И тысячи лет мало

      Сунь Укун умер бы прямо сейчас, если бы мог.       Он бы побежал и сиганул с горы, если бы это могло его убить. Или пришел бы к милому домику Демона Быка и дернул его за кольцо в носу, если бы тот смог оторвать ему голову. Он бы снова заявился на порог к дедуле Ао Гуану и сказал бы, что хотел бы какую-нибудь красивую обновку, если бы тот смог тут же испепелить его на месте.       Но, увы — Король обезьян был бессмертен. А потому ему ничего не оставалось, кроме как страдать от того, какую же глупую шутку он сыграл сам с собой, отправив Макаку то сообщение.       Все началось с того, что Укун раздумывал посреди тренировки с МК о том, какой бы следующий шаг ему сделать на этот раз. Прошлое свидание было… удивительно лучше всех предыдущих. Было ли это из-за того, что его организовал сам Макак — Укуну думать не хотелось. Его занимала мысль, что вот уже три дня к ряду он не получил от этой обезьяны ни весточки. А если быть точнее, он даже не услышать простого «спасибо» за все то, что он сделал для него в тот день. И еще тот танец…       — Король обезьян? — окликнул его запыхавшийся парнишка. — Ты со мной?       — А? Ааа… Ха-ха, конечно, приятель! — неловко рассмеялся он. — Ты молодец! Да, ты стал быстрее и уверенней двигаться.       — Спасибо, но, — он отправил посох в полет, и тот свернулся про запас. — Что у тебя на уме? Ты какой-то задумчивый… опять.       Ох, ну вот, он снова распереживался за него. Так много нервяков может плохо сказаться на его здоровье.       — Я в порядке, — как можно живее помахал рукой Король. — Ты же меня знаешь, я могу делать десять дел одновременно.       — Да, но… все-таки?       Так он поделился с МК своей дилеммой, которая донимала его уже три дня. Парень сразу оживился, как это бывало с ним всегда, когда они с Мэй снова заводили разговор про свидания. Вот тогда-то он и посоветовал Королю сводить своего «партнера» на фестиваль, который пройдет в эти выходные седьмого числа.       Сделав свою работу, МК поторопился распрощаться с наставником и улететь «на совещание к Мэй». Тогда Сунь Укун сделал то, о чем всю оставшуюся бесконечность будет корить и стыдить себя. Укун отправил Макаку приглашение сходить вместе на фестиваль седьмого августа.       Седьмого августа. Осознание пришло к нему только тогда, когда он сидел и удивлялся, а почему, собственно, Михоу прочитал его сообщение и не отвечает уже целых пять часов. Час? Это можно понять. Два? Видимо, он очень занят, но скоро освободится. Но пять? За пять часов можно было отыграть любой спектакль и уже пойти домой.       Седьмое августа. Перечитав сообщение на предмет несуразицы, которая бы мешала ему понять Укуна, он осознал, что годы выбили из него все ощущение времени.       Седьмое августа. Фестиваль двойной семерки или праздник Циси. День влюбленных.       И прошло уже пять часов, как Макак живет с тем, что Сунь Укун позвал его на фестиваль влюбленных. Небеса свидетели, он хотел биться головой о скалу, пока не расшибет ее в кровь.       Телефон завибрировал, и Король в панике выронил его из рук. Царапина или трещина на экране сейчас были на самом дне ранговой таблицы по вещам, волновавшим Сунь Укуна. Дьявольское устройство задребезжало под ногами во второй раз, и это заставило его отпрыгнуть от него на почтенное расстояние. Маленькие обезьянки, прячущиеся во время тренировки МК как хорошие детки, не успели повылезать из укрытий, как вновь спрятались, напуганные поведением своего короля.       Он стоял на всех четырех лапах, пригнувшись к земле и не спуская глаз со смартфона. Но враг больше не двигался и не подавал никаких звуков. Осторожно, он приподнял одну лапу, переставил за ней вторую, третью, подтянул четвертую. Хвост напряженно дернулся, но сама обезьяна была напряжена как тигр перед прыжком. Мягко и методично двигаясь лапами, он приблизился к телефону. Тишина, экран горел уведомлением о двух сообщениях от «Михоу».       — Уууууу! — взвыл Король и упал набок.       Перемена в его настрое, наконец, заставила малышей вылезти из-за глыб и кустов. Тихо охая и гукая, они подбежали к своему Королю и облепили его со всех сторон. «Странный, какой он странный»! «Не играет, не двигается, не обращает внимания — что-то случилось»! «Кто виноват… Телефон»?       Парочка особо догадливых спрыгнули со спины Укуна и подбежали к мобильнику. Одна обезьянка взяла его в руки и встала как подставка, чтобы собрат получил полный доступ к экрану. Ловкие маленькие пальцы забегали по экрану в поисках той ужасной новости, которая так расстроила их Короля, но…       — ААААА! — заорал Укун.       Детеныши, вторя, заорали вместе с ним, спрыгивая и расползаясь кто-куда. Сунь Укун выхватил телефон у двоих обезьян и почувствовал, как сердце упало в желудок.       Диалог с Михоу был открыт, и все его сообщения были прочитаны. «[17:40] Михоу: Я понял. Приду, чтобы ты не выглядел жалко в одиночку.» «[17:41] Михоу: Не забудь надеть ханьфу.»       Сунь Укун умер бы прямо сейчас, если бы только мог.

***

      Мэй и МК повеселились на славу. Все три дня детишки донимали Укуна бесконечными примерками и советами. Они драться готовы были за то, какого цвета и вида ханьфу он должен надеть, нужна ли ему шляпа или стоит взять веер. Желания самого Короля тут не играли никакой роли — он должен был играть манекен, наряженный в красивые дорогие ткани.       Он спокойно мог бы вновь зачаровать свой облик, даже сделав себе наряд, но им все не нравилось. Поэтому Лун Сяоцзяо воспользовалась своей фамилией, которая открывала двери всех дорогих магазинов в городе. И в который раз Сунь Укун сетовал на свою любовь к детям, потому что вынести весь этот кошмар стоило ему огромных усилий.       Шагая по каменной дороге фестивальной улицы, Король обезьян приковывал взгляды. Нет, благо, в последнее время молодежь вспомнила о красоте традиционных костюмов, и теперь на каждый большой праздник народ выходил на улицы в нарядах самых разных эпох. Для Укуна немного странно было видеть стоящих рядом чиновника династии Тан и аристократа династии Мин, но таким теперь был современный мир. Другим же было странно видеть Сунь Укуна. Нет, он не был в своей истиной форме, он снова принял человеческий облик «Шихоу», как и несколько раз до этого. Но его ханьфу… мало кто мог позволить себе носить золотой цвет и такую вышивку. «[14:01] Шихоу: где ты?» «[14:02] Михоу: У фонтана. Это недалеко от входа.»       Король обезьян не нервничал. За свою жизнь он прошел через такие истории, что его нервы обросли оболочкой из стали, и больше ничего не могло пошатнуть их. Он не нервничал, но сложенный веер в его руке скрипел от того, как сильно его сжимали. Укун шел на звук фонтана и, в итоге, вышел из уже собравшейся толпы прямо к нему. К… нему.       Трудно описать что он почувствовал, когда увидел Михоу. Тот стоял как тонкое одинокое дерево около водоема. Его струящееся черное ханьфу напоминало темную кору дерева, а раскрытый фиолетовый зонт — цветущую крону. На этот раз Макак превзошел себя с маскирующими чарами. Длинные черные волосы лежали на одном плече, перевязанные серебристой лентой, и выглядело это крайне романтично. Он заметил Укуна и на его лице появилось удивление. То, как его глаза пробежали по Королю сверху вниз, пробудило Шихоу от его оцепенения, и он зашагал к своему партнеру.       — Что за взгляд? — как можно спокойно спросил Укун. — Никогда не видел на мне ханьфу?       — Я удивлен, вот и все, — закатил глаза Макак.       — Тому, как я хорош?       — Тому, что ты не пришел в кроссовках и шортах, как я ожидал, — победно улыбнулся он. — Кстати, зеленый и оранжевый вместе смотрятся слишком ярко.       Если бы Укун не пережил за эти недели уже несколько свиданий, то вспылил бы на эти замечания. Но он пережил, и подколки Макака теперь казались чем-то… необходимым, нормальным. Он бы разволновался, если бы не услышал их сегодня.       — И эта вышивка… Дракон? На тебе? Серьезно?       — Мэй сказала, что все в порядке, — пожал плечами Укун. — Так что у меня есть разрешение. Может, пойдем уже?       Вздох и кивок от Макака ознаменовали начало их фестивального свидания.       Вот так идти рядом действительно ощущалось так, будто они… пара. Улица была вовсе не узкая, но количество гостей фестивального дня было столь велико, что идти приходилось совсем-совсем близко друг к другу. Макаку пришлось положить зонтик на плечо, противоположное от Сунь Укуна, чтобы они шли почти что рука к руке. Так окружающим было кристально ясно, что они пришли вдвоем, но Укун не переживал об этом. Ему было даже приятно быть компаньоном такому… кхм. Чего лукавить? Такому прекрасному существу.       — Тебе идет гуань, Укун, — вдруг сказал Михоу. — С собранными волосами ты даже серьезней выглядишь.       — Что ж, — усмехнулся он. — А тебе очень идет фиолетовый муар и лента, если мы тут обмениваемся комплиментами.       Макак ответил такой же усмешкой, но выглядел довольнее, чем обычно.       — Бай Хэ помогла мне с этим.       Да благословят ее небеса.       Они шли по фестивальной улице сквозь толпу людей в парадных одеждах. Все вокруг было наполнено августовским солнцем, музыкой, смехом и цветами. Это вызывало в Укуне какие-то ностальгические чувства. Не только это, правда, но еще и присутствие рядом Макака. Его запах, его спокойная улыбка, то, чего не скроешь за чарами. Конечно, глядя на него, Сунь Укун каждый раз ловил себя на восхищении его видом, таким непривычным, отличающимся от того, каким он обычно привык его видеть. В основном Укун помнил его в доспехах или самых простых верхних одеждах. Точно не в шелковых ханьфу и с длинными волосами, перевязанными лентой…       И вместе с таким Макаком он посетил парочку палаток с праздничными угощениями. Кроме традиционных пельменей, лапши и цяосу можно было попробовать и прелести современной кулинарии — бабл-ти, сахарную вату и эти удивительные блины со взбитыми сливками и фруктами в бумажной упаковке. Михоу совершенно искренне смеялся, утирая с лица Укуна крем и шоколад салфеткой.       Лавки с мероприятиями были не такими интересными. Фестиваль Циси, как и всегда, испытывал и оценивал таланты молодых девушек. В рукоделии, в основном. Они проходили мимо этих столов, где незамужние женщины делали поделки из цветной бумаги и лент, соревновались в продевание нити через семь игл и гадали потом этими иглами на блюдце с водой.       Так обезьяны прошли добрую половину улицы, пока не наткнулись на развернутый театр. Макак, не раздумывая, схватил Укуна за руку и утащил к кассе.       — Легенда про пастуха и ткачиху, — прочитал и убрал листовку в рукав Сунь Укун. — Ну, это же их праздник.       Михоу наступил ему на ногу и шикнул, поэтому пришлось сидеть и смотреть представление в тишине.       Он знал эту историю. Ткачиха облаков была небожительницей, которая влюбилась в песню обычного земного пастуха. Актриса, играющая ткачиху, облаченная в нежное светлое ханьфу, спустилась с декорированного облака на тросах к «пастуху» прямо в объятия. И, спустившись с небес, она вступила с ним в брак, а в своем союзе они родили детей, которые тут же выскочили из-за кулис и затанцевали вокруг них. Это было даже мило, они напомнили Укуну его малышей с горы.       — Она как-то слишком быстро влюбилась в него, — тем не менее шепнул Укун.       — Проникся персонажем ткачихи? Ну-ну, — усмехнулся Макак, не отрываясь от сцены. Роли поменялись.       — На что намекаешь?       — Мне казалось, тебе бы больше импонировал персонаж пастуха. Ну, знаешь, вы ведь почти коллеги… Бимавэнь.       — Ты! — почти вскрикнул Укун.       Но каблук, отдавивший ногу во второй раз, заткнул его, вынуждая продолжить смотреть.       Отсутствие ткачихи вскоре заметили, и кара была хоть и жестока, но ожидаема — ее забрали обратно. Суровые небесные воины вторглись в семейную идиллию и начали утаскивать актрису со сцены. Пастух гнался за ней до самого неба, но Нефритовый Император, появившийся под потолком, приказал разделить их быстрой рекой — так появился млечный путь.       «С тех пор двое возлюбленных на разных берегах ждут седьмой день седьмого месяца, когда со всего Китая слетятся сороки и сделают собой мост над рекой, на котором они смогут воссоединиться», — закончил рассказчик.       Зал взорвался аплодисментами и хвалебными вскриками. Макак, сидящий рядом, зааплодировал вместе с залом и выглядел настолько довольным, что мог бы светиться от радости. В который раз за день Укуну пришлось задать самому себе вопрос: «а не спит ли он прямо сейчас?». Потому что все это казалось каким-то хорошим сном, посетившим его на полуденной дреме. Он сидел с Михоу в зрительном зале театра, полностью слившись с фестивальной толпой людей, наслаждаясь теплым августовским днем и переживая только о том, куда бы сводить его в дальше. Это ли не сон? Мечта, но точно не реальность.       — Укун? — позвал его голос.       Михоу положил свою руку ему на наручи, избегая почему-то прикоснуться к запястью. Король поднял взгляд и, глядя на его лицо, не перекошенное злобой, обидой или насмешкой, на его обычное спокойное лицо, силился поверить, что это реальность. И все это не развеется от того, что он сейчас вдруг проснется.       И оно не развеялось. Они продолжили прогуливаться среди людей в традиционных одеждах, празднующих день влюбленных ткачихи и пастуха. Солнце постепенно пряталось за горизонт, поэтому Михоу сложил свой зонт.       Не развеялось, и когда Укун остановил их около цветочной лавки, чтобы взять для Макака один из красных пионов. Тот долго смотрел на яркий распустившийся цветок, но все же нерешительно принял его.       — Не помню, чтобы ты когда-нибудь дарил мне цветы.       Ну да, будто бы он примет его так просто. В бочку меда обязательно нужно вмешать ложку дегтя — иначе будет слишком сладко. Убрав зонт под мышку, Макак поместил цветочный стебель за ленту в своих волосах, и стал еще прекрасней, чем до этого.       — Я дарил тебе цветы, — унял свое волнение Король обезьян.       — Деревья, Укун, — тут же поправил его Михоу. — Ты приносил мне цветочные деревья.       — Ну… чем больше — тем лучше?       И он рассмеялся, как смеялся в те чудесные дни на Горе Цветов и Плодов. Звук, который, Сунь Укун думал, что уже позабыл. Макак сверкнул глазами, его нежная улыбка сменилась усмешкой, возвращая все на места. Да, перед ним уже не Михоу, не тот Михоу, который мог позволить себе быть рядом с Королем обезьян… открытым.       — Что за взгляд, — спародировал он его недавнюю реплику. — Никогда не видел, чтобы я смеялся?       — Вот так — уже очень давно.       Макак только фыркнул и двинулся от цветочной лавки дальше. Укун, как и множество раз до этого, догнал его и пристроился рядом. Терпкий аромат пиона, напоминающий яблоко, теперь сопровождал их прогулку.       — Тебе нравится?       — Что? Цветок?       — Нет, — усмехнулся Укун. — Свидание.       — Ха-ха, ты каждый раз будешь спрашивать? — прикрылся рукавом Макак. — Что ж, скажу так… Мое ты пока что не переплюнул, но оно лучше двух предыдущих. Ты меньше верещишь и жалуешься.       Пусть бровь Укуна раздраженно подпрыгнула, он сжал челюсти и улыбнулся в ответ на такой «комплимент». Макак тем временем продолжил.       — Меня это очень раздражало в тебе, — его взгляд устремился вдаль. — Я не сразу увидел, что ты уже не тот отвязный Сунь Укун, за которым я гнался все это время. Ты стал спокойнее, мудрее.       Он хохотнул на последнем слове, но тут же сжал губы и опустил взгляд. Шихоу почувствовал, что нащупал какую-то невидимую нить, которую ни в коем случае нельзя потерять.       — Что, зрелый Сунь Укун тебя привлекает меньше?       — Хах, нет… Думаю, он начинает мне нравиться.       Король встрепенулся, вскинул голову, чтобы посмотреть на него, но Макак отвернулся в сторону. Укун раскрыл было рот, но не нашел ни одного слова, которое бы смогло описать его чувства и намерения. Потому что сам не знал, что за странное ощущение чуть не раскололо его каменное сердце.       В этой странной тишине они вышли к берегу широкой реки. Михоу свернул с тротуара на небольшую площадку, огороженную поникшими печальным ивами. Место было красивым, вода отражала закатное солнце, которое вот-вот должно было утонуть в ней. Макак подошел к краю, поставил рядом сложенный зонт и оперся руками на деревянное ограждение. Легкий ветер колыхнул его темные волосы, и один из красных лепестков сорвался с цветка, улетая в воду. Укун чувствовал, как тот камень в его груди трескался все больше и больше.       — Так ты, — начал он, тоже облокотившись на перила, — все пытался выводить меня из себя, чтобы я стал «прежним»?       — Глупо, не правда ли? — усмехнулся Макак сам себе. — Мне казалось, если достаточно тебя разозлить, то ты снимешь эту свою маску спокойствия.       — Но это не было маской.       — Не было, — он прикрыл глаза. — Ты правда изменился. А вот я, видимо, один остался прежним.       Рядом на площадке появилась человеческая пара. Девушка притащила за руку своего парня, показывая какой прекрасный закат переливался на горизонте. Неуютная пауза, возникшая между обезьянами, прерванными в середине серьезного разговора, была заполнена неловким кашлем, в основном со стороны Укуна.       — Но, знаешь, — вдруг протянул Михоу, — одного у тебя не отнять.       О, Укуну уже не понравился этот тон.       — Боюсь спросить «чего же»?       — Все-таки, как ты был придурком, так им и остался.       О, ох-хо-хо-хо. Сунь Укун снова сжал зубы, чтобы не поддаться не самым красивым эмоциям, но улыбка его нервно задергалась.       — Как мило слышать это от тебя, любитель придурков.       Брови у него подпрыгнули, а затем Мак тихо рассмеялся сквозь клыки.       — Тут ты меня поймал, — ответил он со смехом. — Был у меня один придурок, который точно ни с кем не сравнится, я от него был просто без ума.       Если бы на Укуне не было маскирующих чар, то шерсть бы встала дыбом. Кто. Когда и где. Все его мысли сконцентрировались вокруг этих простых вопросов, чтобы ненароком не представить себе его Михоу в объятиях каких-то чужих рук. Как тогда, в чертовом клубе. Ооо, не будите в Короле обезьян зверя — вы не хотели бы этого видеть.       Но Шестиухий довольно усмехался, наблюдая как Сунь Укун пытается удержать свою животную сущность внутри этой хрупкой оболочки.       — Все было прекрасно, — пропел он. — Мы прямо наслаждались друг другом, жили вместе в нашем общем доме, нянчили детей соседей… О, их у них была тьма!       Уже знакомый звук скрежета когтей о дерево донесся до ушей Макака, заставляя его улыбнуться еще шире.       — Чудесное время было, — мечтательно протянул он, глядя на воду. — Да… Но мы плохо расстались.       Успокойся, Сунь Укун, ревность — разрушающее чувство. Еще не хватало сказать на эмоциях что-то неуместное и разрушить этот хрупкий, наконец образовавшийся мост.       — …Почему?       — «Почему»? Ха-ха, хороший вопрос, — взгляд его снова стал блуждающим, пустым. — Наверное, мы с ним были слишком молоды и глупы. Мы… нам казалось, что мы знаем друг друга лучше всех. Но, в итоге, каждый думал только о себе.       И тут Укун, наконец, понял, о ком он говорил. Печальная история о двух обезьянах, множестве расставании и одной смерти. Самый главный грех Короля обезьян, тот, который не искупить и не забыть никогда.       — В итоге мы возненавидели друг друга, — горько усмехнулся Макак.       Ярчайше блеснув в последний раз, солнечный диск потонул в рыжей от закатного зарева речной воде. Стало немного холодно и, почему-то, влажно. Издалека послышался глухой удар большого барабана и, вслед за ним, заиграли остальные инструменты.       — Он не ненавидит тебя.       Испуганные глаза вцепились в уверенные. Молодая пара, щебеча, ушла на звуки музыки и танцев, оставив двух обезьян одних. Когда они в последний раз оставались наедине? Все эти встречи были в местах с большим или хоть каким-то количеством людей. Они не оставались лицом к лицу уже очень, очень, очень давно.       — Укун, я…       Что бы не хотел сказать Шестиухий, его прервала капля, упавшая ему на нос. Вторая потревожила уже Сунь Укуна, и он встрепенулся от нее как утенок. Только Макак успел раскрыть свой зонт, чтобы они спрятались под ним, как стихия разошлась легким летним дождиком.       — Думаешь, они встретились? — спросил Укун, наблюдая как капли рисуют на воде множество кругов. — Пастух и ткачиха.       — Да, — вздохнул Макак, держа над ними зонт. — Встретились и сейчас оплакивают свою долгую разлуку.       Сунь Укун думает, что плакать от радости — это такая глупость. А печаль в такой момент — и вовсе неуместна. Все его слезы уже давно были пролиты и больше ничего не осталось. Глаза Михоу тоже казались иссохшими, усталыми, видевшими слишком многое. Могут ли ткачиха с пастухом поплакать и за них в эту ночь?       — Кхм, — прервал тишину Король. — Так… скоро выглянет луна, как думаешь?       Михоу как-то сокрушенно выдохнул и усмехнулся. О... оу, Сунь Укун, ты полный болван, чтобы спрашивать у него такое. Обычный разговорчик мог бы быть о чем угодно, но не об этих небесных светилах. Макак был прав — такого придурка нужно еще поискать. Но теперь уже отступать некуда, раз уж ты вцепился в эту ниточку, то тяни ее до конца.       — А ты так уж ждешь ее? — насмешливо взглянул Макак. — На что тебе луна?       — Я люблю лунный свет.       Он резко вздохнул, сжал губы, и отвернулся, взмахнув челкой. Невыносимо милый, когда смущается. Укун наклонился к нему чуть ближе, чтобы услышать, что он пробормочет на это в ответ.       — Нонсенс, — дернул плечом Макак. — Этот свет даже не ее, он солнца. Луна не будет светить без него сама, она бесполезна.       — О, это не так, — прошептал рыжий и положил руку на его плечо. — Удивительно, на сколь многое она способна. Луна прекрасна сама по себе.       Мягко, он надавил ему на плечо, вынуждая Макака развернуться и показать свое раскрасневшееся лицо. Зонт сильно качнулся, роняя на деревянную площадку гроздь тяжелых капель. Глаза его смотрели с чувством, которое было на грани ненависти и мольбы.       — Чего ты этим добиваешься? — процедил он. — Я не возьму и прощу тебя за все вот так легко и просто. Я просто… не смогу.       — Эй, — позвал его Укун. — Я не заставляю тебя. Но мы все решим, правда? Мы всегда все разрешали.       И он взял его за руку. Демон снова поджал губы, избегая смотреть на своего Короля, поэтому второй ладонью он нежно повернул лицо Михоу к своему. Он… сдавался, держался как мог, но мольба и трепет теперь уже побеждали всю ту неприязнь, которая сочилась из него с усмешками и колкостями. Его ресницы дрожали, краснота расползалась по лицу до фальшивых человеческих ушей.       — Укун, — тихо, одними губами.       И он отозвался.       В момент, когда их губы соприкоснулись, казалось, весь мир замер. Замерли дождевые капли, замолчала фестивальная музыка и радостные голоса. Макак поверхностно вздохнул и схватился второй рукой за рукав Сунь Укуна. Зонт упал, стукнув в этой тишине как-то слишком громко. Мягкие и холодные губы Михоу прижались ближе, раскрываясь, приглашая, умоляя. Укун не сомневался ни секунды. Сначала очень осторожно, почти не двигаясь, затем все настойчивее он не целовал, он поглощал его — медленно и тщательно. И Мак будто бы таял в его объятиях, словно вновь оживал, наполняясь теплом этих прикосновений. Он повернул голову, вновь сталкиваясь в сладкой пытке с языком Укуна, как вдруг их клыки звякнули друг о друга.       Обе обезьяны как по команде оторвались друг от друга. Раскрасневшиеся, тяжело дышащие, смотрящие со смесью шока, стыда и желания. Всего лишь какое-то столкновение клыками, но этот звук был слишком отрезвляющим. Время пошло своим чередом, и вдруг они поняли, что стоят под дождем без зонта.       Они поцеловались. Они только что… О, Небеса.       Укун глубоко вздохнул.       — Я давно не просил тебя ни о чем, но… Перенеси нас на гору сейчас же или я нападу на тебя прямо здесь.       Макак отмер, рассмеялся, склоняя голову набок. Знакомая темная аура сгустилась у них под ногами.       — Это вообще не похоже на просьбу, персик. Скорее уж на приказ.       И, радостно ухмыляясь, он толкнул Укуна назад, навалившись на него сверху. Тот приобнял его, уже зная, что вместо деревянной смотровой площадки они оба провалятся в темноту, оставив после себя только раскрытый фиолетовый зонт и пару лепестков пиона.

***

      Портал перевернулся, и они вышагнули в траву. Мимолетный золотой блеск, фиолетовая вспышка. На землю свалился гуань и песочный веер, вслед за ними медленно опустилась серебряная лента и пион. Не было больше смысла в чарах, две обезьяны сбросили их, оставшись, разве что в своих ханьфу.       Макак взял лицо Укуна в ладони, набрасываясь на него с новым поцелуем. Голодные друг до друга за столетия, они упивались близостью. Эти поцелуи были уже лишены изящества, они были грязнее тех мягких касаний губами над рекой. Слишком большое количество зубов, слюны и языков. Рыжий хвост проскользил по бедру и быстро нашел черный, тут же крепко обившись вокруг него.       — Хаа, — томно выдохнул Мак.       Глаза его отблескивали лиловым свечением, выделяясь в лесной темноте. Он снова потянулся к губам, такой ненасытный и жадный.       — Михоу, — прогудел Король через поцелуй. — Подожди.       Но он и не думал ждать. Впопыхах, он просто… вылизывал его рот и клыки. Небеса, он такой милый.       — Михоу, — уже с улыбкой. — Ты давно не целовался, да?       В ответ он только провел руками с лица за спину, тут же сжав в кулак шерсть у Укуна на загривке. Тот дернулся, но от того, как же это все-таки было приятно.       — Пятьсот, шестьсот лет? — зашептал демон. — Уж прости, давно не было практики.       Значит…       — Ты… ни с кем не был после меня?       Макак оскалился, подсказывая Укуну, что за такие мысли он может и покусать. «Нет», — прорычал он так, что у Короля по спине пробежали вверх-вниз приятные мурашки. Он уставился на своего Михоу, своего и ничьего больше. Камень в его груди раскололся, проливая сквозь трещину яркий свет.       — Я… не заслуживаю тебя.       — Вот тут ты прав.       И они одновременно потянулись друг к другу. Шестиухий проявил на этот раз терпение, позволил Укуну вести себя, подсказывая, напоминая, как делать это. Как они делали это.       — Поверни голову, — направил он своей рукой. — Вот так, да. Следи за зубами, не торопись… расслабься.       — Ты расслабься, — разорвал поцелуй Мак, толкая Укуна в грудь.       Они упали на траву, тут же собрав своими телами всю дождевую влагу с зелени, покатились по листьям и цветам дальше, тихо посмеиваясь, пытаясь оседлать друг друга. Это было больше похоже на детские ребячества, которыми они занимались каждый день здесь, на родной Горе Цветов и Плодов. И, как это обычно было, Макак поддался своему Королю, который не умел и не любил проигрывать.       — Михоу, — шептал он в уши, пока обнимал его со спины, сидя среди высокой травы. — Живи здесь. Со мной.       — Любишь получать все, что хочешь, да? — бархатно хохотнул Мак, облокотившись ему на грудь. — Ммн, это было бы выгодно. Бесплатная еда, жилье и милый муженек рядом. Ребятки и правда не врали, когда писали твою анкету.       — Так оставайся.       Сунь Укун уткнулся носом в шею, зарываясь в шерсть, черную как ночное беззвездное небо. Их хвосты вновь переплелись, лесную тишину прервал шорох шелковых ханьфу. Рука Укуна добралась до пересекающегося воротника его темных одежд, и Макак трепетно вздохнул.       — У-укун, — схватился он за его колени.       — Прошу, останься.       Ладонь пролезла под тонкий слой намокшей одежды, и пальцы проскребли по груди, надавливая когтями невесомо, только чтобы почувствовать их остроту. Сунь Укун был готов поклясться всем на свете, что почувствовал, как в этот момент по спине демона пробежали мурашки. Грудь его стала подниматься и опускаться быстрее, все его тело отвечало на любое бесстыдное касание, не желая ждать еще столетие, чтобы воссоединиться.       — Ты так прекрасен, — наконец, вслух сказал Укун. — Я так скучал по тебе, Михоу.       Рука его двинулась по ключице к плечу, все больше освобождая его тело от одежды, вторая же легла на талию, и пальцами проскребла по поясу. Макак изогнулся вместе со своим хвостом, но Укун крепко держал всего его в объятиях. Он громко выдохнул, развернул голову к лицу своего мучителя, томно выглядывая сиренью из-под темных ресниц.       — Укун…       Одна его рука легла на ту, что пролезла под одежду, и погладила сквозь рыжий рукав мокрой ханьфу. Он заерзал на месте, инстинктивно прижимаясь спиной все ближе и ближе, а его дьявольские глаза все продолжали сверлить Сунь Укуна распутным взглядом. Это было невыносимо, он наконец был прямо в его руках, весь такой красивый и соблазнительный.       — Мак, пожалуйста, я-       — Тшш, — прошептал он.       Голова его легла ему на плечо, не разрывая пленительного зрительного контакта, вторая рука медленно поднялась, прикоснулась пальцем к губам Укуна.       — Я останусь на ночь, — улыбнулся он. — Мне нравится, как ты умоляешь.       Этого Сунь Укуну пока что было достаточно. И он обнял своего возлюбленного в свете луны так, как желал уже очень давно.