Когда ты девушка его кошмаров

Уэнсдей думает, что нет ничего зазорного в том, чтобы прятаться в мужской спальне, ныряя в облако пыли и душного запаха, смешанного с дорогим мускатным одеколоном, под кровать. Она проникла сюда — в обитель парней, в их варварское логово, состоящее из беспорядка и хаоса — лишь с одной задачей, что под кожей билась неумным пульсом. Выяснить, почему ее пытались убить. Теоретически, конечно, она не претендует ни в коем разе на звание хорошего человека. Впрочем, «хороший», это про субъективность, про то, как другие смотрят на тебя и что пытаются там, внутри тебя, найти. Но, простите, каменная горгулья? Это же совершенно не изящно и противоречит законам всех запоминающихся смертей. Попытка убийства, конечно, засчитана, но Уэнсдей с натяжкой может поставит за нее «С-», и только потому, что это ее первое покушение. Да, топорное и пошлое без всякой тонкой психологической игры, пыток и изощренных способов оборвать ее мрачную жизнь. Но все-таки, вау, Уэнсдей, ты и неделю еще здесь не проучилась, а кто-то уже мечтает о твоей смерти. Это, вероятно, феерично. Правда, коллекционер трупов по всем законам ее мрачных шуток — здесь сама Аддамс. А по слухам, которые сквозняком гуляют по Невермору, как призраки, у нее там и не труп в шкафу, а целое кладбище. Что ж, это даже забавно. Правда, когда в роли отрицательной героини чьих-то буйных фантазий выступает она сама. Это льстит, это приятно до тени гордой улыбки на кровавых губах. Но, но… — Бьянка, ты что-то хотела? Уэнсдей чувствует зудом на коже и странным сверлом в желудке, что должна хотя бы сказать спасибо этому парню, что сейчас стоит в растянутой футболке и спортивных штанах, пахнет влажной моросью, загустившимися вечерними сумерками и потом. Горьковато, освежающе, точно зайдя в небольшое пространство спальни, поделенной на двоих, он принес с собой оторванный кусочек вечера с улицы. А еще разрушил все ее планы по тайному, спокойному проникновению без всяких дополнительных условий в лице долговязого и обаятельного Ксавьера Торпа и его популярной и стервозной бывшей пассии. И нет, она не станет его благодарить. Уэнсдей Аддамс уж точно справилась бы с каким-то куском камня, летящим на нее с оглушительным свистом под убаюкивающий аккомпанемент дождя. Хорошо, допустим, в потаенных уголках своей выжженной до тла души она готова признать, что немного ему благодарна. До раздражающего чувствует себя теперь странно обязанной. Поэтому случись у них мгновение откровенности — быть может кто-то бы решил вытащить из нее эту информацию ржавыми клешнями из глотки, достать слово за словом — она бы как-то неловко, непривычно бы просипела это глупое признание: Я и правда благодарна Торпу за свое спасение. Последнее, чтобы мне хотелось, так это то, чтобы в протоколе, фиксирующего место, время и причину моей смерти ко всем сухим фактам приписывалось: «была раздавлена насмерть горгульей». Я бы от такой позорной кончины не смогла бы смотреть в глаза другим покойникам. Я бы наверняка стала изгоем и загробного мира тоже, а в этом меня бы еще и насмех подняли. — Я бы хотела попробовать начать все заново с тобой. Уэнсдэй не собирается становиться свидетельницей ванильной мелодрамы. Будь ее воля, она бы прямо сейчас выбралась бы из своего укрытия, отряхнула бы полосатую кофту от снежинок пыли, стерла с лица любые эмоции и сухо бы произнесла: — Ксавьер, в пыли содержится пять миллионов микроорганизмов, бактериальные эндотоксины и вирусы. У тебя там под кроватью настоящее буйство вредоносных носителей. Но вместо этого дышит через раз и старается просто пропускать мимо ушей все реплики, вышедшие точно из женских бульварных романчиков. Потому что хорошие сыщики не должны выдавать своего присутствия даже в экстремальных ситуациях. Даже сейчас, когда, кажется, что из ушей у нее вот-вот польется розовый романтический пунш. А еще — совсем немного — потому, что у нее от этой бесцеремонной близости Бьянки к Торпу немного скребет под ребрами. Отвлекаться получается на другие мысли. На воспоминания, еще совсем свежие, как не затянувшаяся саднящая ранка на содранной коленке. На холодный узор дождя на бледных руках, на пасмурное небо, на то, как Торп заключает ее в свои объятия и валит с ног на сырой промокший асфальт. Тяжело дышит, пахнет чернилами и сдавливает ее собой, прижимая к земле. Прячет от угрозы, что через секунду разрывается осколками камня с оглушительным треском, точно от бомбы. Уэнсдей его ни о чем таком не просила, но лишь на короткое, дьявол, мгновение почти захлебнулась в его обеспокоенных темных глазах с проблесками зеленой хвои. Ксавьер прижимал ее к себе, его грудь тяжело вздымалась под пиджаком, а с волос ледяными каплями на ее щеки капала вода. А затем мир решил, что ему пора уйти в спячку. А может, что Уэнсдей сейчас в него не вписывается и отключил ей доступ к собственному телу и органам чувств, погрузив разум в плотный мрак. Когда же она очнулась в лазарете, пропахшим едким спиртом и йодом, Торп сидел рядом на кушетке и смотрел на нее так, точно за короткое время ее пребывания здесь Уэнсдей успела вынуть из его сердца что-то ценное и важное. И он молил ее этими большими, взволнованными глазами вернуть украденное назад. Вот только Аддамс ничего у него не забирала, ей вообще на его персону нон грата с загадочным флером романтизма творческих натур и статусом бывшего главной занозы в Неверморе плевать с высокой выжженной колокольни. С вавилонской башни, с грозовых небес. Ей все равно до чуть разомлевшего сердца и маленькой, спрятанной в полумраке подкроватной реальности улыбки, когда Бьянка лезет своими темными пальчиками к нему, когда ее изящные руки опускаются на широкие, чуть сутулые плечи, а голос мелодично и тягуче произносит: — Ты как будто помешался на Аддамс, Ксавьер. Но она явно не девушка мечты, скорее уж твоих ночных кошмаров. Бьянка грустно усмехается, Ксавьер отчего-то молчит, а Уэнсдей незаметно гордо чуть приподнимает подбородок, а в глазах ее — смоляных и безразличных — вспыхивает живой, яркий огонек, как комета, прорезавшая ночную мглу отчужденности. Да, давайте признаем, Уэнсдей Аддамс льстит, что ее назвали девушкой, вышедшей из чужих кошмаров. Это почетное звание, от которого на душе невесомо и легко. Но совсем немного, пожалуй, она рада и тому, что Бьянка говорит о кошмарах Торпа и произносит «твоих». Уэнсдей, конечно же, никому не принадлежит. У Аддамс сердце мертвое-мертвое-мертвое, но отчего-то в тот момент, когда адреналин в ушах выл голодным зверем, а она лежала под ним обезоруженная и тихая, сердце это вдруг решило ожить и заколотилось молоточком о ребра, предавая все ее убеждения о собственной физиологии. Видите ли, она шестнадцать лет считала себя чуть больше мертвой, чем живой. — Как думаешь, Вещь, я ему снюсь? Уэнсдей спрашивает тихо, ворочаясь в постели после этой странной, бессмысленной вылазки, после этого проникновения в мир Ксавьера Торпа, тогда как после того позорного происшествия с проклятой горгульей она бы предпочла поставить вокруг него предупреждающие об опасности знаки, а его самого обклеить липкой желтой лентой, чтобы подобных инцидентов не повторялось больше. Если уж ей суждено в другой день умереть самой позорной смертью, то она примет это как вполне выносимую пытку и вызов. Примет, отбросив всякую раздражающую теорию о том, что между жизнью и смертью вновь окажется заключена в плен бесцеремонных крепких рук и слишком живых, обеспокоенно мерцающих глаз в декорациях грозового неба на заднем плане. — Аддамс, ты как, в порядке? Но вместо этого, вопреки всем изгоняющим заклятьям, Уэнсдей почти всю следующую неделю снится Ксавьер Торп с обезоруживающей грустной улыбкой и глазами, вылизанными до краев радужки болью и неподдельным участием. Аддамс всю следующую неделю ходит мрачнее тучи, держится от него на расстоянии и думает с воинственным хладнокровием, тогда как сердце в груди взрывается дурацкими петардами: Если я не прихожу в твои самые жуткие кошмарные сны, то я найду способ туда добраться, Ксавьер, просто подожди. Потому что слишком сложно в процентном соотношении чувств просыпаться по утрам со сорванным с губ вздохом разочарования. Слишком неправильно реагировать на Бьянку, когда та за ланчем подсаживается к нему и улыбается заискивающе и мягко, по-собственнически опуская руку на его колено. Точно угловатое колено Ксавье Торпа было только и создано для ее длинных пальцев цвета горького шоколада. Но оно ведь не создано, да? Аддамс смотрит на Торпа, на то, как тот неловко мажет по мишеням, как его плечи напряжены, а лицо непривычно сосредоточенно. Уэнсдей, конечно же, за ним не следит, она просто возвращается с кружка пчеловодства, а он попадает украдкой на периферию ее радужки, чуть застывает в ней напряженной позой, вылитый из жидкого металла. Пальцы соскальзывают с натянутой тетивы, Ксавьер с раздражением выпускает лук из рук и хмурится, устремляя взгляд на безмятежную мягкую синеву небес. Вот он кажется закипал в прошлую минуту от негодования и горечи, а сейчас его глаза становятся единым с небом, а на лице просвечивает мягкая, задумчивая улыбка. Уэнсдей вскидывает недоуменно темную тонкую бровь. И тоже почему-то невольно поднимает голову вверх и на какое-то мгновение теряется незаметно в тихом небесном пространстве. — Торп, тебе снятся кошмары по ночам? — А что такое, Аддамс, ты бы хотела дать мне консультацию в столь щекотливой теме? «Щекотливой» подходит идеально, у Уэнсдэй на коже рассыпаются мурашки, а ребра и правда точно изнутри щекочут чьи-то пальцы, когда она, девушка привыкшая не замечать вокруг себя никакие живые раздражители, вдруг останавливается в коридоре возле Торпа и задает этот нелепый, неудобный вопрос. А затем — о спасите ее кто-нибудь от себя же ради всех пентаграмм и темного искусства — задает следующий, сокращая между ними расстояние: — Ксавьер, скажи, есть ли вещи которые тебя пугают? Уэнсдей бы их записала, а потом бы проникла в разум Торпа через технику осознанного сновидения с багажом всех его фобий. Потому что, какого дьявола, у нее из-за него бессонница и постоянная мигрень? — Ну, даже не знаю, — Он смотрит на нее сверху вниз с легкой кривоватой усмешкой, с теплом и насмешливой заинтересованностью, прошивающей ее тело насквозь, точно живое электричество. — в данный момент меня пугаешь ты. Уэнсдей и не замечает, как потерявшись в его словах и настороженном взгляде, проникающем куда-то под кожу, теряет над собой контроль. Демонстрирует озадаченному Торпу слишком довольную, гордую улыбку. Но, кажется, слышит как тот задушевно и резко втягивает носом сырой, загустевший воздух коридора, вылепленного из каменных гулких сводов. — Ты чего такая довольная? — Я просто хочу искренне верить в то, Ксавьер, что тебе сегодня приснится страшный сон. Потому что ей совсем немного хочется быть ею. Быть девушкой из его кошмаров.