Я хочу

Он не может избавиться от ощущения, что его вот-вот разорвёт изнутри. Слишком ярко и слишком много всего сразу: ощущений, мыслей, воспоминаний. Они все будто проходят через него, вроде бы легко, но оставляя после себя такую сумасшедшую смесь эмоций, что Ксавьер чувствуя себя переполненным. Это все принадлежит кому-то другому, но до невозможности близкому, и в то же время - далёкому. Он теряется в этом круговороте и сначала, кажется, даже не осознает себя как отдельную личность. Проходит конечно, но кислотно-тревожное ощущение на корне языка к нему, похоже, приросло навечно. Ассоциации в голове скачут табуном диких мустангов, а чувство, что его голова лопнет через секунду все нарастает. А потом просто резко прекращается. Нет, противная тихая -нет- паника все еще в нем, и ощущение, что его тянут за руки в разные стороны никуда не делось, но в один момент они становятся вдруг такими... привычными? Как будто он пол жизни так. Как навязчивые мысли (хотя, по сути, это они и есть) которых ты боишься до слёз, и одновременно с этим отчаянно желаешь. А на этом всём сверху - пленка обыденности, как ватой обложили и потом замотали пищевой пленкой: вход-выход запрещен, вакуум, постоянство. Но он не помнит такого себя. Для Ксавьера это неестественно. Странно. Страшно. Он видит не своими глазами - незваный, сторонний наблюдатель, лишний в чужой жизни, в чужих делах, в чужих секретах. Видит и чувствует одновременно - сам и нет. Все обычное - чувство обычности угнетает - обычная уборка в ящике стола, хотя она - Уэнсдей, это Уэнсдей, ее так зовут, ты ее так зовешь - всегда кладёт все на свои места, но пыль все же необходимо протереть. Обычный уход за собой, макияж у туалетного столика, обычные домашние задания - глупости, какие же глупости, ну. Обычные разговоры с Энид: слушание в пол уха, ответы - да, нет, мычание задумчивое. Обычные писательские часы: напечатать-просмотреть-скривиться-выбросить. Обычные укоряющие взгляды в сторону Вещи - он снова зарылся в гору плюшевых игрушек Энид, как какой-то плешивый пёс и не стесняется даже. Обычный душ - распущенные влажные волосы, голые бледные плечи с россыпью родинок, бедра, грудь. Ксавьер бы засмущался, но он не может. Глаза, смотрящие на него из зеркального отражения ванной комнаты, наполнены болью и противоречиями - удивительно для Уэнсдей Аддамс. Белое лицо, черные дыры на месте глаз. Такие ассоциации она вызывала у него тогда, в детстве, но только до того момента как открыла чертов гроб. Он тогда в слезах кинулся к матери и долго прятал заплаканное лицо в подоле ее платья, но Уэсдей - спасла, она меня спасла - запомнил. Надолго. И очень хорошо, как выснилось по прошествии времени. Сейчас Она в мыслях - две косички, ворон, кровь, глаза карие, холодные пальчики. Имена никогда не задерживались надолго в его голове, но её помнить очень хотелось. Уэнсдей в отражении медленно - непривычно - моргает, и глаза снова непроницаемые, кукольные. Но сам Ксавьер-то внутри (если это вообще можно так назвать) и он чувствует. Трещащие по швам в испуге уничтожения рамки её самоконтроля, руку, сжавшуюся в кулак, ногти, впившиеся в ладонь. Чуть подрагивающие плечи - истерика или перепад температур тому виной - неясно. Тревожность, бьющуюся раненой пташкой в голове - ты умрёшь, умрёшь, умрёшь, он навредит, не доверяй, закройся, сделай больно, ты должна, закройся, закройся снова и никто тебе не навредит, никто не обидит. Она не может ни того, ни другого - застрявшая на перепутье, вязнущая в песках страха и сомнений, но все-таки пытающаяся переступить через это. Потому-что... хочется же, ну. Хочется, хочется до сумасшедшего блеска в глазах - влажные губы, румянец, жар - и в то же время - нежность больная, тепло его улыбка мысленная. Хочется, очень хочется любить.