Пока вы спите вместе, бед не существует

Итак, спустя много лет жизни в Сумеру, Сайно неожиданно оказался действительно к нему привязан. Он всегда знал, что у него есть долг, который никогда не пустит его обратно в пустыню, позже эту горькую пилюлю подсластило знакомство с Тигнари, затем — должность генерала, которая неожиданно оказалась по плечу и по душе, но в сердце всё равно всегда было спрятанное жестокое лезвие, словно бы обрезавшее все эти ниточки, когда Сайно смотрел в зеркало и видел внешность, которой не было больше ни у кого в городе. Но теперь внезапно у него было ещё одно зеркало, в которое можно было заглянуть, и оно висело не у него в доме, а в чужой ванне, где он мог беспрепятственно взять чужую одежду и воспользоваться чужим полотенцем, чтобы потом выйти на чужую кухню и из чужой кружки выпить кофе, заваренный специально для него. Конечно, Сайно не злоупотреблял гостеприимством аль-Хайтама, прекрасно понимая, что это место навсегда занято Кавехом. Как бы сам Кавех не плакался на ужинах у Тигнари, что теперь его точно выгонят из дома, ведь аль-Хайтам нашёл себе любовника и в этой новой жизни для него нет места, Сайно и в страшном сне не мог представить, что когда-то действительно откажется от собственного угла и будет полностью зависеть от кого-то другого. Тигнари, стоически справившийся с новостью, что его друг теперь «любовник» аль-Хайтама, быстро плюнул на попытки успокоить Кавеха и переключился на допрос. — Как вы вообще смогли сойтись? — с лёгкой улыбкой спросил он после очередного ужина, пока Коллеи и последний участник квартета мыли посуду, а Сайно пытался подремать в кресле. — Не пойми меня неправильно, я давно говорил тебе заняться личной жизнью и от своих слов не отказываюсь, но аль-Хайтам? Неожиданная кандидатура. — Помнишь, я рассказывал, что нам приходится спать вместе в одной постели? — пробормотал Сайно, опираясь подбородком на ладонь и используя этот жест, чтобы незаметно прикрыть своё смущение. — Жаловался, — поправил его с ухмылкой Тигнари. — Жаловался, что вам приходится спать вместе. Помню. И? — И всё, — буркнул Сайно, уязвлённый его поправкой. Друг удивлённо выгнул брови, озадаченно прижав одно ушко к голове. — Ты решил, что вот он, твой человек? Сайно вздохнул, пытаясь собрать все свои смутные ощущения и превратить их в логичное обоснование, но либо он растерял навык точных формулировок из-за того, что больше не писал диссертаций, либо его случай на самом деле не поддавался объяснению. — С ним рядом… как будто ничего плохого не существует, — наконец, сумел сформулировать он, вспоминая чувство безопасности, которое накрывало, стоило аль-Хайтаму обнять его и погрузить в свой запах. Тигнари забавно сморщил нос и по лисьи фыркнул. — Дружище, да у тебя всё серьёзно. Это было смелое заявление. Сайно не мог никак выкинуть его из головы, пытаясь опровергнуть для самого себя каждый раз, когда выдавалась свободная минутка, но вместо доводов против получал сплошные «за». Он скучал по аль-Хайтаму, находил его шутки смешными, а лицо — очаровательным, и даже раздражение от его слов и решений теперь носило оттенок восхищения: мало кто из людей мог так умело справляться с работой Главного Мудреца и при этом ускользать из своего кабинета при каждом удобном случае, чтобы возникнуть призраком в совершенно противоположной части Академии и навести там шума. Этот шум расходился по всем даршанам как круги на воде, и каждый раз слыша новую жалобу на то, что с прежними мудрецами было лучше, Сайно с мысленной усмешкой думал, что наконец Сумеру начинает походить на место, где пустынникам светит что-то большее, чем работа наёмником в бригаде Тридцати. В Аару было куда оживлённее прежнего, а всюду сновали студенты, решившие пройти учебную практику в открывающейся здесь школе, и аспиранты, пытающиеся урвать себе тему для исследований поинтереснее. Благодаря Люмин и Тирзаду, которого Сайно всегда считал человеком костным и феерически расистским, в Академии снова пробудился интерес до пирамид, а стараниями аль-Хайтама учёным не удавалось защищать откровенную чушь. Многие, напротив, брались за уже законченные исследования, вооружаясь справочниками и подсчитывая сбережения, готовясь к экспедициям по уже пройденным, но так на самом деле и не изученным местам. Кандакия и староста сбивались с ног, пытаясь организовать всех прибывших, и Сайно терпеливо ждал, когда до него дойдёт очередь, усевшись в теньке и перебирая свою колоду. Несколько детей прятались за углом, пытаясь за ним подсмотреть, и он, согласно своим принципам никому не давая спуску, бросил на них короткий взгляд из-под шапки, заставив завизжать. — Вы должны следить за своей тенью, если хотите остаться незамеченными, — бросил Сайно, умолчав о более сложных вещах, таких как маскировка запаха и дыхания. — Вы хотите сыграть в Призыв Семерых? Компания обменялась серьёзными взглядами, а затем один из них смело вышел вперёд и кивнул. Сайно обыграл их всех по очереди, а затем помог составить более грамотные колоды и посвятил всё оставшееся время обучая тактике игры через реакции. Некоторые из ребят были смуглокожими, и он со светлой тоской подмечал их такие же узкие носы с горбинкой, как у себя самого, и эреметский акцент. — Сайно, — окликнула его со спины Кандакия, и дети тут же ответили недовольным скулёжем, понимая, что у них вот-вот отберут интересного взрослого. — Нет, никаких возражений! Генерал махаматра делает нам большую услугу, лично появляясь в Аару, так что лучше поблагодарите его. — Генерал Махаматра?! — раздался синхронный восхищённый вопль, и Сайно с упрёком глянул на Канадакию, которая только сейчас поняла, что теперь аудиенцию и вправду придётся немного отложить. Наконец, его вместе с шапкой, которая заслужила небывалое внимание, удалось отобрать у ребятни, и Кандакия, утомлённо улыбаясь, закрыла за ними дверь в доме старосты. — Рада видеть тебя снова с нами, — она предложила ему стул и блюдо, на котором кроме персиков теперь лежали и закатники, и виноград, и даже несколько тропических фруктов, которые раньше Сайно видел только на Большом Базаре. — Дела идут всё лучше и лучше, школа скоро откроется, а Сетария уже согласовала план обучения, и, должна сказать, даже я не знаю всех предметов, которые у неё в списке. — Ты тоже можешь учиться, — насупился Сайно. — Властительница Кусанали говорила, что будут открыты вечерние курсы для взрослых. — Я знаю, — Кандакия улыбнулась с оттенком грусти, очищая себе виноград и катая его прозрачные ягоды в пальцах. — Я думаю о том, сколькие из тех, с кем я росла, уже исчезли в пустыне или решили пытать счастья за границами Сумеру. Сайно отвёл взгляд, не находясь с ответом, но неожиданно Кандакия робко коснулась его руки. Он с лёгким удивлением посмотрел на её смуглые пальцы, лежащие поверх его заветренного кулака, и поймал себя на мысли, что не хочет отдёргивать руку. — Передай от меня благодарность аль-Хайтаму. Я знаю, что без его одобрения всё это затянулось бы на долгие годы даже при твоём протекторате. Сайно кивнул, и они провели ещё немного времени обсуждая дела деревни. Он остался на ночь в той же комнате, что и раньше, но без присутствия аль-Хайтама она казалась гротескно большой. А ведь раньше ему бы даже в голову не пришло задумываться об этом: Аль-Хайтам всегда был рутиной, мелькая на периферии зрения и словно назло приучая к своему голосу, шагам и жестам, пока не превратился во всего лишь коллегу. Сайно мог не вспоминать о нём неделями и даже при встрече скользить взглядом мимо, а теперь ворочался в постели сбоку на бок, вспоминая их последнюю ночёвку. Он стал оставаться у аль-Хайтама перед долгими походами в пустыню и возвращаясь с них. Ночь «до» всегда была спокойнее, умиротворяя разум, который порывался в тысячный раз всё проверить и рассчитать, а ночь «после» бескомпромиссно выбивала совершенно все мысли из головы. Оставался только аль-Хайтам, чуть более насмешливый и усталый чем обычно, словно без Сайно работа в Академии становилась ещё тяжелее, его совершенно бесстыдные руки и их разговоры. Однажды Сайно попытался снова надеть пижамные штаны, но на него посмотрели таким снисходительным взглядом, что он сердито стянул их обратно и за это получил робкий поцелуй в голое бедро. Однажды аль-Хайтам услышал, как он шипит на эремитском, уронив в ванну один из наручей, и заставил обучить его парочке ругательств, после чего злобно сузил глаза — «о, так в тот раз мне сказали не комплимент, я это запомню». Однажды они ругались весь день и продолжили в спальне, пока аль-Хайтам не снял с ухмылкой наушники, и тогда Сайно, рассвирепев, прижал его локтем к стене и принялся отстукивать по груди аргументы на языке глухих, но не успел закончить предложение, как аль-Хайтам схватил его руку, быстро поцеловал в кончики пальцев и шепнул с каким-то благоговением «когда я перестану тебя недооценивать?», а утром оставшиеся двое мудрецов им объяснили, что если выполнить хоть одно из их указаний, то вся экономика Академии рухнет, а бухгалтера отравятся. Эти «однажды» складывались в новую рутину, и теперь невозможно было представить жизнь иначе. Сайно сердито ткнулся лбом в подушку, чувствуя, как горят щёки: завтра он вернётся в Сумеру и воочию увидит аль-Хайтама, незачем сейчас накручивать себя фантазиями! Кто бы мог подумать, что в нём таится столько сентиментальности, что после стольких ночёвок на голых камнях тёплая постель покажется ему неудобной только потому, что никто не обнимает его со спины и не тыкается носом в волосы. На следующий день им удалось увидеться только мельком — аль-Хайтам снова сбегал из своего кабинета, и Сайно едва успел его перехватить, чтобы вручить отчёт. Их взгляды задержались друг на друге всего лишь на мгновение дольше, чем следовало, но сердце в груди зашлось в счастливом ритме, словно Сайно получил долгожданный подарок. Глядя в спину аль-Хайтама, который уже спускался по лестнице беззаботно проглядывая бумаги, он до боли сжал кулаки, с трудом контролируя желание нагнать его и прижать к стене, утыкаясь лбом в солнечное сплетение. Тигнари был прав — у него всё серьёзно. Осталось только выяснить, устраивает ли это аль-Хайтама. Вечером, стоя на пороге знакомого дома и прислушиваясь к приглушённому голосу Кавеха за дверью, Сайно опустил руку, не решаясь постучать и нервно хмурясь. Он не собирался делиться своими умозаключениями ещё и с Кавехом, каким бы эмоционально подкованным человеком тот ни был, а значит оставался только один путь — через окно. Найти нужное после стольких ночёвок оказалось не сложно, а добраться до него по дереву — ещё проще. Сайно дождался, пока в комнате зажжётся свет, и тихо постучал по стеклу. Через мгновение окно распахнулось, едва не сбросив его вниз, и аль-Хайтам уставился на него с выражением крайнего недоумения, которое быстро сменилось ехидством. — Что же должно было случиться, если дверь перестала быть приемлемым вариантом для входа? — протянул он, всё же отступая в комнату и безмолвно приглашая войти. — Очередной заговор? Нас ждёт что-то ужаснее государственного переворота? — Нам нужно поговорить, — сухо бросил Сайно, приземляясь на пол. Аль-Хайтам нахмурился, присаживаясь на край стола и беря в руки деревянную головоломку, чтобы начать её складывать обманчиво ленивыми, но безукоризненно точными движениями. — Я весь внимание. — Я думаю, что больше не влюбляюсь в тебя. Головоломка выпала из рук аль-Хайтама и с оглушительным стуком покатилась к ногам Сайно, ткнувшись острым углом ему в стопу. Аль-Хайтам проследил за ней пустым взглядом, медленно переплетая пальцы в замок, и его лицо стало таким безжизненным, что казалось выточенным из камня. Почему-то только сейчас стало заметно, какие тёмные круги у него под глазами. — И что же я не так сделал? — наигранно живым голосом спросил он, улыбаясь так, будто заново изобретал улыбку, и Сайно обдало холодком. Он наклонился, подбирая головоломку, лишь бы сбросить оцепенение, и молча протянул её аль-Хайтаму, не понимая, что происходит, но Аль-Хайтам вырвал из его руки деревянный кубик и так шарахнул им по столу, что Сайно дёрнулся, инстинктивно сжимая кулаки и глядя исподлобья. От сердца, где с недавних пор всегда было тепло, поползли мерзкие ледышки, заставляя дрожать нутро. Он снова всё испортил? Но он ведь ничего такого не сказал… если только аль-Хайтама не злит, что Сайно чувствует не то, на что они подписывались с самого начала. Но ведь… Сайно не виноват. Кто бы ему дал выбор не любить аль-Хайтама? — Я спросил — «что же я не так сделал», — ледяным голосом произнёс аль-Хайтам, и головоломка хрустнула в его руке. — Ты не можешь бросать меня и делать вид, что какая-то упавшая игрушка волнует тебя больше, чем я. Мысли, только что панически метавшиеся в голове, остановились, перестроились и сложились в идеальный паззл, давая все ответы. — Я не бросаю тебя, — с тихим вздохом откликнулся Сайно, разжимая кулаки и медленно снимая шапку. Вспышка напряжения прошла по всему телу как разряд молнии, оставляя после себя нервозное жжение и предвкушение. — Могу с уверенностью сказать, что твои слова можно интерпретировать лишь одним известным способом, — процедил аль-Хайтам, напоминая ощетинившегося тигра. Только тронь — и нападёт или сбежит. — Что это за звук? Это твой диплом перевернулся с ног на голову, чтобы соответствовать твоему переводу, — неловко пробормотал Сайно и тут же пожалел, что вообще обладает речью, потому что глаза аль-Хайтама опасно блеснули, а на челюсти заходили желваки. — Оставь свои позорные шутки при себе! Я думал, ты выше этого. Сайно фыркнул, и аль-Хайтам осёкся, только сейчас понимая, что сказал. Его гнев звенел в воздухе, как натянутая тетива, и случайная оговорка пустила с неё стрелу прямо в своего владельца, потому что аль-Хайтам болезненно зажмурился и резко отвернулся, сжимая губы так, что те побелели. — Что ж, хорошо… — прошипел он, и тут Сайно опомнился, быстро ступая вперёд и протягивая к нему руки. — Не смей меня трогать. — Я хотел сказать, что люблю тебя. Аль-Хайтам осёкся, медленно обернулся на него, и Сайно уточнил: — Теперь трогать можно? — Повтори. — Я сказал, что люблю тебя, — он сам удивился, что смущение так и не появилось, словно бы он сообщал совершенно очевидную вещь. Сайно медленно поднял руки на плечи аль-Хайтама, готовый в любой момент убрать их, если перешёл черту, и когда возражение не последовало, шагнул ещё ближе, задирая голову вверх и упираясь подбородком в солнечное сплетение. — Это я имел в виду, когда сказал, что больше не влюбляюсь. Уже всё, я закончил. Извини, если ты — нет. — Ты определённо один из худших, кого я встречал и кто так посредственно обращается со словами, — пробормотал аль-Хайтам, наклонив голову и в упор глядя ему в глаза. Сайно виновато нахмурился. — Я подумал, что снова услышу, что мы просто по-разному смотрим на всё, что видим. Похоже, эта фраза будет преследовать его всю жизнь. Сайно вздохнул, приникая к груди аль-Хайтама щекой, и его наконец заключили в объятия. Внезапно он почувствовал, что тело под ним задрожало, и уже хотел отпрянуть, но ему нежно, но настойчиво надавили на голову, не давая вертеться. Аль-Хайтам прижался губами к макушке и его дыхание стало хриплым, и Сайно позволил навалиться на себя, уверенно удерживая за талию, не давая вновь усомниться в себе. Наконец аль-Хайтам выпрямился, прекращая цепляться за Сайно так, словно упадёт, если уберёт руки, и тяжело вздохнул. — Пойдём, — он мягко оттолкнул его от себя, заставляя отступить к двери. — Я ещё ничего не ел и подозреваю, что ты тоже. На кухне будет Кавех, так что будь любезен, лучше не говори ничего, чтобы снова не доводить меня до истерики. Насколько мог судить Сайно, у аль-Хайтама были очень тихие и кратковременные истерики, но судя по тому, какими заторможенными были чужие движения и каким потухшим взгляд, это дорого ему давалось. Будто отвечая на его мысли аль-Хайтам мотнул головой, быстро вытирая мизинцем уголок глаза. — Я хочу услышать извинения, а не аргументы. — Извини, — сухо откликнулся Сайно, подхватывая со стола шапку и пряча за ней взгляд. — Ты покраснел. — Я не контролирую кровеносные сосуды! И всё же в коридор они вышли с таким видом, будто бы совершенно ничего не произошло. На кухне Кавех следил за карри и, обернувшись на шаги, едва не выронил ложку, которой помешивал в кастрюле. — Сайно? Откуда ты взялся?! — Влез через окно, — подавил зевок аль-Хайтам, усаживаясь на ближайший стул. — Кстати, Кавех, почему ты не делал ничего подобного, когда я забирал твой ключ? Это вполне логичное решение, особенно учитывая, что все знают, что ты здесь живёшь и не будут вызывать бригаду Тридцати. — Единственное противозаконное, что я сделаю с окном, это выпихну из него тебя, если ты продолжишь столь возмутительным образом оправдывать свои абьюзивные повадки, — отчеканил Кавех, возвращаясь к печке. Сайно нахмурился, пытаясь понять смысл слова. — Что это значит? — сдался он, не находя аналогов ни в одном из диалектов. — Абьюзивные повадки? — Это выдумка Кавеха, — мгновенно откликнулся аль-Хайтам. — Это характер аль-Хайтама, — фыркнул Кавех. Они снова сцепились, хотя против обычного аль-Хайтам отвечал медленно и неохотно, глядя в пол перед собой и тяжело моргая. Кавех осёкся на полуслове и его лицо сменило раздражённое выражение на более мягкое, делавшее красивые черты ещё нежнее и благороднее. — Шёл бы ты спать, — вздохнул он, бросив неожиданно всезнающий взгляд на Сайно. — Сегодня, так и быть, отложу все свои проекты. — Какая щедрость, — пробормотал аль-Хайтам, не заметивший и не оценивший этих изменений, но Кавех не повёлся на провокацию, ухмыльнувшись с дружеской теплотой. Похоже, их отношения в корне отличались от тех, что были между Сайно и Тигнари, но не уступали им по крепости. Когда Сайно вышел из ванной, аль-Хайтам уже переоделся и лежал в постели, устало потирая глаза. Он обернулся на его шаги, и когда Сайно потянулся было к волосам, чтобы распустить привычный после душа пучок, вытянул руку. — Можно мне? От его голоса по спине пробежала дрожь, а сердце, только успокоившееся во время ужина, снова пустилось вскачь. Сайно кивнул, присаживаясь на край кровати и нервно сцепляя пальцы в замок, и почувствовал, как волос осторожно коснулись, отыскивая закрепляющую прядь. Наконец аль-Хайтам разобрался и распустил пучок, проводя по всей длине ладонями и пуская по телу новую волну мурашек, от которой Сайно невольно передёрнул плечами, и в ту же минуту к его макушке прижались губами, а вокруг груди сомкнулись объятия. Они сидели в тишине, слушая шелест листвы за окном и следя за ползущими по стене пятнами света. Аль-Хайтам словно ждал чего-то, как будто всё ещё не верил, что недавнее недоразумение было просто недоразумением. Сайно казалось, что им обоим слышно, как грохочет сердце в его груди и как сухо ворочается во рту язык, и когда он с трудом сглотнул в очередной раз, не зная, какие слова подобрать, над головой в очередной раз вздохнули, потом дыхание коснулась уха и наконец оставило на шее поцелуй. — Если хочешь, можешь снять его, — пробормотал Сайно, заставив чужие губы замереть. — Ты решил меня баловать? — Нет, я решил с тобой спать. Аль-Хайтам насмешливо цокнул языком в ответ, наверняка имея что сказать на такую формулировку, но вместо этого отвёл волосы Сайно на одно плечо и коснулся замка чокера. Сайно прислушался к ощущениям: вопреки ожиданиям тревоги не появилось, наоборот — в животе шевельнулось слабое возбуждение. Он свёл ноги вместе, сильнее наклоняя голову, чтобы волосы завесили лицо, и зажмурился, чувствуя каждое лёгкое прикосновение пальцев. Давление ленты на кожу ослабло, а затем вовсе исчезло, и Сайно уже было расслабился, медленно выдыхая через рот, но с аль-Хайтамом расслабляться было нельзя! Внезапно его ощутимо куснули за загривок, схватили поперёк груди и завалили на кровать. — Прекрати! — шёпотом рявкнул Сайно, извиваясь в чужой хватке. — Не пинайся, — в тон ему шепнул аль-Хайтам, расцеловывая и чуть ли не вылизывая ему шею, которую, судя по ощущениям, впервые за много лет залила краска не хуже щёк. Сайно вспомнил, что краснел так только в детстве, потом уже не испытывая такого искреннего смущения, и снова попытался вывернуться, не нанеся при этом травм, но вместо этого его снова чувственно куснули. — Ты наставишь мне синяков. — Зря я тебе позволил, — рыкнул Сайно, утыкаясь лбом в подушку и сорвано дыша. — Не зря, — голос аль-Хайтама при всей своей насмешливости звучал невероятно нежно. — Спасибо. Сайно насупился, оглядываясь через плечо, и его поцеловали в щёку. Разумеется, аль-Хайтам понял, что он пытался сказать, разрешая снять чокер. И, конечно же, этот невыносимый человек всё обернул в свою пользу! И почему Сайно полюбил именно его? Может быть именно за это умение найти сокровище в любой пещере и победу в любой войне? Или, может, всё-таки за то, что за всей этой стеной насмешки, самоуверенности и нахальства стояло нечто большее?.. — Если хочешь, можешь тоже что-то снять с меня, — аль-Хайтам весело щурил глаза, вернув себе самообладание, хотя его улыбка всё ещё осталась усталой и немного дрожащей. Сайно сердито пихнул его локтем в очередной раз, отвоёвывая себе наконец немного свободы и поворачиваясь в объятиях к нему лицом. — Только не наушники. Я доверяю твоим инстинктам, которые не дадут никому застать нас врасплох, но не хочу терять слух. — Рубашку, — отрезал Сайно, дёргая за тёмно-зелёный подол. Аль-Хайтам ухмыльнулся с таким торжеством, что стало понятно — это был очередной его план. — Ты специально надевал именно этот фасон каждый раз, когда я ночую здесь? — Разумеется, — аль-Хайтам выпустил его из объятий, садясь на матрасе и эффектно снимая с себя рубашку, медленно стягивая её в такой манере, чтобы мускулистое тело появлялось постепенно и во всей красе, притягивая взгляд к гладкой коже и бледным соскам. — Иначе как бы ты понял, что хочешь её снять. Сайно много раз пытались соблазнить учёные, использовавшие это как последнее средство при побеге, но у аль-Хайтама это получалось гораздо лучше. Уже полуобнажённый он вновь лёг подле него, притягивая одной рукой к себе, словно считал за оскорбление, если между ними в постели было хоть какое-то пространство, а вторую руку подложил под голову, как-то по-особенному тепло и лукаво глядя сверху вниз. Сайно неуверенно обнял его за талию, с трепетом ощущая голую кожу под ладонью, потом, скрываясь от взгляда, прижался губами к впадинке между ключиц и так затих, оглушённый гремучей смесью из смущения, раздражения и нежности. Он слушал стук сердца аль-Хайтама, сначала взволнованно быстрый, а затем всё более спокойный, и только потом вновь поднял голову, долго разглядывая сонное лицо. Вот и всё. Конец. Доночевались. Дни сменялись днями с бешеной скоростью, наполненные поисками новых кандидатур на должность мудрецов и постоянными расследованиями. Только сейчас Сайно понял, какую огромную службу ему сослужили годы работы почти без выходных и отпусков. Там, где обычные матры терялись, не зная к кому обратиться за сведениями, он знал столько людей и лазеек, что без труда мог определить, в какую сторону следует копать. Это было даже немного страшно. Не станет ли он слишком всемогущим? Раньше мудрецы держали его на коротком поводке, а ошейник выбирали посуровее, никогда не давая забыть кто он и кому подчиняется, но аль-Хайтам был куда более заинтересован в том, чтобы скорее сбежать обратно на пост секретаря, и, похоже, правда любил его?.. Они спали вместе всё чаще, и каждый раз рубашка Сайно оказывалась задранной до самой груди из-за привычки аль-Хайтама сквозь сон проверять рядом ли он и слушать стук его сердца. Это настолько откровенно говорило о чужой привязанности, что не нужно было никаких признаний, и Сайно не мог представить, чтобы после всего этого у него стали бы грубо выдирать из рук отчёты или напоминать, что дело генерала матр — следить за матрами, а не за мудрецами. — Ты не думаешь, что однажды я могу перейти черту? — спросил он сидя на краю площадки дома Тигнари и свесив ноги вниз. — И станешь рьяным поборником закона, находящим ошибки даже там, где их нет? — буднично уточнил Тигнари, не отрываясь от проверки отчёта, который они только закончили писать. Его хвост не больно шлёпнул Сайно по бедру. — Если ты напрашиваешься на комплименты, то прямо так и скажи. — Я не напрашиваюсь, — возмутился Сайно, ловя хвост за кончик и дожидаясь, пока Тигнари хлопнет его по руке и вернёт себе свободу. — Неужели? — друг глянул на него с лукавым прищуром, чуть склонив голову на бок и дёргая ухом. — То есть я в самом деле должен рассматривать вариант событий, где ты начинаешь ставить свои интересы выше других? Учитывая, что со мной, своим едва ли не единственным другом, ты видишься чаще по работе, чем по иному поводу? И что впервые за всю жизнь заведя себе парня, ты отказываешься с ним съезжаться, потому что в работе тебе необходима независимость и самодостаточность? О да, вижу поле непаханое для злоупотребления должностью! Сайно скорчил недовольную гримасу, отворачиваясь от откровенно веселящегося Тигнари и опуская оба локтя на верёвку, заменяющую домику на дереве ограду. — Аль-Хайтам занимает высокий пост. Разве это не опасно, что занимаясь личной жизнью я спутываю с ней работу? — Я слышал от Коллеи, что когда она в последний раз относила наши записи в архив Академии, вы с аль-Хайтамом там ругались, что ты не берёшь перерывы между миссиями, а он довёл до нервного срыва двух учёных, пробовавшихся на должности мудрецов, — вредным голосом произнёс Тигнари, весело постукивая хвостом по настилу. — Слабо похоже на смешивание работы и личной жизни, если только потом вы не миритесь в постели. — Что?! — Сайно аж закашлялся. — Мы ещё ни разу не… — Ого! — присвистнул Тигнари, и Сайно осёкся, с мучительным стоном подкатывая глаза и надвигая на лоб шапку, чтобы скрыть смущение. — А почему? Сайно поджал губы, отказываясь отвечать, и Тигнари придвинулся к нему боком, надёжно подпирая плечом в молчаливой поддержке и обнимая хвостом за бёдра. — Просто попробуй, — мягко произнёс он, глядя в глубину леса Авидья. — Ты никогда не смешаешь работу и личную жизнь, потому что наша работа слишком опасна, чтобы вмешивать в неё тех, кого мы любим. Пока вы с аль-Хайтамом дорожите друг другом, вы не пустите бед в свою постель. Сайно попытался представить, что вмешивает аль-Хайтама в расследования преступлений, где слишком часто учёные показывали худшую сторону себя. Представить, что он просит его покрывать их, чтобы потом они отравляли воздух вокруг него, или, наоборот, приказывает оговорить невиновных, чтобы в Академии было меньше хороших людей, и в правду оказалось немыслимым. Он поймал себя на этой мысли, стоя в ванной аль-Хайтама. За плечами была очередная погоня в пустыне — мелкий учёный, пытавшийся скрыться с деньгами, полученными от мудрецов за молчание и своевременно закрытые глаза, когда под носом творились преступления, — ничего необычного или опасного. Сдавая отчёт, Сайно не мог отметить, что без присмотра аль-Хайтама в архиве стало больше беспорядка, а ведь раньше он даже не задумывался, как просто находятся данные, когда они лежат на своём месте, их своевременно обновляют и не дают изменять… От этого сердце сжалось приятной тоской: однажды выборы мудрецов закончатся, аль-Хайтам вернётся на пост секретаря, а он сам — продолжит нести свой долг, и они оба станут надёжной опорой Властительнице Кусанали. Похоже, Тигнари снова был прав. Сайно вышел из ванной, прислушиваясь к тишине в доме — Кавех снова отбыл на стройку. Аль-Хайтам, услышав его шаги, вывернул из главного зала, уже переодетый в одни домашние штаны и взъерошенный после душа. Его глаза покраснели от долгого чтения, и Сайно нервно сглотнул, понимая, что уже замечает в нём даже такие мелочи. Раньше он думал, что будет любить так же сдержанно и непонятно, как общался, но, похоже, ошибся в этом как и в уровне своей сентиментальности. — Я не знал, что буду так скучать по книгам, находясь на должности Великого Мудреца, — бросил аль-Хайтам, пропуская Сайно в комнату и прикрывая за ним дверь. — Возможно, нам следует назначить дату, до которой мы должны закончить с выборами, чтобы я мог отметить в календаре и вычёркивать красным дни до неё. Сайно промолчал, сдерживаясь от того, чтобы постоянно поправлять подол рубашки. В комнате словно бы ходил сквозняк, или просто он стал ощущать всё на каком-то запредельном уровне чувствительности? Голое горло, теперь всегда лишённое чокера во время ночёвок, голые ноги, чужая одежда — он словно бы лишился любой брони, которую лелеял столько лет, отказываясь до конца принадлежать Сумеру, но сейчас это вызывало предвкушение, а не страх. Аль-Хайтам уселся на кровать, откидывая одеяло, но Сайно властно положил руку ему на грудь, заставляя остановиться, а затем одним движением оседлал бёдра. Аль-Хайтам ухмыльнулся, определённо собираясь в очередной раз занять первенство, но его губы дрогнули, а по щекам пополз румянец, когда руки, скользнувшие по ногам Сайно под рубашку, больше ничего там не обнаружили. Сайно молча наблюдал, как аль-Хайтам тяжело сглатывает, а его зрачки возбуждённо расширяются, придавая ему опьяневший вид, пока он осторожно, почти робко касается его обнажённой кожи, но с каждой минутой касания становились всё настойчивей. Дышать ровно больше не получалось, как и сидеть спокойно, и Сайно с тихим вздохом опустил подбородок, шире расставляя колени, чтобы полностью сесть на бёдра аль-Хайтама, ощущая его медленно твердеющий член. — Значит, ты всё для себя решил? — аль-Хайтам поддался вперёд, сталкиваясь с ним лбом, но в противовес этому невинном жесту его руки жадно сжали ягодицы, наверняка оставляя следы. — Что ты имеешь в виду? — собственный голос стал почти незнакомым, слишком тихим и хриплым. — Я знаю, что порой ты не спишь, разрешая мне касаться тебя, — аль-Хайтам слабо улыбнулся, когда Сайно дёрнулся от его слов и резко отпрянул, почти выгибаясь в руках. — Но никогда не трогаешь сам, если не сплю я. — Как долго ты знаешь? — поражённо пробормотал Сайно, чувствуя, как тело захватывает нервная дрожь. Холодные, пугающие мысли словно угри скользнули в голову, разбивая собой приятное возбуждение: значит, всё это было долгоиграющим планом или зашедшим не туда развлечением человека, обожающего потакать своим желаниями? Захотелось вскочить с чужих бёдер и срочно оказаться как можно дальше, чтобы удержать поднимающуюся бурю внутри. — Ещё с Аару? — Ты не спал в Аару?! — голос аль-Хайтама сорвался, а румянец стал таким сильным, что казался болезненным, а не возбуждённым. Они замерли, поражённо глядя друг на друга и переваривая услышанное. Сайно прислушался к инстинктам, подмечая подрагивающие губы онемевшего аль-Хайтама и его испугано расширенные глаза, и не мог найти ни одного доказательства, что тот врёт. Шаровая молния, медленно разрастающаяся в груди и больно жгущая сердце, схлопнулась без следа, оставляя только неожиданно сладкое смущение. — Нет, — Сайно мотнул головой, зачёсывая аль-Хайтаму чёлку назад, и тот беззащитно моргнул, отчаянно вжимаясь в стену. — Я думал, что ты путаешь меня с кем-то. Поначалу. — С кем бы я мог тебя спутать с твоим-то ростом? — огрызнулся аль-Хайтам, отводя взгляд. Его ресницы трогательно дрожали, и Сайно нежно поцеловал сначала один глаз, а затем другой, заставляя сомкнуть веки, и прижался щекой к щеке. — Могу поздравить тебя с редким достижением: теперь я чувствую себя идиотом. — Почему? — Сайно поцеловал мочку его уха, потом скользнул губами по выступающей на шее мышце к плечу. — Не издевайся, это очевидно. — Не мне, — Сайно с наслаждением вдыхал запах его кожи, медленно теряя голову. Они как будто перешли границу откровенности, на которой он ещё мог себя контролировать, и теперь все чувства, которые столько времени были в узде, брали власть. — Что ж, — процедил аль-Хайтам, так и не отзываясь на его прикосновения, но сердце шептало Сайно, что он всё делает правильно, — если ты так нуждаешься в объяснениях, то изволь. Разве это не смешно, что я столько времени лез к тебе, а затем корчил из себя неприступность? — Хайтам… — шепнул Сайно, и тот, до этого упорно отводивший взгляд, мгновенно обернулся к нему, едва услышал своё имя без уважительного артикля, трогательно сводя брови домиком. Все слова застряли в горле, а сердце от нахлынувшей нежности стало таким огромным, что заболело, словно рёбра впились в него, из последних сил удерживая в груди, чтобы оно не выпрыгнуло как глупая лягушка в чужие руки. — Перестань. На закушенных губах появилась робкая улыбка, а потом аль-Хайтам фыркнул, хватая его в обнимку, и повалил на кровать, забрасывая сверху ногу. Сайно зажмурился от нахлынувшего чувства облегчения, обнимая в ответ до того крепко, что пальцы заболели. Его толкнули подбородком в лоб, и он послушно задрал голову, подставляя губы под поцелуй. Тот сразу стал жарким и мокрым, заполняя комнату смущающими влажными звуками и заставляя дрожь бежать по позвоночнику. — Наверное, более адекватно, чем столь извилистым путём, мы просто не могли сойтись, — усмехнулся аль-Хайтам, наконец дав ему вдохнуть и любуясь своей работой. Сайно, жадно глотающий воздух и чувствующий, что губы уже покраснели от поцелуев, понял, что лучшее, что можно сделать — это не давать аль-Хайтаму болтать. Он потянул его на себя, добираясь до рта, но вместе с этим почувствовал, как с него стягивают рубашку. Сайно выскользнул из неё, падая на простыни совершенно обнажённым, и неловко замер, не зная, что делать дальше. Аль-Хайтам, оседлавший его бёдра, триумфально возвышался над ним, голодным взглядом оценивая открывшуюся картину, и, кинув снятую одежду комом куда-то за спину, повёл руками от живота до груди. Эти прикосновения были почти обжигающими, и Сайно выгнулся в спине, зажимая рот рукой, а второй упираясь аль-Хайтаму в плечо. Это ни к чему не привело — его ладонь взяли и переложили на затылок, за наушники, дожидаясь, пока он зароется пальцами в седые волосы, а затем мокро поцеловали ключицу. Аль-Хайтам жадно ласкал его тело, постепенно опускаясь всё ниже, и когда его ладонь скользнула между бёдер, обхватывая вставший член, Сайно коротко застонал, не успев заглушить голос. Аль-Хайтам с недовольной гримасой схватил его за руку, закрывающую рот, и опустил её на свою задницу. — Я и без того ношу штаны с самой низкой посадкой, которую нашёл, — поддел он, с намёком потираясь о ногу Сайно пахом. Сайно со смешком потянул пояс вниз, скользя следом пальцами. Это невозможно было ни с чем сравнить, настолько приятно оказалось касаться чужой кожи, под которой ходили мышцы, и он уверенно сжал обе ягодицы, вызывая у аль-Хайтама первый стон, больше похожий на поскуливание. Тяжёлый член, освобождённый от ткани, упал ему на живот, и Сайно гулко сглотнул, понимая, что однажды ощутит его внутри — головка доставала почти до пупка, пачкая кожу смазкой, а горячий ствол был многообещающе толстым и ровным. Аль-Хайтам самодовольно хмыкнул, садясь на пятки и демонстративно проводя рукой от головки до яиц и обратно, показывая себя во всей красе. — Надеюсь, — своим привычным тоном снисходительно бросил он, прекрасно видя, каким взглядом Сайно следил за движением его ладони, — ты будешь не только смотреть. Сайно, рыкнув, согнул колени, заставляя аль-Хайтама вновь нависнуть над ним, опираясь о матрас локтями, а затем перекатился на бок, увлекая его за собой. До конца не снятые штаны мешали аль-Хайтаму двигаться, и Сайно забросил на него одну ногу, притираясь членом к его члену, и опустил следом руку, обхватывая их обоих под головками. Темп сам собой стал быстрым: возбуждение было слишком острым, слишком сильным, и впервые за долгое время Сайно по-настоящему потерял голову. Это не шло в сравнение ни с какими случайными связями! Всё его тело звенело от удовольствия, а лёгкие горели от недостатка воздуха и стонов. Аль-Хайтам, окончательно потерявший всю сдержанность, отчаянно толкался в его ладонь, до боли стискивая в объятиях и жалобно поскуливая, если Сайно слишком сильно сжимал у яиц, не давая быстро кончить. Они тёрлись друг о друга в животном ритме, то жмурясь от удушающего удовольствия, то встречаясь поплывшими пьяными взглядами. Вдруг аль-Хайтам прижал Сайно крепче, и его бёдра мелко задрожали. — Пожалуйста… — срывающийся голосом застонал он, умоляюще толкаясь в руку. — П-пожалуйста, Сайно… Это уничтожило весь контроль. Сайно поймал его губы, заглушая мольбы поцелуем, глубоко скользнул языком, и, плюнув на своё удовольствие, быстрее задвигал рукой, чувствуя, как на живот брызнула сперма. Он не переставал ласкать член, успокаивающе целуя всхлипывающего аль-Хайтама, пока тот наконец не затих, изнеможённо откинувшись на подушку. Только тогда Сайно позволил себе прижаться лбом к его плечу, вдыхая будоражащий мускусный аромат и запах лотоса, и догнал свой оргазм. Наслаждение прокатилось по всему телу, заставляя сжиматься в комок и кусать губы, чтобы не стонать в голос, и Сайно даже не заметил, как аль-Хайтам обнял его, опуская руку ему на член и, совсем как он сам раньше, выжимая удовольствием до конца. Они оба затихли, прислушиваясь к наступившей внутри и вокруг тишине. Тихо шумели деревья за окном, где-то скрипнула половица, облако сошло с луны и в комнате стало светлее. Сайно обтёр руку о простыню, неожиданно смущаясь спермы, так явно заметной на его тёмной коже, и неуверенно коснулся груди аль-Хайтама, и в то же мгновение его ладонь прижали крепче, заставляя по-настоящему ощутить взволнованный стук сердца. — Ты думал, что всё так кончится, когда в первый раз обнял меня в Аару? — с трудом найдя в себе голос, спросил Сайно, разглядывая их сплетённые ладони. Аль-Хайтам над его головой хмыкнул, но когда он поднял голову, то увидел, что тот смущён. — Нет, — аль-Хайтам смотрел на него так влюблённо, что не верилось, что когда-то ничего подобного не было в его взгляде. — Но я надеялся на это. Сайно удивлённо поднял брови. Аль-Хайтам пару мгновений молчал, разглядывая его лицо, затем, будто что-то решив, нахмурился и глубоко вздохнул. — Что ж, я скажу это только один раз, — решительно произнёс он, очевидно не давая себе передумать. — Когда я впервые обнял тебя — это было потому, что мне приснилось, что ты обнимаешь меня. Я просто сделал это в ответ, а затем проснулся — и это было реальностью. Сайно глупо открыл и закрыл рот, чувствуя, как пекут щёки, аль-Хайтам, только переставший краснеть, тоже снова смутился, подгрёб его под себя, плюнув на мокрую простыню между ними, и вжался щекой в волосы, пряча лицо, и они замерли, пытаясь осознать, как же так вышло, что самая лучшая вещь в их жизни началась с того, что в деревне Аару не хватало свободных комнат…