Молчание — золото

— Ты болтаешь слишком много, — роняет Чайлд холодное и равнодушное, — не пробовал заткнуться? Его слова разбиваются льдом между ними. Панталоне почти чувствует, как ледяные осколки впиваются в плоть. Он улыбается — едко, ядовито. Ему не больно. Ему не холодно. Ему не хочется ударить по этим греховным губам за грубости, которые с них срываются едва ли не каждый их разговор. Ах, если бы они были одни, если бы не эти нелепые собрания, если бы не их... глубокоуважаемые, несомненно, коллеги, он бы- Он бы, может, ударил. — Как же мне молчать, — обманчиво мягко отзывается Панталоне, — если мы разговариваем? Он, конечно, немного преувеличивает. Это не разговор, нет, что угодно, но только не он. Очередной его жалкий монолог. Глупая надежда хотя бы на каплю внимания и заинтересованности. Ещё одна попытка ненавязчиво _поболтать_ с Чайлдом. Не разговор. Сколько таких попыток было? Сколько будет, прежде чем у них выйдет просто разговор? Он устал от слов в пустоту, он устал от тишины в ответ, устал от раздраженных вздохов, устал- Панталоне давит надежду острой улыбкой. Нечего тут. Порывы нежные души распускать. Рано ещё. — Я не хотел разговаривать с тобой, — обрубает Чайлд. Резко, холодно, одной фразой — ещё одна ледяная глыба, с грохотом падающая между ними. Она бы отдавила Панталоне ноги. Она бы отдавила Панталоне ноги, она бы раздавила его сердце, она бы оставила синяки и ушибы, если бы он был чуть-чуть слабее. Если бы его маска была чуть-чуть тоньше. Если бы его улыбка была чуть-чуть мягче. — Как грубо, свет мой, — щебечет, словно другого и не ожидал, словно только этого и ждал, словно Чайлд и не мог сказать иначе, — я же просто подошёл поговорить. Как коллега с коллегой. Ничего необычного, ничего странного. Просто перекинуться парой слов. Просто с жадным интересом наблюдать за ним. Просто увидеть, как его слушают — внимательно и заинтересованно. Всего лишь. Все коллеги так делают, верно? — Ты пришел надоесть мне. Верно. Как же иначе. — Очень жаль, что тебе так кажется, — Панталоне все ещё улыбается. Его улыбка совсем-совсем не дрожит. О, но даже если бы дрожала, Чайлд бы этого не заметил. Какое ему дело до чьих-то дрожащих губ? Какое ему дело до слов, которые дрожью с этих губ срываются? Какое ему до него дело, если он слышит только одного человека? Если даже сейчас, даже сейчас, когда они стоят в тени, в самом дальнем углу, так далеко от остальных, Чайлд все равно с такой жадностью прислушивается к редким замечаниям Капитано, а не к нему. Чайлд все равно слушает не его; Чайлд все равно ловит каждое тихое слово Капитано, не слыша Панталоне, пусть он и стоит ближе, и говорит громче, и обращается к нему в отличие от Капитано, но он все равно, все равно пропускает его слова мимо ушей, он- Панталоне тихо выдыхает. Все ещё улыбается. Его губы не дрожат. Чайлд ему не отвечает. Лишь закатывает глаза, лишь снова отворачивается, лишь снова обращает все свое внимание не на него. Панталоне хочет вцепиться пальцами, ногтями в его щеки, повернуть его лицо к себе, заставить слушать, заставить слышать, оставить тонкие едкие царапины поверх веснушек, но он... ...он не двигается. Он стоит мгновение в неловкой тишине. Что ж. Хорошо. Сегодня он, видимо, тоже ничего не дождется. Не добьется ни слова. Панталоне сжимает зубы до мерзкого скрипа и тупой боли, шипит слащавое «до встречи» и спешно уходит. Чайлд его снова не услышал.