рядом с собой. Манджиро неожиданно даже для себя игнорирует приглаженную рукой старшего ткань шерстяного покрывала и садится прямо на колени рассеянного воспитателя, обхватывая кольцом рук его длинную, худую шею. Впрочем, не делая ничего более этого: они решили, что сначала надо поговорить. В их случае «с места в карьер» явно не вариант. Такемичи нежно обхватывает талию длинными ладонями, прижимая возлюбленного еще ближе к себе, не оставляя ни одного лишнего сантиметра, способного помешать их интимному откровению. Кончик его носа касается чужого, выбеленные прядки теряются в иссиня-черных локонах, когда Манджиро в попытке заглянуть в глаза, наклоняет голову чуть вбок, сталкивая их лбами. Голос старшего мужчины, мягкий и чарующий, будто обволакивает стены комнаты – заставляя весь мир вокруг исчезнуть, оставляя их наедине друг с другом: — Манджиро, пожалуйста, сейчас не перебивай меня. Хорошо? Мне тоже очень сложно собраться с мыслями. Правда. – он дожидается тихого согласного выдоха и продолжает. – Я… Я люблю тебя. Очень, просто безумно сильно люблю тебя. Тебя и всех твоих прелестных малышей. Познакомившись с вами, я словно открыл для себя целый новый мир. Новые радости, новые мысли и новые жизненные трудности. Чего стоит только это дело с судом… Нет, не будем об этом. Я… Боже, почему так сложно подобрать правильные слова?! Я просто хотел сказать, что все это позволило мне впервые в жизни испытать самое желанное в мире чувство. Искреннюю любовь. Я люблю тебя. Люблю так, как никогда и никого в своей жизни не любил. Ты моя первая, и я обещаю, последняя любовь. И я… Я хочу любить тебя не только душой, Майки. Я хочу касаться твоего тела, обнимать, целовать тебя. Хочу близости с тобой. Скажи… Ты хочешь того же? Хочешь любить всего меня? Манджиро зажмурился на несколько секунд, стараясь подавить радостный крик, вызванный такими откровениями старшего. Он тридцатилетний отец четверых детей – уже далеко не мальчишка, и не готов броситься в отношения с головой без опоры на стабильное, четко спланированное будущее вместе с партнером. Поэтому честные, сильные, пускай не такие бушующие, как у юнцов в школьные годы, но уверенные чувства старшего к нему и его любимым детям – самое лучшее, что он мог получить от возлюбленного: на его душе ещё никогда не было так спокойно и тепло.    Когда он вновь открывает глаза, сталкивается с горящими страстным пламенем любви сапфирами. Их цвет, словно морская вода – томный, зовущий на самую глубину, в самую потаенную суть непростой человеческой души. Сано не может лгать таким чистым глазам. Не мог лгать этим честным чувствам. — Как бы мне не было жаль, я не могу сказать, что ты моя первая любовь, Такемичи. До тебя я встречал и любил других людей. Других женщин. Но, Такемичи, я могу ответить на твое обещание. Я клянусь – ты будешь моей последней любовью. – он приблизился так, чтобы буквально обдавать своим дыханием старшего. Оно было тяжелым и прерывистым от волнения. Кислорода не хватало, и голова начинала немного кружиться от этого жара. Но Манджиро хотел этого – хотел раствориться в нем без остатка. Он продолжил свистящим шепотом. – И я хочу быть ближе. Мне страшно – это правда. Но я просто боюсь, что тебе не понравится, что у нас не получится доставить друг другу удовольствие. Это… Такемичи перебил его. Сегодня это был их первый поцелуй в губы. И он значительно отличался от обычных. Брюнет придвинул взволнованного мужчину ещё немного ближе, посадив прямо на свой потяжелевший пах. Сжал руки на прогнувшейся пояснице, вдавливая фалангами мягкую розовую кожу. Губы же его в противовес тому были невероятно аккуратными и нежными в своих прикосновениях. Нежными, но не такими, как обычно. Это было что-то новое – скорее что-то томное, глубокое и жгучее. Тягучее, как патока. Приглашающее. Он мягко сминал его нижнюю губу, оттягивал в конце и тут же зализывал опухшую кожу. — Давай… Давай попробуем. Будем вместе до конца. – дыхание сбилось, но Такемичи было все равно: он хотел. И его хотели – взгляд у Манджиро был совсем поплывший. Глубокий черный, как ледяное морское дно. Ханагаки был уверен – сегодня они с ним утонут, отдав последние пузырьки воздуха горячим губам напротив. Манджиро немного привстаёт на колени и тут же опускается, проезжаясь по паху старшего напряженными упругими ягодицами. В низу живота начинает сладко тянуть и жечь в томном ожидании продолжения. Он слышит тихий возбужденный стон брюнета и опять краснеет – нервный выдох воспитателя до ужаса заводит мужчину. Боже, почему они вообще так долго тянули с близостью? Ханагаки постепенно откидывается спиной назад, утягивая младшего вслед за собой. Блондин сильнее прогибается в спине и убирает руки с шеи, тут же перемещая их на щеки партнера, чуть стягивает их, заставляя приоткрыть рот. Он отрывается на мгновение, чтобы оттянуть большим пальцем пухлую губу брюнета: — Пока я еще… В состоянии думать, скажи, что… Я могу сделать сегодня? – Сано дышит тяжело, и он уверен: щеки его едва ли не малиновые от смущения. Он чувствует - те практически горят. Такемичи ему не уступает – поплывший взгляд и расширенные зрачки говорят о его чувствах лучше самых красноречивых эпитетов и метафор из литературных произведений. Воспитатель высовывает кончик игривого язычка и немного лениво проходится им по фаланге пальца. После, улыбнувшись самой развратной, сексуальной улыбкой, которую Манджиро когда-либо видел на лице возлюбленного, томно прошептал: — Тебе можно все что угодно, Майки... Мужчине не нужно было повторять дважды. Он сжал щеки Такемичи, заставляя его приоткрыть рот ещё сильнее, и медленно скользнул своим языком внутрь, тут же почувствовав, как руки, все это время мягко оглаживающие скрытую домашней рубашкой поясницу, переместились на задницу, сминая половинки в ладонях, вжимая в чужое возбужденное тело еще сильнее. Сано судорожно выдохнул. Ему почти больно от этого, но… Непривычное ощущение доминирования над собой. Подчиняться, быть на месте женщины – это было чем-то новым, немного странным, но таким до дрожи приятным… Домашние штаны, какими бы просторными они не были, начали давить на возбужденный член мужчины. Он снова проехался задницей по чужому возбуждению. Было хорошо. Такемичи было хорошо так, как не было никогда в жизни. Физически хорошо. Пространство комнаты плыло перед глазами, руки дрожали от маленьких импульсов нетерпимого возбуждения, проходящих сквозь все его тело, а бешеный стук сердца отдавался глухими ударами где-то в висках. Жарко, невозможно жарко… Единственное, что оставалось неизменным – сам Манджиро. Бледный лик мужчины был таким же четким. В нескольких сантиметрах от него. И Ханагаки видел. Видел маленький шрамик, пересекающий правую бровь, несколько крохотных морщинок в уголках глаз вечно улыбающегося мужчины и горящие ярким смущением малиновые щеки, контрастирующие с молочной кожей. Он чувствовал его узкие, но необычно мягкие губы. Проворный язык, нетерпеливо оглаживающий собственный ряд зубов. Этих чувств было так много и одновременно катастрофически мало. Ханагаки нужно ещё. Ему нужно всё до последней капли. Он заберет его себе. Сделает этого мужчину своим окончательно и бесповоротно. Брюнет стягивает с младшего рубашку и тут же возвращает руки на худую спину, пальцами пробегаясь по выпирающим позвонкам между лопаток. У Манджиро было просто потрясающее тело.     Такемичи знал, что все в семье Сано с раннего детства занимались боевыми искусствами – наследие древней фамилии и военной истории рода. Однако одно дело знать и в компании мужчины провожать любимых малышей до додзе их дедушки, где мальчишки с открытым ртом и восхищенными глазами смотрят на самые простые приемы, и совсем другое – обнимать собственными ладонями гибкое, как у игривой молодой кошечки, поджарое натренированное тело, где каждая литая мышца изгибается под молочной кожей стальным жгутом, заставляя старшего нервно сглатывая от поражения этим великолепием. Великолепием, отныне доступным только ему. — Ты тоже… Хочу увидеть тебя, Митчи… – Манджиро несдержанно стонет. Он не собирался ждать: сам принялся торопливо вынимать пуговицы из петель, почти вырывая их вместе с нитками. Мужчина просто не мог больше терпеть. И Ханагаки, который никогда не стеснялся своего обнаженного тела, вдруг сильно занервничал. Он всегда следил за своим питанием, да и лентяем его не назовешь даже при желании: у него не было заплывшего жиром животика и целлюлита на молочных бедрах. Но в сравнении с шестью четко очерченными кубиками пресса и осиной талией младшего его впалый живот и немного торчащие нижние ребра выглядели по-подростковому несуразно и нелепо.    Так он думал. Однако Сано смотрел на него с упоением и немым восхищением. Как смотрят на шедевры мирового искусства. Смотрел с немым обожанием, как смотрят на самую дорогую сердцу вещь. Смотрел с томным вожделением, пожирая взглядом. Словно подслушав его мысли, он зашептал на ухо, то и дело сбиваясь: — Митчи, ты такой… Такой восхитительный… У меня нет сил терпеть… И Такемичи поверил. Ведь ему невозможно не верить. Первые поцелуи крыльями бабочки проходятся от подбородка до шеи. Манджиро целует неторопливо, вдумчивая, водя кончиком носа по тонкой бьющейся жилке. Мысль о том, что это его руки заставляют тело напротив дрожать, а кровь кипящим потоком окрашивать кожу в нежно-розовый пробуждает внутри что-то темное, неизведанное. И оно говорит с ним. Шепчет на самое ухо: «Мой. Теперь только мой». Такемичи очерчивает каждую литую мышцу, надавливает пальцами, чтобы оставить свои следы, которые не сойдут еще несколько дней. Он не был собственником. Не был до этого момента. Он ведет пальцем вниз от ключиц, оглаживая выпирающие косточки, после с удовольствием прикусывая натянутую кожу. Ханагаки никогда не учился доставлять удовольствие и даже не интересовался этим: не было человека, с которым бы хотелось предаваться животной страсти. Но с Манджиро все происходит будто по наитию. Он проходится кончиком языка от начала и до конца, после прослеживая этот же путь губами, и уже потом, когда запрокинувший от удовольствия голову назад Сано теряет бдительность, кусает. Кусает жадно и голодно, как зверь. Зверь дорвавшийся до добычи. Наконец загнавший ее в капкан. И Манджиро срывает крышу от осознания, что это он сделал нежного и милого воспитателя таким. Интересно… Он сможет получить ещё больше?! Ответ, да – сможет. И решает это сам Такемичи. Его рука плавно перемещается по ягодице, быстрым касанием мажет по бедру и оказывается у лобка. Он на секунду отрывается от пухлых губ, растягивая между ними тонкую блестящую ниточку слюны: — Смазка… У тебя есть смазка? Вместо ответа Сано лишь быстро чмокает его и не глядя достает из прикроватной тумбочки небольшой недавно начатый тюбик и блестящий серебряный квадратик с четким очертанием содержимого. Значит, и правда думал об этом. Ханагаки приспускает его штаны сразу вместе с бельем. Выпирающие тазовые косточки, выбритый лобок и покрасневшая головка полувставшего челна с капелькой полупрозрачного предэкулята. Брюнет голодно облизывается. Он выдавливает несколько капель густой прохладной жидкости и размазывает по ладони. Греет несколько мучительно долгих минут и наконец касается его гладкой кожи. Манджиро уже стонет, не сдерживаясь. Брюнет проводит по стволу рукой мягко, но с нажимом, в конце обводя розовую головку по кругу. Игриво царапает кончиком ногтя уретру. И так несколько раз, пока член младшего окончательно не твердеет в его ладони.                           Манджиро хочет сделать ответную услугу, но в этом нет необходимости. Ханагаки потирается между его напряженных ягодиц, и Сано может буквально ощутить степень возбуждения мужчины. От оставшейся одежды они избавляются быстро – едва ли проходит хоть одна минута. Младший вновь опрокидывает обнаженное тело на спину и недолго любуется им. Черные волосы разметались по подушке, лазурные глаза – темнее черного, а руки, всё также крепко сжимающие его собственные бедра, мелко дрожат от возбуждения. Восхитительно.   Он целует его. Сейчас это важнее всего остального. Важнее кислорода. Он сможет прожить без него. Без Такемичи – нет. Ханагаки растягивает его медленно и осторожно. Замедляясь или вовсе останавливаясь, когда дыхание младшего совсем сбивается, а глаза зажмуриваются от неприятных, тянущих ощущений. Он хочет, чтобы ему понравилось. Хочет, чтобы секс с мужчиной был приятен Манджиро. Хочет, чтобы Сано наконец позволил кому-то позаботиться о себе.     Чтобы на эти мгновения Майки вспомнил, что он не только отец, глава своей семьи, но и просто человек. Что он – его любимый, дорогой сердцу человек. Что ему тоже можно говорить комплименты, ласковые слова и дарить милые подарки. Что он может иногда покапризничать, выпрашивая внимания терпеливого воспитателя. Что это нормально – делиться чувствами и просить их в ответ.  Сано кажется тоже понял это: пара соленых капель всё же скатились по щекам. Он поменял их местами, чтобы блондин оказался под ним. — Всё хорошо? Ты уверен? – Такемичи не хотел. Безумно не хотел останавливаться. Но если бы прямо сейчас Манджиро попросил, он бы сделал это без раздумий. Младший не отвечает, просто притягивает его ближе и сам направляет орган воспитателя в себя. Такемичи делает первое движение. Их голоса перекрывают другу друга. Жалобный всхлип Сано и задушенный высокий стон Ханагаки.  Первые толчки аккуратные, немного неуверенные: чтобы дать мужчине привыкнуть. И Манджиро искреннее благодарен за них: это чувство наполненности было очень странным и путало все его мысли, не позволяя даже немного расслабиться, чтобы партнёр смог войти ещё чуть глубже. Такемичи решил отвлечь его внимание. Начал медленно прокладывать дорожку поцелуев по молочной коже, правой рукой мягко поглаживая головку члена младшего. Аккуратно, не спеша, очень нежно… Через несколько минут Сано тихо постанывал от удовольствия. Грудь тяжело вздымалась. И тогда брюнет наконец решился: он один быстрым рывком толкнулся до самого конца. Вытащил и снова толкнулся. Постепенно, набирая темп. А Манджиро не знал, за что уцепиться. Было так хорошо, горячо. Везде. Так много, но так недостаточно! Он гладил лопатки брюнета, прижимал его тело скрещенными ногами ещё ближе и целовал. Целовал-целовал-целовал. Будто в последний раз. Пришёл в себя Манджиро не сразу. Его живот был покрыт густой белесой жидкостью и соленым потом, простыни сбились, а укусы и засосы на молочной коже начали синеть, превращаясь в маленькие галактики. Как по-детски романтично. Ему нравилось. Он погладил несколько кончиками пальцев. Напротив него лежал такой же измотанный, всё ещё с красными щеками и тяжелым дыханием, но очень счастливый Такемичи. И Сано, закинув на него ногу и притянув, как можно ближе, наконец-то выдохнул. Это было невероятно. Потрясающе. Самое лучшее чувство. Ведь теперь этот прекрасный мужчина полностью его. Часть его семьи. И в этот раз он ни за что не отпустит свое счастье. — Как ты себя чувствуешь? –  Такемичи поглаживал бедро мужчины фалангой большого пальца. Сейчас они сжимались не так сильно, скорее нежно, заботливо. Простое желание касаться его. Сано улыбнулся: — Возможно, прозвучит до ужаса банально и клишировано, но это был, я могу с уверенностью сказать, мой лучший секс в жизни. Ханагаки улыбнулся в ответ, уткнувшись носом в высветленные, белоснежные пряди возлюбленного. Голос звучал немного глухо, но Сано слышал его: — Какая разница, банально или нет. Это было искренне, а это самое важное. Я безумно рад, что тебе понравилось. Я очень переживал по этому поводу. Манджиро коротко смеётся и заглядывает ему в глаза, игриво улыбаясь. Старший подхватывает настроение и придвигается ещё ближе: он чувствует его каждой клеточкой своего все еще разгорячённого тела. Мужчина аккуратно толкается пахом ему навстречу, заставляя брюнета резко вдохнуть. — Как ты, чёрт возьми, это делаешь? — О чём ты? – на лице святая невинность, но блондин чувствует, как начинает вновь твердеть член воспитателя, потирающийся между его бёдер. — Вот об этом. Полчаса назад я пил ромашковый успокаивающий чай в компании самого милого и нежного парня на свете вместе со своими любимыми детьми, а буквально несколько минут назад кончил от его потрясающего члена в своей заднице, куда он, не жалея сил, вколачивался как самая лучшая секс-машина. Такемичи сильно покраснел, но не отвёл взгляд. Манджиро с предвкушением закусил губу. Что же будет дальше..? — Не говори о малышах, пока твой член касается моего. – в подтверждение своих слов, он вновь качнул бёдрами, чтобы всё еще чувствительная головка коснулась чужого органа. Сано дернулся закусил губу: в низу живота снова потеплело. — Можно я скажу ещё более банальную вещь? – взгляд потемнел. Жилистые ладони огладили грудь брюнета, будто бы случайно задевая покрасневший, набухший от множества ласк сосок. Изо рта Ханагаки против воли вырывается тихий стон. Такемичи придвинулся так, чтобы кончик носа уткнулся в впалую щеку любимого. Горячее дыхание старшего опалило чувствительную кожу, заставив стайку мурашек пробежаться по затылку. Ещё немного… — Давай… Манджиро медленно поднялся и вновь сел на бедра старшего, уперев руки по обе стороны от его головы. Он прогнулся в пояснице и медленно приблизился к его лицу, шепча в самые губы воспитателя: — Попробуй заставить меня замолчать. Мужчина подался вперёд и поцеловал растягивающиеся в улыбке сочные губы. До возвращения детей домой еще целый час.