Я хочу

Безнадежность накрывает душной волной, и кажется, будто сердца нет, будто вырвали его не жалея, как она сама не жалела - никого и никогда. Но если поступаешь так - заставляешь других страдать - думаешь, что тебе самой это не грозит. Что для тебя это не страшно, не больно, не проблема. Что, если делаешь больно ты - то никто не осмелится сделать больно тебе. Только что делать, если некого винить в своей боли? Только что делать, когда так... плохо? Почему? Ужасно, что-то ноет паршиво в груди и в голове, и не знаешь куда дется, чтобы прошло, прекратилось наконец. Секундное, кажется, чувство - комариный укус, шприц в больнице, укол веретена - но для Уэнсдей растягивается в вечность помноженную на трое. И казалось бы, не должно так быть, ведь это не её, не ей эти чувства принадлежат, предназначены не ей. Но смотрит она не своими глазами и стучит - так громко - в ушах не её сердце. И отражение в зеркале - скол в нижнем левом углу, следы краски, царапины чего-то острого; в ассоциациях стекольные порезы и ломанные-переломанные ногти, но и они, ассоциации тоже не её - показывает на долю секунды не её совсем, а человека знакомого и - не понять почему - отчаянно необходимого, до стиснутых челюстей и рук дрожащих. А он - человек из отражения - в исступлении водит кистью по холсту и Уэнсдей еще не осознает, но уже чувствует, что это за существо создается сейчас, кто, откуда, сколько лет на свете живет, землю топчет, себя исязает, да и остальных за одно, ведь кроме этого - что она может, что умеет? Ничего не знает, да и не знать не горит желанием, тебе же не хочется, да, не хочется тебе, Уэнсдей? Ты же совсем этого не хочешь. Уэнсдей знает, знает, что злые безнадежные слёзы принадлежат вовсе не ей, что искривившийся, но приоткрытый рот - дыши, дыши давай, воздух, воздух, воздух - тоже не её, что всхлип - почти проглоченный, но все равно вырвавшийся из горла - не её, не её, чужое, принадлежит другому, но от знания этого не легче ни капли. Потому что и мысли - тоже чужие, но от этого Уэнсдей не перестает их слышать и понимать. Черт побери, она ненавидит чувство непонимания, но сейчас все бы за него отдала. Ведь вдруг осознает от чего - от кого? От неё - эта всепоглащающая боль и отчаяние поганое. Она видит, скозь слёзы, застилающие, кажется, всё - непроницаемая дождевая стена, ступишь шаг, два - намокнешь - смотрит все еше не своими глазами, на девчонку тонкую-звонкую, две косички цвета воронова крыла, лицо - маска восковая, но глаза на кукольном личике не кукольные совсем - глаза жуткие и живые, беспокойные. Нарисованная Аддамс не моргает, но отворачивается, становясь полубоком, складывает руки на груди под влиянием дара. Уэнсдей видит руку, - не свою- нежно касающуюся сухого красочного лица - всего лишь мимолётное прикосновение, но пальцы дрожат все сильнее и сильнее с каждой секундой. Аддамс с картины выдыхает - неслышно, но плечи заметно опускаются - и льнёт щекой к горячей ладони, как будто и правда может почувствовать тепло живого тела. Рука уже не дрожит - ходуном ходит судорожно, а грудь - как будто вскрывают тупым ножом, неотвратимо и больно, больно, больно - вздрагивает в неслышных всхлипах. Он садится на пол, уткнувшись лбом в колени и обнимая себя руками, старается дышать глубже, хотя это, конечно, не помогает. Зажмуривает глаза, а вместе с ним их, похоже, зажмуривает Уэнсдей. Она не знает точно, потому что перестаёт что-либо видеть. Да и чувствовать тоже. Страшно. Она так не хочет. Почему так страшно?