Dream space

Харрингтон никогда не был героем или добродетелем, но в тот злополучный день спас полуживого Эдди и долгое время самостоятельно выхаживал его. Мансон совершенно не понимал зачем Стив рисковал жизнью, зачем лечил и не спал долгими ночами из-за него, зачем…? Когда он начал медленно и верно терять смысл для существования. После путешествия по Изнанке прошло два месяца, они жили вдвоем в купленном по дешевке доме на колёсах, который теперь стоял далеко от жилых домов, где-то около леса и голой опушки. Эдди совсем не против уединения или совместной жизни со Стивом, но в первые дни было слишком непривычно. Деньги на машину Харрингтон взял со своих накоплений и у родителей. Многое отремонтировал и обставил собственными усилиями, чтобы здесь было уютно и комфортно. Все это было сделано для Мансона. Только он ни черта не понимал этот спонтанный поступок Харрингтона. До Изнанки они были даже не знакомы, лишь короткие взгляды в школе и знание статуса среди остальных учеников. Они даже с натягом могли назвать друг друга друзьями. Их отношения отличались — они были непонятными, запутанными и слишком сложными. Может, Стиву просто стало жалко его? И тупому было бы понятно, что Эдди бы не выжил в одиночку в том городе, где его ненавидели и считали убийцей. Даже если его не пристрелили бы, как загнанную в угол дичь, то он стал бы лакомым кусочком для военных, которые с радостью передали бы его ученым на исследования. К тому же единственные, кто знал о Изнанке и всех тварей, которые там обитали, были не его друзья с клуба «Гиена», так что с ним сюсюкаться никто бы не стал. Что до дяди… Ему и так проблем хватало, не хотелось причинять боль тем фактом, что Мансон вернулся другим после своего маленького путешествия по Изнанке. А жить у Дастина под кроватью и прятаться при каждом шорохе совсем не обнадеживало. Нужен был тот, кто присмотрел бы и смог защитить его, и этим человеком стал Харрингтон. Эдди в первые дни их совместного проживания напал на Стива и укусил за выставленную руку, прокусив кожу насквозь, из-за чего все его лицо и ворот были заляпаны кровью. Нет, он сделал это не специально, не со зла, его разум тогда отключился, и действовал он на каких-то животных инстинктах. А когда осознал, что сделал, Эдди стало дико страшно, стыдно и больно. Он хотел снова убежать, забиться в угол, закрыться от всего мира и молча проклинать его. В его голове вертелось: «Что я наделал? Что я…» — а губы продолжали повторять это снова и снова. Тогда Харрингтон медленно подобрался к Мансону и крепко прижал к себе со словами: «— Хэй, все хорошо! Это пустяк, мне совсем не больно. Мансон, это просто нервы… Ты просто устал, тебе нужен отдых». Эдди был уверен, что он лгал, лишь бы успокоить его. Он теперь не человек, любой бы сказал, что он — монстр. Он не имел ни малейшего понятия, как вымолить прощения у этого замечательного человека, который спас и продолжал спасать его дальше. Мансон знал, что не достоин всей этой доброты. Он не заслуживал Стива Харрингтона. Эдди все еще не мог отойти от всего, что произошло в Изнанке. Все зеркала он закрывал, не желая смотреть на свое отражение. Его пугали собственные длинные клыки и вертикальные зрачки. На него смотрел монстр, который пришел прямиком из Изнанки. Настоящий Эдди Мансон умер. Потому что он больше не был прежним. Изнанка изуродовала его окончательно и бесповоротно. Мансон впал глубокую депрессию, когда осознал, что не мог больше есть нормальную еду, кроме крови. Да и на Харрингтона он смотрел голодным, изможденным взглядом, словно на горячий сочный гамбургер. Ему не хотелось никого видеть и слышать, он боялся повторить ту же ошибку. В настоящее время их со Стивом связывали сложные отношения. Дружеские, но с каким-то странным уклоном… Стив заботился и успокаивал Эдди, крепко обнимал его, спал рядом на одной постели, говорил приятные слова или шутил, чтобы рассмешить вечно угрюмого парня. Мансон был не таким, как сейчас, от его прежнего я можно было уловить лишь тихие отголоски. До Изнанки он всегда язвительно подшучивал, кривлялся и говорил все с неприкрытым сарказмом, а сейчас от него осталась пустая оболочка, наполненная сожалениями и отчаяньем. Эдди знал, что не должен был все это принимать. Знал, но все равно жался к нему сильнее в холодные ночи, утыкаясь носом около ключиц Харрингтона и, закрывая глаза, представлял, что этот идеальный парень принадлежал только ему. Он мог заснуть, только если Стив рядом, и только когда скажет: «Все хорошо, спи спокойно». Весь их мир пошатнулся и остановился только на них двоих. Харрингтон для Мансона стал спасением — укромным уголком, тайной мечтой, героем, который спас его от смерти и принял даже таким. Уставшим, сломанным и ставшим совершенно иным. Эдди продолжал смотреть на него влюбленным взглядом, когда Стив спал под боком, когда поправлял волосы перед работой, когда улыбался, рассказывая очередную историю про Дастина. Он точно мог сказать, сколько у Харрингтона морщинок в уголках глаз, сколько родинок на золотистой коже, насколько мягкие волосы, и чудесный смех. А когда Стив смеялся, мир останавливался, все вокруг становилось волшебным, ярким, красивым, и казалось, что уже ничего неважно, лишь бы он продолжал сидеть около него, где пространство метр на метр, и ел бы свой любимый сэндвич. Мансон начал мечтать о том, чтобы Харрингтон чаще находился с ним ночью на крыше машины, слушал его ненавязчивые мелодии на гитаре, которую Стив непонятно откуда притащил, и молча пил пиво. Над ними всегда было бы звездное небо, Млечный Путь и холодная луна, которая ярко освещала кроны елей и голые опушки. А Харрингтон, замерзая, жался бы к нему, глубоко выдыхал бы, выпуская изо рта клубок теплого пара, и устало прикрывал глаза, потому что алкоголь успел ударить в голову. «Что со мной не так?» — тихо спросил Стив, когда из таких ночей чуть-чуть перебрал. «С тобой все нормально. Ты же идеальный парень, Стив Харрингтон, просто не всем дано это понять». Эдди еще больше расстраивался от собственных мыслей и жирного факта, что Стив большую часть находился на работе — за пределами этого места. Мансон прекрасно помнил, что Харрингтону нравилась Нэнси, а Нэнси нравился он — все было взаимно. Если бы они начали встречаться, Эдди бы не узнал или узнал позднее всех. Тогда бы их хрупкие отношения испортились бы, и Стив бы ушел к этой сильной, прекрасной девушке. Что он мог Харрингтону предложить взамен? Ни-че-го. Может, только свою любовь и нежность, которая точно не сдалась ему. Мансон каждую ночь просыпался с немым криком, застрявшим в горле, искал руками Стива, а когда находил, прижимался к нему — он реальность. Все это позади. Все это уже далеко в прошлом. Он глубоко дышал, глотая ртом прохладный воздух, обнимал руками сонного Харрингтона, который ласково гладил по его кудряшкам, тихо говоря: «Все хорошо. Это просто сон». Эдди готов был разрыдаться от переполняющих его чувств. Было так больно, стыдно, страшно. Впервые готов так позорно зарыдать перед кем-то. Он слишком мил, это нечестно. Почему Стив так добр к нему? Харрингтон отказался от всего: от простой жизни, от гулянок и свиданок, от нормального комфортного дома и личного пространства. Почему терпел, помогал, выслушивал, успокаивал, приносил еду? Почему он не принадлежал ему… Когда вот он — здесь, рядом. Мансон хотел сделать Стива счастливым и любимым, он больше не мог принимать, не давая ничего взамен. Но Харрингтону не нужен он. Ему нужен совсем другой человек. Стив достоин всего лучшего. Ему было бы лучше без Эдди. Из глаз хлынули слезы, бесконечно скатывались по щекам и капали на грудь Стива. Ему так больно. Так больно. Сердце разрывалось, нещадно болело и продолжало все также медленно биться. Он монстр, его сердце больше не билось так быстро, как у Харрингтона. Стив не на шутку перепугался, заметив, что из глаз лилась кровь. А Мансон не мог остановиться, зная, что это выглядело ужасно. В голове вертелась одна лишь мысль: «Монстр. Монстр. Монстр». Харрингтон схватил Эдди за лицо, проверяя, все ли хорошо, смотря на него так пристально и долго. Шумно выдохнул и начал вытирать своей толстовкой его намокшие глаза и щеки, совсем не беспокоясь, что она испачкалась кровью. — Снова приснился кошмар? — в глазах Стива — бесконечная нежность, от которой Мансону спирало дыхание и скруживало голову. — Тебя никто не обидит. Я буду рядом. Почему он такой добрый, нежный, заботливый и идеальный? Почему…? — Нет, дело в другом. — он залез на Стива сверху, полностью прижимая его к тонкому матрасу. — Дело в тебе. Ты многое теряешь из-за меня. Черт возьми… Ты мог быть счастлив, если бы не я! Как долго ты собираешься возиться со мной? Как долго ты собираешься делать вид, что я нормальный? Эдди обязан отпустить его. — Тебе не страшно? — Мансон определенно тот еще мудак, раз решил, что припугнуть Харрингтона — лучшая идея. После всего, что он ему сделал и продолжал делать. — Тебе стоит бояться меня. Мансон оскалился, показывая свои клыки, и придвинулся к его шее, обдавая дыханием продрогшую кожу. Сжимал плечи, вдавливая в матрас сильнее, и медленно надвигался, ждав, когда Стив испугается и оттолкнет его. Харрингтон продолжал смотреть все этим же нежным и ласковым взглядом. Весь он был слишком уютным, теплым и комфортным под блеклым оранжевым ночником, который он заботливо оставлял включенным на всю ночь. — Я не боюсь тебя, Эдди. Всегда он такой… Всегда такой правильный и хороший, до ужаса идеальный. — Ты такой дурак, Стиви, — горько усмехнулся Мансон, останавливаясь и утыкаясь носом около скуловой ложбинки, делая глубокий вдох. Эдди оставил легкий поцелуй под скулой, начав жадно покрывать каждый его дюйм кожи нежными и мягкими поцелуями. Он горел и сгорал изнутри. Сердце предательски екало при каждом мимолетном поцелуе. Он оставил бы на его коже лишь поцелуи, а не следы от собственных клыков. — Прости, — горько и сбивчиво прошептал Мансон, резко оторвавшись от его кожи и отодвигаясь назад. Стив молчал, и это молчание разъедало, оставляя лишь неприятную пустоту внутри. Конечно… Харрингтону не мог понравиться парень, тем более такой. Эдди поспешно заелозил, пытаясь спуститься с него и уйти куда-нибудь подальше, посидеть в одиночестве и подумать о своих глупых спонтанных действиях. — Куда собрался? — Стив резко схватил его за руки и утянул обратно к себе, отпуская и зарываясь пальцами в кудряшки. Эдди не успел даже пискнуть, как Харрингтон накрыл его губы своими, начав жадно целовать. Упираться и отталкивать было бы глупо, когда его целовал такой идеальный и горячий парень — тот, кто ему до безумия нравился. Мансон просто поддавался ему, тихо и сладко мыча в губы. Жался сильнее к его телу, давая себя осторожно перевернуть и вжать в матрас. Мансон умирал под ним, чувствуя его возбуждение и мягкие губы на своих. Все внутри взорвалось и искрами осело вниз, оставив лишь тугой узел внизу живота и желание чего-то большего. — Мне нужен лишь ты. — оторвавшись от исцелованных губ, томно прошептал Стив, залезая пальцами под его кофту. — Мне потребовалось время, чтобы понять это. Я никуда тебя не отпущу. Эдди подавился воздухом, когда услышал его слова. Черт возьми-черт возьми, это все взаимно? Это все не сон? Он сейчас мог лишь давиться стонами от каждого его прикосновения. Громко вздыхать и сладко стонать, совсем не беспокоясь, как это выглядело со стороны. Все горело, сжигая изнутри и испаряя из головы любую здравую мысль. Важен был лишь Харрингтон, который так нежно целовал его шею, оглаживая горячими ладонями его торс и грудь. Он медленно опустил руки вниз, занырнул ему под спортивки, залезая под боксеры и оглаживая напряженный и пульсирующий член. — Стив, боже, Стив, — неловко проговорил Мансон, когда осознал, что у него даже не было опыта, чтобы уметь хоть немного сдерживаться при ласках. Его определенно надолго не хватило бы. Он продолжал течь, все больше пачкая плавки липкой смазкой, лишь из-за горячих, жадных поцелуев и от осознания, чье тело прижимало к матрасу. Эдди снова застонал, только громко, надрывно, слишком пошло. Каждый его стон был с легкостью вырван с губ, лишь только плавными и мягкими движениями вдоль ствола. Дыхание Стива над его шеей, сводило с ума, заставляя все тело покрыться мурашками. Он даже подумать не мог, что это было бы так волшебно, так до одури хорошо и приятно. — Скажи мне, как я мог оставить такого хорошего мальчика? — Харрингтон легонько укусил за хрящик уха, а после зализал, обдавая горячим дыханием. Мансон даже в смелых фантазиях не мог представить, чтобы Стив такое ему сказал. Стив, черт дери, его Харрингтон. Он дразнил и наказывал его за сомнения, сладкими пытками, от которых Эдди медленно умирал и громко стонал. — Не знал, что ты любишь разбрасываться такими словечками, Стиви, — сбивчиво ответил Мансон, снова утонув в приятных ощущениях, которые пронизывали его от кончиков пальцев до макушки. Все это было слишком для Эдди, слишком охуенно для первого опыта с таким горячим и сексуальным парнем. Еще немного, и он просто с позором обкончается ему на руки. Что-что, но он никак не ожидал, что Стив окажется настолько смелым и после первого их поцелуя сразу залезет в штаны. Мансон прикрыл ладонью рот, чтобы во весь голос не застонать, потому что Харрингтон определенно знал, где стоило ласкать, и все это он делал слишком нежно, ласково и медленно. Перед глазами вспышками взрывались белые искры, а пальцы приятно покалывало от жара, который стремительно распространялся по всему телу. При такой тесной близости контраст температур их тел был заметен еще сильнее. Эдди для книжного или киношного фильма, оказался каким-то неправильным вампиром — горячий, с вечно с тридцать восемь градусов. И, как ни крути, было слишком странно, что каждое прикосновение Стива отдавало теплом, а не легкой прохладой. — Ты же у нас любитель таких слов, — с легкой усмешкой ответил Харрингтон. — Тебе это все нравится, я же прав? Ему охуеть как нравилось, настолько, что он готов был орать во все горло, как сильно обожал Стива Харрингтона. Как назло, Стив прижался к нему еще сильнее, мягко целуя после своих слов его шею и ключицы, из-за чего Мансон окончательно потерял голову, надрывно и приглушенно застонав. Он чувствовал слишком много, даже чересчур, а в голове не было ни одной мысли, лишь белый густой туман. Харрингтон делал плавные движения вдоль по стволу, обводил большим пальцем набухшую головку, размазывая смазку по всей длине, снова опускал и поднимал полусжатую ладонь до пошлого и громкого хлюпанья. — Хочешь, я стану твоим папочкой? — пошло прошептал Стив, обдавая его ухо горячим дыханием. В мозгу Эдди определенно что-то громко коротнуло, и он окончательно потерял связь с реальном миром. Мансон думал, что продержится чуть-чуть больше, но это оказалось не в его силах. Потому что Стив Харрингтон точно мог и умел лишь словами довести до феерически быстрой разрядки. Мансон, громко застонав, излился в его руки, окончательно перепачкав себя и его. Все, что с ним сейчас произошло, он мог описать лишь одним словом: «Блять».