Сигареты и Чудила

      Фёдор не из тех людей, которые строят воздушные замки.       Самой большой и вполне осуществимой его мечтой всегда был побег из Петербурга в Москву. Он хотел скрыться меж высоток из стёкол и стали, хотел затеряться среди миллионов пустых лиц и закончить жизнь в одиночестве.       Фёдор знает, в каком мире живёт. Он знает правила слишком хорошо, чтобы давать волю чувствам, из-за которых особо дотошные могут превратить лицо в фарш и приковать к инвалидной коляске.       Но никаких правил больше нет.       Безжизненно серому миру ставят первый на веку уверенный шах и мат, в тот момент, когда Николай навсегда забирает душу Фёдора себе.       Господи-Боже, Фёдор был обречён влюбиться в Николая.       В его цветные глаза, в его заразительный смех и в его губы, находящиеся в миллиметрах от его собственных.       Пользуясь замешательством Фёдора, Николай ловко заваливает его на спину и нависает сверху. Устраивает колено между ног, упирает руки по обе стороны от головы и смотрит так внимательно, как будто ждёт чего-то.       Будто даёт шанс передумать.       Но чёрта с два.       Да и шальной взгляд Николая, прямо говорит, что главное шоу «вечеринки» тире свидания только начинается.       Щёки Фёдора мгновенно теплеют, а сердце разгоняется так, что вот-вот норовит выломать рёбра и выпрыгнуть из груди, когда Николай говорит:       — Я собираюсь поцеловать тебя…       Слова уверенно слетают с губ и парят в маленьком пространстве комнаты лёгким пёрышком. На лице Николая пляшут огни гирлянд, но им всё равно не удаётся скрыть их живой и чистый румянец. Фёдор подмечает едва заметный тонкий шрам под левым глазом. Наверняка история его появления нелепая и смешная, но Фёдор спросит об этом потом.       Сейчас он хочет того же.       — Так целуй…       — Закрой глаза, — просит Николай, наклоняясь ниже.       Фёдор делает, как велено.       И позволяет Николаю украсть его первый поцелуй.       Дыхание тут же перехватывает, в голове шумит, все мысли разом испаряются. На губах отпечатываются прикосновения губ Николая, невыносимо желанных и неприлично сладких на вкус. Николай мажет языком осторожно и трепетно, оставляя почти неразличимый оттенок виски и колы. Движения сменяют друг друга от невесомых и коротких до более глубоких и настойчивых.       От осознания, что Николай уже целовался с кем-то, неприятно жжёт в груди, и Фёдор с невольной злостью сжимает челюсть. Уловив перемену настроения Фёдора, Николай в ту же секунду отстраняется. На лице вместо улыбки горит жуткий испуг с налётом сожаления. Он загнанно дышит и жмурится, будто готовясь к удару.       — Не нравится?..       — Н-нравится, — выдыхает Фёдор. Он растерянно моргает и понимает, что так и застыл тупым бревном, совсем не отвечая на поцелуй. — Я… ну, это…       Фёдор чувствует себя глупым девственником. Но правда в том, что так оно и есть. Иногда Фёдор забывает, что ему всего лишь семнадцать, порой ощущая себя на все старые и дряхлые двести с небольшим.       Николай подвисает, широко распахнув глаза. Пристально вглядывается в выражение лица Фёдора и, облизнув губы, вновь привычно улыбается.       — Тогда повторяйте за мной, Фёдор Михайлович.       Вторить движениям губ Николая так естественно, будто Фёдор делал это уже множество раз. Оказывается, так просто мягко прихватывать сначала верхнюю, отпускать её, а потом проделывать то же самое и с нижней, пока горячее дыхание смешивается и делится одно на двоих.       — Я попробую кое-что? — Николай кладёт руку на шею Фёдора и проводит большим пальцем по острой линии подбородка.       Фёдор не может говорить. Он отвечает лишь тихим «угу» в уголок губ и, поддавшись бесу, слизывает наглую блядскую сахаринку, чувствуя сладость на языке. Тихо стонет, когда Николай покрывает поцелуями шею, оставляя влажные следы. Давится воздухом, когда Николай прихватывает мочку уха и тягуче медленно посасывает, изредка задевая её зубами.       Тело дрожит, в венах закипает кровь, мозги плавятся. Удовольствие от того, что с ним вытворяет Николай одними только губами, скручивается внизу живота тугой спиралью. Последние оковы неловкости и стеснения исчезают. Хочется получить и попробовать намного больше.       Раз правил нет, то всё дозволено.       Значит можно коснуться Николая.       Значит можно наконец-то царапнуть короткими ногтями загривок, где начинается плетёная коса. Зарыться пальцами в нечёсаное ангельское гнездо и сжать прядь на макушке.       Значит можно смело просунуть ладонь под широкую футболку и в тот же миг обжечься о раскалённую кожу. Можно обрисовать подушечками пальцев ямочки на пояснице и бессовестно скользнуть ниже.       Николай замирает и хнычет прямо в ухо. Звук — чистый экстаз. Пошлый и до невозможного возбуждающий. Привыкшего к смеху Фёдора ведёт. Ему кажется, что он тонет. Его дурманит до тёмных пятен перед глазами, до скрипучей сухости во рту.       — Ах, Федь… — чуть громче стонет Николай, когда Фёдор сжимает в ладони его талантливую задницу, вынуждая притереться ещё ближе. Стонет громче сам, когда чувствует, как в ногу упирается что-то мало похожее по форме на подаренный портсигар. И окончательно сходит с ума оттого, насколько сильно Николай его хочет.       — Бля, Федь, чё мы творим?..       — Не знаю, — еле выговаривает Фёдор. — Не останавливайся.       И Николай не останавливается. Фёдор ощущает яркую улыбку на губах, пока Николай удобнее устраивается между ног и притирается теснее. Оба вздрагивают, когда их члены соприкасаются сквозь одежду.       Если за такое отправляют в ад — плевать с высокой колокольни.       Сейчас Фёдор не хочет ни анализировать, ни думать. Не хочет ничего, кроме Николая.       Он хочет наслаждаться.       Руками, которые блуждают по его худому телу, щекочут рёбра и пересчитывают острые позвонки. Губами, которые клеймят и говорят прямо и безапелляционно ты — мой. Хриплыми стонами, которые мурашками рассыпаются по коже. И толчками бёдер, каждый из которых — это и секундная смерть, и мгновенное воскрешение.       Блядь, вихрем проносится в голове, когда Фёдор двигается навстречу, чтобы сильнее прижаться твёрдому члену Николая.       Секунду, когда всего становится слишком много, Фёдор упускает.       Ему вдруг душно, сыто, ошеломительно.       Мир замирает в моменте, и в нём есть только его Николай.       Его Коля.       Все законы физики, которые Фёдор знает наизусть, резко прекращают своё действие. Гравитация обнуляется. Тело парит.       Фёдор хватается за Колю крепче, царапая лопатки и чувствуя, как в штанах становится мокро и липко.       Коля целует ключицы, шею, губы, щёки и продолжает двигаться. Лепечет где-то над ухом что-то мало похожее на русский, и Фёдор среди шёпота звуков не может различить ничего, кроме своего имени.       Завалившись на кровать рядом, Коля сипло дышит через рот, а потом становится так тихо, что слышно, как на площадке кто-то выносит мусор.       Фёдор прочитал всю классику, и теперь не видит в этом вообще никакого смысла. Истории прошлых поколений учат нравственности и доброте и нисколько не упоминают о том, что нужно говорить после того, как вы с другом обкончали трусы.       Но хорошо, что в их комическом радужно-чёрном дуэте Коля всегда первым находит что сказать.       — Тебе было так же прикольно, как и мне?       Фёдор молча кивает, ошалело пялясь в потолок. Блаженная невесомость постепенно сходит на нет, возвращая в реальность. Фёдор не рискует пошевелиться. Он так и лежит с разведенными в стороны ногами и безвольно валяющимися руками, как марионетка с обрезанными ниточками.       Приходит в себя только тогда, когда Коля берёт его за руку. Их ладони переплетаются так неповторимо идеально, что у Фёдора не остаётся сомнений — им с Колей не суждено быть просто друзьями.       — Охренеть, мы реально это сделали? Мы теперь встречаемся? Блин, Федь, ко мне трусы приклеились.       — Коль…       — Ась?       — …помолчи, — хрипит Фёдор, перебирая меж пальцев узелки плетёных фенечек.       Коля фыркает, ёрзает и не молчит.       — Пожрём?       По ушам бьёт чужой инородный оглушительный смех, горло почему-то болит. Фёдор видит чумной взгляд Коли и понимает: смеялся он сам.       Коля садится. Оглядывает комнату так, будто это не часть панельного дома, а сам Колизей. Будто на него смотрят голодные зрители и кричат «panem et circenses».       — Охренеть! Мы реально это сделали? — говорит Коля куда-то в никуда.       Фёдор садится тоже и не может сдержать улыбку, которая так и просится на лицо. Заглядывает в цветные глаза и говорит так искренне, будто это его последние слова в жизни:       — Чудила ты.       Коля очаровательно краснеет, прячется, зарывшись в футболку, и ныряет в игрушки.       Они не спят всю ночь, жуют салаты, смотрят дурацкие видео, целуются и по очереди чешут Муську, которая помогала в разработке стратегии по завоеванию сердца Фёдора с самого начала времён.       Расстаются только под морозное утро на немытой неделями площадке, пряча короткий поцелуй на прощание в сизом дыме сигарет.       Фёдор засыпает абсолютно счастливый, наверное, впервые за все свои семнадцать с небольшим.       Я знал, Федь, что ты поймёшь меня.       Теперь жизнь Фёдора — это книга с пустыми страницами, и только ему решать, каким правилам будет подчиняться, записанная в ней история.