Когда ты девушка его кошмаров

Надо признать, что Ксавьера Торпа — росчерк бледных губ, застывший в вечной вопросительной полуулыбке, уставший сосредоточенный взгляд с проблесками искорок тепла и тела — высокого, натянутого на кости и его меланхолию — было не так просто сломить. Ксавьер вышел из потустороннего жуткого мира чудовищ и монстров, прятал в старом просевшем амбаре какой-то секрет (Уэнсдей вычислит какой, ни одна тайна в ее смену не останется не раскрытой) и скорее вечно был равнодушно отстраненным, чем живым и ярким. Как грифельный набросок, прорастающий четкими, цепляющими взгляд деталями. Пиджаком формы, растрепанными русыми волосами, путающимися у висков (о, забери их в хвостик ради всех пыточных камер, Ксавьер, иначе Уэнсдей сделает это сама, но тогда проиграет), чернилами, разлитыми неаккуратной рукой под его глазами. — Что такое, Аддамс, у меня что-то на лице? Торп ухмыляется чуть кривовато, своим фирменно-мальчишеским — я знал, что ты не устоишь от моего очарования, Уэнсдей — а Аддамс хочется прибить его самым тяжелым фолиантом, который только удастся разыскать в тайнике общества Беладонны. Желательно, с летальным посмертным исходом для этого выскочки. — Как тебе сегодня спалось? — Уэнсдей спрашивает с маниакальной безучастностью, не поворачивает к нему и на миллиметр головы; ей и не нужно, у нее снайперское, выверенное боковое зрение, не промахнется. В оранжерее сегодня сыро и свежо, точно они окунулись в предрассветное утро, оставляющее на коже тонкую изморозь и капельки влаги. Миссис Торнхилл объясняет новую тему, а Аддамс снова по зловещей закономерности занимает пустующий стул рядом с Ксавьером Торпом. Не то чтобы ее такой расклад хоть немного неудовлетворял, конечно же. — Просто прекрасно, — Ксавьер отчего-то довольно щурит глаза, потягивается, вытягивая вверх длинные ломкие руки с тихим хрустом, качает головой, словно мышцы в шее налились свинцом, а затем поворачивает к ней голову и с улыбкой победителя произносит: — Сначала мне снилось, как меня в лесу на куски разрывает монстр, а затем я проснулся в окружении копошащихся по мне пауков. Уэнсдей с замиранием сердца втягивает носом сладковато-тошнотворный запах из смеси дикий ядовитых цветов и запаха корицы, смешанной с подвальной сыростью — Торпа. Ее и без того идеальная осанка становится нечеловеческой, как у рыцаря в тяжелых доспехах на витринах музеев. «Ты испугался, Ксавьер? Скажи, что тебе хотя бы на мгновение было страшно до потери пульса и выдранных из головы волос» — Уэнсдей выбивает свои мысли остро заточенным карандашом, пока делает конспект в тетрадке острым, каллиграфическим почерком без одной помарки. Но когда Торп наклоняется к ней, выедая своим теплым мятным дыханием расстояние между ними, острый, смертоносный грифель в ее руках ломается, рассыпается на белоснежные страницы. А Ксавьер припечатывает ее, прибивает гвоздями к стене из: — Это ведь твоих рук дело, Аддамс, да? — Уэнсдей отчетливо слышит в его приглушенном, спокойном голосе неприкрытое довольство и беззастенчивую улыбку, от его голоса у Уэнсдей скручивает внутренности в узел, а во рту становится сухо, точно она посреди раскаленной пустыни, солнце которой лазерами сверлит кожу до костей. — Сначала муляж окровавленного трупа, потом жуткие завывания из-за стены, а теперь вот пауки. Уэнсдей не понимает, чему Торп так радуется. У него от нее должна жуть идти, расползаясь холодом по телу, хватая за ребра, а ему хоть бы хны. Неужели все ее старания пустой звук, холостой выстрел? Неужели сердце Торпа — чернила и бесконечные дожди — ни разу не пропустило удар при виде ее подарочков? Какой тяжелый, запущенный, однако, случай. Аддамс, как минимум озадачена. Как максимум в тихом закипающем раздражении. Как котелок для ведьминского отвара. Ещё немного и начнет дымиться, передержишь на огне — разлетится ядовитой субстанцией, прожжет собой все вокруг, ничего не оставив. Уэнсдей не привыкла пассовать перед трудностями, Уэнсдей — черный заостренный клинок, который с легкостью пронзит любую плоть. Уэнсдей… Молчит. Слова в ней шипят, точно кислота, но не срываются с языка. Дыхание рванное и тихое. Ксавьер по всей видимости расценивает ее молчание — как приглашение раскрывать свой бесстыдный рот дальше. Единственное, куда бы Уэнсдей хотела бы его сейчас пригласить — так это на его собственную казнь. — Знаешь, я хочу сказать тебе спасибо, столько вдохновения по утрам. Неужели (о, Уэнсдей себе в этом не признается вслух никогда) ее образ не застрял в его голове, не отпечатался выженным клеймом на подкорке мозга также, как его ей? Что ж, пусть этот раунд за ним. Пусть от его присутствия черное сердце Аддамс выбирается из своего гроба, раскрывает его крышку такое самоубийственно-радостное, готовое впустить Торпа к себе вовнутрь — чтобы они вместе там в гробу задыхались от недостатка кислорода, жадно выкрадывая его друг у друга. Ничего, Уэнсдей только начинает разогреваться. Пусть этот забег по мелким фобиям проигрышный, ведь Ксавьер, как оказалось, вовсе не такой бесхребетный и нежный (о, Сатана, Аддамс, ты и правда упомянула этот эпитет, как жить с этим теперь дальше), как она полагала изначально. Придеться внести в план некоторые коррективы, только и всего. В этой битве выживет только один, Торп. — Аддамс, я понимаю, что тебе трудно признаваться в чем-то, но… Ксавьер не договаривает, Уэнсдей все-таки делает это — поворачивает голову, как монстр-убийца, захватывая его синь в радужках своей бескомпромиссной, прошивающей до нутра тьмой. Обезоруживающим, гипнотическим мраком. — Послушай, Ксавьер, не льсти себе, мальчики твоего возраста часто предаются фантазиям и выставляют все только в им выгодном свете. — Голос Уэнсдей — тихое затишье перед бурей; она всегда затишье, в то время как буря происходит внутри нее регулярно, сметая все на своем пути. — Я не испытываю к тебе никаких чувств, запомни. Просто так уж вышло, что ты был удостоен чести стать моим объектом для экспериментов. Я хочу изучить твой посттравматический синдром после произошедшего с тобой в детстве, хочу понять, какой темный отпечаток оставил на твоей психике тот случай и не являешься ли ты… — Не являюсь кем, Аддамс? Чудовищем, которое по ночам потрошит людей? Уэнсдей запинается о его горькую усмешку и потухший, темный помутневший взгляд. Ксавьер становится серьезным и далеким, заламывает тонкие длинные пальцы с хрустом и больше не улыбается. Так для них обоих будет лучше, оба останутся в живых. Правда Уэнсдей лишь на половину. Впрочем, она и до его вторжения в ее личное пространства мыслей считала себя живым трупом. — Именно так, я слежу за тобой, Ксавьер. «Не воображай для себя ничего лишнего, Ксавьер. Мое желание напугать тебя основано на мести, ведь ты первый сбил мое сердце с привычной траектории пульса. Ты заставляешь меня и сейчас испытывать странные чувства, которые не выходит из себя изгнать. Это месть, Торп, только и всего.» — Уэнсдей не произносит ничего из того, что заполняет ее мысли, как мешок с углями от Крампуса. — Как много чести для меня одного от самой Уэнсдей, вот уж спасибо. Ксавьер отодвигается на край парты, накидывает на голову капюшон и, перестав записывать лекцию, угрюмо принимается сверлить белоснежный лист раскрытого блокнота, задумчиво вертя в пальцах карандаш. Как странно, Уэнсдей собиралась отпугнуть его своими розыгрышами, своими нетривиальными подношениями его юной психике, но точно не так. Уэнсдей хотела увидеть это: сорванное сбившееся дыхание, как грудь Ксавьера сполошенно вздымается и опускается, как его чернильные зрачки расширяются до чернильных, затягивающих в себя бездн. Запечатлеть это все на периферии своей радужки, чтобы наконец-то с удовлетворением заключить, что это она виновница его нестабильных эмоций, его громко колотящегося в груди сердца. Она, Аддамс, а не Бьянка, что прожигает в Торпе на уроках дыру и шлет ему милые записочки. Но, кажется, все выходит из-под четко выверенного ею контроля. Кажется, порядок на ее глазах превращается в необузданный хаос из: Скажи, Ксавьер, как добраться до твоего сердца? Как заставить его биться, как сумасшедшее?