Трудности воспитания отца-одиночки

Сегодня у них выпускной. Последний день в детском саду. Проснулся Фую против своей воли очень рано – не выспавшимся и каким-то уставшим. Вяло покачивая ножками в цветастых тапочках, ковырялся в любимой рисовой каше маленькой пластмассовой ложкой и завистливо смотрел на братьев, которые, как обычно, перекрикивая друг друга, спорили, на ком черные костюмчики, купленные для «окончания первой ступени образования» любимыми дядями, будут выглядеть лучше. Чифую незаметно для старших утер начавшие слезиться глаза. Он не хотел сегодня идти в садик. Не хотел и не понимал, почему вокруг все взрослые и старшие братья с таким нетерпением и возбуждением говорят о сегодняшнем «торжестве». Как можно называть торжеством то, что заставляет руки потеть, а глаза слезиться? Дядя Изана и дядя Шини специально водили их в дорогой детский магазин. Самый старший дядя кривился по началу, но, увидев обычно шебутных близнецов, с детской настороженностью и любопытством аккуратно гладящих рукавчики маленьких смокингов, надетых на манекенах у самого входа в бутик, тоже включился в дело и с небывалым воодушевлением принялся допытываться до молодого консультанта. Бедная девушка бегала от одной вешалки к другой под дружные тихие смешки мальчишек, тщетно прикрывающих широкие улыбки, в которых с недавних пор не хватало пару молочных зубов. А Фую стоял рядом и поджимал пухлые розовые губки, зарываясь в рукавчики пушистого свитера сильнее. Не надо ему никакого смокон… смики… смокинга! Никаких бабочек и гусеничек, которые взрослые вяжут на шею! Ничего не надо, если это значит… Он достал из кармана шортиков маленький платочек и громко высморкался, тут же сворачивая тот в неаккуратный комок и засовывая его обратно. Ну и ладно! Он сможет! Если все так ждут этого, он наденет этот дурацкий костюм, пойдет на праздник и выступит, рассказав стих громче всех-всех! Они ведь с папой его целых две недели учили… В первый раз про выпускной младшие дети семьи Сано услышали месяц назад. В один из тех дождливых дней, когда к ним впервые за долгое время лично заглянул директор садика. Полный мужчина по привычке нервно оттягивал край воротника старого колючего костюма, одновременно с этим промакивая ставшим уже влажным носовым платком залысину на лбу. Он быстро подозвал нянечку и, дав ей короткие инструкции, обратился уже к старшему воспитателю: — Такемичи-сан, можно вас на минутку? – Ханагаки коротко кивнул. Отложив книжку, которую он читал сонным Акаши, поднялся с кресла, ободряюще мазнул ладонью по двум белоснежным макушкам расстроенных его уходом близнецов, после чего вышел из группы вслед за директором, по рассеянности забыв закрыть дверь.    Фую незаметно для отвлёкшейся на его братьев раздраженной Юдзухи отправился следом, спрятавшись за угол рядом с дверью. Первым говорить начал директор: — Такемичи-сан, честно говоря… Ох, я даже не знаю… Право слово мне стыдно просить вас о таком… – мужчина забавно переступил с одной ноги на другу. – Всё-таки вы и кружок рукоделия для младших групп у нас ведете, и новой медсестре помогали освоиться в новом месте… Не думайте, что я забыл! Как можно, вы ведь так нам помогаете! Знаете, а ведь всего год прошел с вашего назначения, а вы… Ханагаки мягко вытягивает руку вперед, прерывая словесный водопад начавшего от волнения потеть еще сильнее директора. Заметив на седых висках целые ручейки, быстро скатывающиеся по широкому лицу и заканчивающие свой путь за колючим воротником, он неловко откашливается и спрашивает: — Господин директор, мне очень приятно слышать такие теплые слова в свой адрес и все же, о чем вы хотите попросить? – он неловко похлопывает по собственным бедрам, после приглаживая ткань. Мужчина понижает голос на пару тонов: — Я знаю, что обычно подобными организаторскими вопросами занимается администратор, но не могли бы вы сами курировать подготовку вашей группы к выпускному? Я имею в виду творческий номер от родителей. Ну, и взаимодействие с залом… Такемичи непонимающе хмурится и неловко уточняет: — Не могли бы вы объяснить мне, почему было принято такое решение? – директор десятый раз вытирает блестящую от пота лысину и, неловко посмеиваясь, отвечает: — Понимаете, Такемичи-сан… Как бы сказать… За последний год в вашей группе прибавилось деток, верно? Так получилось, что количество родителей-одиночек в сравнении с прошлыми годами тоже выросло и… И в основном это мужчины. Ну, понимаете, одинокие мужчины, растящие ребенка, очень устают на работе и не очень часто хотят участвовать в подготовке подобных мероприятий. И все же это очень важный день для ребятишек! Поэтому если родители вдруг… Ханагаки не может скрыть понимающей усмешки. Брюнет лишь прикрывает лицо ладонью и, слегка посмеиваясь, спрашивает: — Поэтому вы боитесь, что администратор просто не сможет с ними договориться об участии в церемонии? Директор на подначивающий тон забавляющегося подчиненного только слабо возмущается и неловким движением оттягивает манжеты пиджака: — Ханагаки-сан, я только прошу вас – не издевайтесь, пожалуйста! Это очень важное мероприятие! Тем более, что выпускается ваша группа, и… Воспитатель поднимает руки в примирительном жесте и мягко улыбается: — Что вы, даже не думал, господин директор. Я сегодня же поговорю с родительским комитетом о нашем участии в выпускном и подготовке поздравления малышам. Только я прошу учесть, что это повлияет на мой рабочий график. Мужчина чуть ли не подпрыгнул на месте от радости, тут же пожимая руку брюнета своей влажной ладонью: — Да-да, конечно, не может идти и речи – вам обязательно заплатят за дополнительные часы! Вы наше спасение, Такемичи-сан! Я уже было отчаялся! Вы же знаете нашего администратора: девочка совсем молодая, неопытная, наивная... Её бы удар хватил разговаривать со всеми этими мужчинами. Вы ведь и сами понимаете: уставший человек иногда и словцо может крепкое сказать, а уж тут… Брюнет неловко покашливает и делает шаг в сторону группы: — Я напишу родителям и сообщу о нашем решении, хорошо, господин директор? В ответ он слышит несколько спешное «да-да» и хлопок двери, за которой раздаются глухие стуки от каблуков туфель мужчины. Когда Ханагаки делает шаг вперед, он совсем не ожидает боковым зрением зацепить маленькую фигурку, неловко выглядывающую из-за ближнего угла. Виноватые изумруды спрятались за пушистой челкой. Такемичи крутит головой из стороны в сторону и мягко улыбается. Быстро осмотрев раздевалку на наличие посторонних, мужчина садится на корточки перед мальчиком и быстро касается губами лба смущенного ребенка: — Детка, что случилось? – малыш, наконец, решился поднять голову. Лазурные глаза любимого воспитателя смотрели на него так пронзительно, что Чифую поспешил спрятать порозовевшее лицо, уткнувшись носиком в складки мягкого свитера, все время собирающегося на плечах мужчины. — Дядя Мичи, что такое выпускной? – он говорил почти шепотом. Так тихо, что Ханагаки еле его разобрал. Такемичи на секунду растерялся, а потом, еще раз посмотрев на сжатые в кулачки ладони на собственных плечах, вдруг понял, что это не обычное детское любопытство: слишком напряженным было тело младшего Сано. Брюнет аккуратно отодвинул мальчика от себя и погладил любимого Кроху по пухлой щечке. Поймал растерянный взгляд Чифую своим и мягким голосом сказал: — Малыш, давай поговорим об этом дома, хорошо? Твой папа приедет, мы поедем к вам домой, и я все тебе расскажу. Хорошо? Мальчик помолчал несколько минут, обдумывая предложение воспитателя, но все же согласился. Он окончательно отодвинулся от старшего и сделал шаг в сторону группы, поправляя задравшиеся рукавчики собственной водолазки:    — Хорошо. – голос его звучал чуть громче и увереннее, но взрослый без труда уловил в нем оставшееся волнение и детское нетерпение. Предчувствие не обмануло. Когда из группы забрали последнего ребенка, Чифую тут же вскочил со своего стульчика и потащил старших братьев в раздевалку. Близнецы не были особо послушными, но перед очарованием младшего ребенка семьи Сано не могли устоять даже они – послушно шли, сжимая пухлую ручку любимого братишки в своей. Поэтому, вскоре, когда Манджиро пришел за малышами, молодой отец увидел стоящих в верхней одежде двойняшек, помогающих со шнурками почти одевшемуся Чифую. Сано машинально улыбнулся и подошел к возлюбленному. На вопросительный взгляд блондина, который тот перевел с детей на него, Такемичи только пожимает плечами и быстро целует младшего в щеку, правой рукой поглаживая короткостриженый затылок: — Я пообещал Фую поговорить про выпускной в конце марта. – младший мужчина понятливо мычит и быстро притягивает воспитателя к себе. Пылко целует в губы, отстраняясь со смущающе громким чмоком. На тычок розовощекого брюнета он лишь тихо смеется, но сразу же возвращается к теме их разговора: — Выпускной? – Ханагаки снова хмурится и поджимает губы. Наклоняется чуть ближе и шепчет Сано на самое ухо: — Малыш услышал мой сегодняшний разговор с директором. Кажется, он немного волнуется по поводу праздника. – Манджиро чуть нахмурился. Блондин хотел что-то сказать, но дети, закончившие с обувью младшего и надев маленькие цветные дождевички, потянули их к выходу. Взрослые решили отложить разговор до возвращения. Дома у многодетного семейства они были уже через час. Задумчивый Кен сидел в гостиной за низким столиком прямо на полу, в окружении тетрадок в клеточку и учебников за шестой класс. Домашние серые штаны, растянувшиеся на коленках, и длинная футболка, которую примерившие близнецы, известные своей любовью дурачиться, назвали спальным мешком. Длинные волосы, которые доставали уже до плеч, были небрежно собраны в почти развалившуюся гульку на затылке, а челка была убрана за ободок. Забавный ободок с пушистыми кошачьими ушками, который они купили пару месяцев назад, когда все вместе ездили в Диснейленд. Когда подросток услышал нарастающий шум в прихожей, отодвинул книги в сторону и пошел встречать семью. Младшие братья успели только нестройно помахать ему и противовес дружно прокричать «Кен-нии», когда папа, мягко подталкивая, завел их маленькую компанию в ванную комнату. Тогда мальчик пошел к воспитателю. Ханагаки успел только развести руки в стороны, как его тут же крепко обняли. Пушистое игрушечное ухо с ободка щекотало щеку, но все внимание воспитателя было сконцентрировано на ломающемся подростковом голосе: — Давно не виделись, Такемичи-сан. – брюнет тихо угукнул и также крепко обнял ребенка в ответ, чуть привстав на носочки. Такемичи до сих пор не мог поверить в свою удачу. Каждый мало-мальски разбирающийся в детской психологии человек, не задумываясь вам скажет, что понравиться подростку – задача со звездочкой. А уж подростку, пережившему ужас потери одного из родителей… Такемичи был готов принять отказ. Был готов, что для самого старшего сына своего возлюбленного он навсегда останется кем-то вроде «отцовской пассии» - не больше. Но все случилось ровно наоборот. Прошел почти год с момента знакомства Ханагаки с этой чудесной семьей. И за это время старший сын Манджиро ластился к нему едва ли не сильнее двойняшек. Он не капризничал, как неугомонные Тора и Кей, требующие к себе ежесекундного внимания. Не плакал после тихого часа, как Фую, выпрашивая свой «поцелуйчик в лобик для пробуждения». Но как только воспитатель один появлялся в поле зрения, по-подростковому длинные, немного неуклюжие руки сами находили свое место на его узкой спине. Иногда, когда Такемичи оставался у них с ночевкой и рано утром, вставая раньше всех, готовил блины для семейства на следующий день, старший из любимых малышей подходил сзади и буквально вис на мужчине, досыпая несколько не хвативших ему минут, даже если ему приходилось для этого сгибать шею под каким-то невозможным углом. За этот год малыш Кен вытянулся еще на шесть сантиметров и пересек потрясающую отметку в сто семьдесят. Любимые дяди в день семейных «замеров габаритов» ворковали над ним сильнее, чем над первым молочным зубом, выпавшим у Торы пару месяцев назад. Дядя Шин, который мог похвастаться теперь лишь неуверенным десятком сантиметров разницы, пытался, кажется, своими почёсываниями вырвать клок его волос. А дядя Изана, теперь активно принимающий участие в жизни любимых племянников, буквально скакал рядом с фотоаппаратом, попеременно направляя фокус то на лицо подростка, то на измерительную шкалу, нарисованную карандашом у дверного косяка.    Папа подошел позже всех. Посмотрел на новую отметку чуть расстроенным взглядом и тихо вздохнул, а потом, подражая старшему брату, внезапно принялся наводить еще больший беспорядок на голове старшего сына под его громкие крики и счастливый от всеобщей вакханалии визг младших детей. Когда иссине-черные локоны на голове подростка стали напоминать воронье гнездо, Манджиро вдруг остановился. Обвел возмущенное лицо мальчика растерянным взглядом и прижал его к себе, шепча в ставшим слишком широким для ребенка плечо: - Кенчик, сынок, расти помедленнее… Пожалуйста, побудь моим малышом подольше. – растерянный после отцовской реплики младший Сано замер на пару мгновений, а потом обнял единственного родителя так крепко, что кажется затрещали кости. Но в ушах Сано были только тихие шмыганья и слишком честные для подростка слова: — Папа, я тебя люблю. Люблю и всегда буду. — Я тебя тоже, малыш. После этой трогательной сцены поздравить ребенка подтянулись и остальные члены семьи. И Такемичи, искренне радующийся за Кена, тоже дождался своей очереди. Слегка приподнялся на носочки и прижал мальчишку к себе крепко-крепко. Как и сейчас. Однако стоило Сано услышать скрип открывающейся двери ванной комнаты, как он тут же отпустил воспитателя и смущенный пошел обратно в гостиную доделывать уроки. Через секунду мимо Такемичи пробежала троица голодных ртов, держа прямой курс на кухню. А еще через одну, когда в коридоре вновь воцарилась тишина, он ощутил на затылке несколько быстрых поцелуев и теплое дыхание, пускающее мурашки бежать по затылку. Манджиро прошептал ему на ухо: — Что хочет властитель моего сердца на ужин? – Ханагаки улыбнулся и откинул голову на плечо любовника. Таким же пафосным шепотом ответил: — То, чем пожелает угостить меня мой господин. – Сано побеждено поднял руки вверх. Блондин обошел воспитателя и, едва коснувшись в коротком поцелуе ладони старшего, повел его на кухню: - Тогда, надеюсь, вы будете не против мяса по-французски. - Всеми руками «за». Готовили всем шумным семейством. Малышам доверили расставить посуду на обеденном столе: Фую носил по одной тарелке, крепко держа каждую двумя руками, а вот двойняшки носили столовые приборы – просунули по вилке между всеми пальцами и играли в Росомаху. То, что Росомаха в комиксах был один, их, конечно, не смущало. Старшие вместе с решившим отдохнуть от домашней работы Кеном занимались приготовлением главного блюда. Подростку доверили чистить картошку и нарезать хлеб на закуску, а сами занялись мясом, в перерывах делая короткие глотки красного вина, разлитого по бокалам. Выпив половину, они вернули бутылку в холодильник. Вместо этого достали виноградный сок, которым угостили и ребятишек. Мальчишки, решившие поиграть во «взрослых», попросили налить и им в бокалы. Сам ужин был на удивление тихим. Старший ребенок старался быстрее прикончить свою порцию, чтобы вернуться к урокам: домашки оказалось слишком много, и едва ли он бы успел все доделать, если бы остался на обычные семейные посиделки. Поэтому, когда его тарелка опустела, а ромашковый чай был допит, он быстро закинул свою посуду в посудомойку, поблагодарил за ужин и ушел. Двойняшки по обыкновению копались в еде. Но без особого энтузиазма: не было привычных игр, по типу: «переложи то, что не любишь, в тарелку второго» или «незаметно выкини в урну, пока папа не видит». То ли мальчишки умаялись задень, то ли просто на шалости не было настроения. Съели половину порции и пошли к себе – судя по разговорам – строить замок из конструктора. И только Чифую остался. Отодвинул пустую тарелку и поднял на руки Клубка, который за эти месяцы вытянулся и был уже почти взрослым котом. Молодым, но все же. Когда взрослые закончили наводить порядок и вновь заняли свои места, за столом ненадолго повисла тишина. Чифую неуверенно переводил взгляд с одного мужчины на другого, Манджиро же смотрел на воспитателя. И только Такемичи смотрел на собственные руки, скрещенные в замок, отчего-то очень сильно переживая. Почему-то начинать разговор было волнительно: то ли взволнованность ребенка передалась ему самому, то ли важность приближающегося выпускного вдруг наконец оказала на воспитателя свое влияние. И тем не менее, он обещала Фую рассказать, и он это сделает!  Ханагаки сделал незаметный маленький вдох, положил свою руку поверх детской ладошки, уже лежавшей на столе. Ещё через мгновенье он начал говорить:   — Малыш, я обещал тебе поговорить, верно? – брюнет ободряюще улыбнулся ребенку. Дождавшись кивка, воспитатель продолжил. Что ж… Выпускной – это такая церемония окончания. Вы с братьями выросли, стали большими. Совсем взрослыми. – он мягко сжал детскую ручку в своей. – Поэтому воспитателям в садике больше нечему вас учить. Дальше это будут делать учителя в школе. Помнишь, как ты говорил? «Садик для взрослых». Вы будете, как Кен-кун, ходить на уроки, будете носить красивую школьную форму и заведете много новых друзей. Мальчик сидел молча и внимательно слушал, но с каждым новым словом складка на лбу становилась виднее, а глаза начинали блестеть от подступающих слез. В конце, когда любимый воспитатель произнес последнее слово и оставил на своих губах лишь нежную улыбку, малыш спросил сдавленным шёпотом: — А ты? – Такемичи растерялся и машинально переспросил: — Я? – Фую кивнул и вдруг прижал котика ближе, проговаривая слова в пушистую макушку: — Тебя не будет в школе. Ты останешься в садике, да? Терпение Клубка кончилось: он спрыгнул с чужих рук и скрылся за углом, оставляя их троих наедине, а Ханагаки поражено замер и в следующую секунду вдруг сам пустил слезу, удивляя ребенка и пугая молча наблюдавшего за ними Манджиро. Да. Он останется в детском саду. А его малыши уйдут. Он больше не будет встречать в группе по утрам сонного Котёнка, который будет рассказывать ему сон про прогулку Пик-Джея и Клубка. Воспитатель больше не будет строить замки и рвы с Торой из конструктора, а его третий выдвижной ящик в рабочем столе больше не будет наполнятся бумажными журавликами. Ханагаки осознал это только сейчас. Только тогда, когда на него смотрели такие же переполненные слезами изумруды маленького Фую. И, всё-таки, в отличие от Крохи он – взрослый. Поэтому как бы грустно мужчине сейчас не было, его первостепенная задача – успокоить ребенка. Мужчина вытирает собственные мокрые щеки, по которым успело скатиться пару соленых капель, встает из-за стола, присаживается на колени перед мальчиком и улыбается самой нежной и любящей улыбкой, взяв пухлые ладошки в свои и оставив на каждой по поцелую. Для взволнованного мальчика это становится последней каплей. Он тут же спрыгивает со стула и что есть сил прижимается к любимому воспитателю. Через мгновение раздается первый всхлип ребенка: — Дядя Мичи, пожалуйста, не уходите! Я не хочу ни в какую школу. Если вас там не будет, я никуда не пойду! – его плач становился только громче. Маленькие плечики начинали дрожать. Но Ханагаки лишь молча прижимал его к себе, поглаживая по голове и иногда оставляя на лбу короткие поцелуи: он понимал, что сейчас очень важно позволить малышу выговориться и только потом можно будет все обсудить. Через несколько минут истерика почти сходит на нет. Лишь изредка раздаются всхлипы и икания переволновавшегося ребенка. Ханагаки чуть отодвигается от себя мальчика и, поймав его взгляд, начинает говорить вновь: — Чифую, Котёнок, все хорошо. Я никогда от вас не уйду. Да, мы с тобой перестанем видеться в садике, но это не значит, что мы больше никогда не увидимся. Я вас всех очень люблю, дорогой. И я обещаю, что что бы не случилось, я всегда буду рядом. Фую шмыгает носом: — Всегда-всегда? — Всегда-всегда. Разговор заканчивается групповыми объятиями. После них Ханагаки становится очень задумчивым и не запоминает оставшуюся часть вечера. В себя приходит только в спальне возлюбленного. Манджиро садится на кровать и утягивает старшего на свои колени. Руки Сано оказываются на талии мужчины, а Ханагаки по привычке кладет ладони на плечи блондина. Младший медленно ведет кончиком носа по тонкой шее и оставляет нежный поцелуй под челюстью, но вместо тихого неровного вздоха, от воспитателя не следует ничего. Сано чуть отодвигается и зовет брюнета: — Мичи? — М? – Ханагаки даже не смотрит на него, опустив взгляд куда-то на его грудь. Взгляд отсутствующий. Тогда Сано решает показать свою природную вредность. Приближается к чужому лицу и внезапно кусает за нос. От удивления Такемичи вскрикивает. — Ты что с ума сошел?! – Манджиро примирительно пожимает плечами и целует пострадавшее место. Такемичи все еще выглядит обиженным. Тогда младший решает загладить свою вину по-другому. Блондин кладет ладони на румяные щечки старшего и вновь приближает чужое лицо к себе, целуя. Мягко прикасается, сминая сначала верхнюю губу, а после проводя по нижней языком. Ханагаки наконец-то расслабляется и отвечает возлюбленному. Когда мужчины отрываются друг от друга, Такемичи наконец смотрит ему в глаза. Смотрит и улыбается устало: — Дурак. – ему игривое в ответ: — Зато твой. А теперь, когда ты вернулся на нашу бренную землю и слушаешь меня… Что случилось? Такемичи неловко прикусывает губы и отвечает на выдохе: — Я, кажется, только сейчас осознал, что они выпускаются из сада. И знаешь, то, что я говорил Фую… Я и сам себя уговаривал в это поверить. Что мир не разрушится от того, что мы перестанем видеться днем. Что все в порядке. Я так говорил, но… Манджиро, я буду безумно по ним скучать. Ты не представляешь, как. Сано понимающе улыбается и отвечает: — Представляю. Потому что я точно также сильно скучаю за тобой. После нашей встречи я возненавидел свою одинокую постель. Завтраки, приготовленные тобой, и пожелания доброго утра – то, что делает мой день солнечным даже в самую пасмурную погоду. Поэтому я… Я хочу задать тебе вопрос. Такемичи, словно предчувствуя что-то, затаил дыхание и еле вымолвил: — Какой? Сано нервно вздохнул и, поймав чужой взгляд, наконец ответил: — Ты переедешь к нам?