Раненые птицы

За окном беспокойным волком выл и стенал ветер, срывая и без того редкие, засохшие листья с крючковатых грубых ветвей. Луна смотрела на одинокий дом, стоявший среди редких, сгорбившихся под натиском безжалостной бури деревьев в обильно поросшей ковылём и красным клевером степи. Тучи вновь скрыли от её бледного лика мир, и в это мгновение на них обрушилась кромешная тьма. Только редкие оранжевые блики метались по углам и потолку, придавая их жилищу вид сказочной пещеры с россыпью светящихся рубинов и агатов. Время от времени Микасе удавалось задремать. Она смыкала глаза и тут же проваливалась в зыбучие пески ледяных кошмаров. Лихорадочно мечась, она не понимала, что происходит, кто она и где, но это проходило, паника сменялась изнеможением, и в итоге она вновь проваливалась в тягучее забытие. В самый тёмный час, который всегда бывает перед рассветом, она вновь разомкнула веки, принялась вглядываться в черноту. Ей стало лучше, хоть глаза и продолжали гореть, а мысли путаться. За облегчением пришла новая мука — стало трудно дышать. Она откинула одеяло и села на кровати. Тёплая, немного шершавая ладонь скользнула с её плеча и упала на колени. Виски будто сдавили силками, и Микаса сжала край матраса, жмурясь от хлынувшего покатой волной больно режущего голову импульса. Кончиками пальцев ног она касалась ледяного пола. Это уняло бешено пульсирующую кровь. Только теперь она почувствовала, осознала, что он всё ещё обнимает её... даже во сне. Леви мягко сжал пальцы на её бедре, будто боясь, что она бросит его, уйдёт навсегда. Его страхи были беспочвенны и пусты. Она взяла его ладонь в свои, подняла, поднесла к губам поцеловала, приложила к щеке. Вновь нахлынувшее удушье заставило её отпустить его и подняться. Она покачнулась, неуверенно ступая на дрожащих от слабости ногах, прошла пару шагов, схватилась за стул. Села, упёрлась локтями о крышку стола и обхватила голову руками. Её овеял робкий ветерок, сочащийся из щелей болеющего дома. Пот высох, дорожки слёз на раскрасневшихся щеках тоже. Она глубоко вдохнула, выдохнула и вновь шумно вдохнула. Сердце начало сбавлять бешеный темп. Сквозняк остудил её разгорячённую кожу и умалил кипящую кровь. — Микаса, — позвал Леви, тщетно вглядываясь в серую ночную тьму, что смешивала для него всё в одно сплошное полотно. Ответа не последовало. Он повторил. — Да, я... — она обернулась на его голос. — Я здесь. — Хорошо. Вернись ко мне, — он сказал это так ласково, что слёзы вновь застили ей глаза. — Мне жарко, Леви... Очень жарко, — сказала она с надрывом. — Я не могу дышать. Не могу, не могу... — Тогда я приду к тебе. Кровать скрипнула, Микаса вскочила, ноги едва не подкосились, но она чудом устояла. На коже её ониксом горели брызги пламени, сочившиеся из щелей между железной дверцей печки и основной кладкой. Но Леви этого не видел. Он вообще ничего не видел в темноте, даже редкого всполоха огненных пятен. Здоровый глаз не хотел фокусироваться, не хотел видеть. — Не надо, — прошептала она и тут же оказалась рядом, обняла, уткнулась в шею. — Тебе нельзя ходить. Она беспокоилась о нём, переживала. Микаса сама не поняла, что в это мгновение сделала ради него то, на что в таком состоянии просто не была способна. Ради него. Только ради него... — Я не оставлю тебя одну, — шепнул он, нежно приглаживая её волосы. Леви не видел Микасу, но от этого лишь сильнее обострились чувства. Он положил руку на её спину, обнял. Она была приятная: мягкая, прохладная, живая. Частое дыхание быстро успокоилось, слёзы тоже перестали. Он почувствовал: она улыбается. Но как-то не так... слишком сломленно, слишком... больно. — Знаешь... — Мм? — Я... я думала, что ты не будешь мешать моему одиночеству, — она умолкла, судорожно сжимая его плечо. Он ждал. Слушал неровное дыхание и вдумывался в слова. Она продолжила. — Когда я приняла решение уехать, убежать от проблем, которые обрушились на весь мир, быть эгоисткой, жить в своём маленьком сером мирке отдельно от других, не думать ни о ком другом, кроме Эрена, приходить на могилу, туда... к большому дереву из моего детства, к этому проклятому дубу, с которого всё началось! Микаса начала задыхаться, голос её срывался, она перевела дух. — Но какой в этом смысл? Какой?.. Там ведь... там никого нет! Это просто могила, дурацкая земляная насыпь и памятная холодная плита. Но он не там... он всё равно не там... Пауза и горячий, лихорадочный шепот. — Я хотела выпить чашу собственного одиночества до дна... упиться им так, чтобы наверняка захлебнуться. Я думала... думала... что ты позволишь мне быть одной. Думала, что смогу захлебнуться... Леви гладил её по спине, прислушивался, смотрел в темноту и видел её лицо, что бережными мазками рисовала память. Наступила тишина, даже в печке не трещало. Огонь погас. Холодало. Всё тепло выветривал жестокий ветер. Леви покрылся мурашками, стоило ледяной ладони призрака бури коснуться его, но... может, причина была в другом? — И я помешал тебе? — Да, да, ты помешал мне! — сказала она, прижимаясь к нему ещё сильнее. — Теперь... теперь же я думаю, нет... Я убеждена, что только ты способен помешать моему одиночеству! Только ради тебя я хотела бы... бороться. Бороться с безумием и с этой чёртовой жизнью. Бороться, бороться, бороться... Она заплакала, беззвучно, горько. — Леви, я ещё никогда так не ошибалась... Он не прерывал наступившего безмолвия, на мгновение подумал, что это — всего лишь сон, что болен он, а не она. Что всё это — лишь лихорадка, бред... Но она не прекращала. — А может быть, я обманывала себя? Обманывала, потому что не хотела быть одна? Одна с мёртвыми в моей голове? Я просто не хотела, не хотела, не хотела... Боже, а если я просто использовала тебя? Нет... нет... Прости меня, прости меня, прости меня... Я не знаю, я ничего не знаю! Прошу, прости, прости... Она ещё долго, надрывно просила прощения, а он не отвечал, просто не мог: горло сдавило будто колючей тугой проволокой, сжало, вывернуло наизнанку, сковало. Леви ничего не мог, даже пошевелиться был не в силах. Микаса вымоталась и лишилась чувств, наконец забылась глубоким — на этот раз — спокойным сном, в его объятьях. Наступал рассвет, медленно крался по комнате, раскрашивая серое в цветное. Новый день. Мир жил, и она тоже жила вместе с ним. А Леви всё продолжал неподвижно обнимать Микасу. Он всматривался в начинающую приобретать едва уловимые линии комнату и чувствовал, как подбородок щекочут слёзы. Обессиленная и измождённая, Микаса спала целый день, лишь изредка и слабо размыкая глаза, чтобы попить тёплого слабого чая, который Леви осторожно вливал ей в рот, приподнимая голову. Как только он отпускал её, она тут же проваливалась в сон. Он проверял температуру, опуская ладонь на взмокший лоб. Она выздоравливала. Леви был готов расцеловать её разрумянившееся от жары лицо — он позаботился, чтобы огонь ураганом полыхал в печи, — настолько было велико его облегчение. Но он не сделал этого, не смел прикоснуться, дотронуться, потревожить. Пусть она отдохнёт. Опасности больше нет. Леви всё ещё довольно неловко и тяжело передвигался на костылях, бывало даже пробовал прыгать на одной — здоровой — ноге, но из этого ничего путного не выходило, становилось только хуже. Леви чувствовал, что слабеет, и это вызывало в нём бурю бессмысленной и глупой ярости. Нужно было что-то менять. Нужно было жить дальше. Жить дальше ради неё. Только ради неё... Он сидел за столом, обтачивал деталь, время от времени поглядывая на умиротворённое лицо. — Леви... — раздалось слабо, глухо, неясно, словно через толстую пелену густых туманов. Он вскинул голову, к губам её вернулся прежний багрянец, она улыбалась, не размыкая век. Микаса спала. Говорила во сне. Говорила о нём. Леви так и провёл ночь за столом среди опилок и пыли. На коленях его, свернувшись калачиком, мурчала Солнце. Чай, что он навёл себе ещё утром, остался нетронутым, остыл, растрескавшись мутной плёнкой поверхности. Он не хотел спать, не хотел видеть снов. Он не хотел видеть ничего. Ничего, кроме неё. Но всё же под утро задремал. Ночь сменилась днём. Микаса поднялась на локтях, лицо обдало прохладой осеннего промозглого воздуха, а ноздри щекотал приятный запах наваристого супа. Она вдохнула полной грудью, и ей стало легче. Но расслабляться было рано. — Леви! — она нашла его взглядом. Леви вышел из задумчивости, поднял голову от сцепленных в замок рук. — Что случилось? — Ничего, но... — она вглядывалась в него всё внимательней. — Почему ты не в постели? Леви, тебе нельзя вставать и ходить, когда вздуматься, это нарушение предписаний врача и... — Потому что сейчас ты у нас больная, — он улыбнулся краешками губ. Микаса поднялась, села на кровати, одеяло скользнуло с её груди, открывая наготу. — Что? — переспросила она и прикрылась: в комнате было прохладно, хоть печка трещала огнём. — Успокойся и дай мне позаботиться о тебе. — Но... Леви перебил её: — Прошу, Микаса, дай мне позаботиться о тебе. Он говорил это чётко с расстановкой и какой-то странной надеждой во взгляде. Она не стала сопротивляться, даже улыбнулась. — Дышать легче. — Я проветрил, хотя, наверное, это было лишним, ведь мы живём буквально в решете, — он усмехнулся. — Хорошо, — она кивнула. Микаса следила почти с замиранием сердца, как он со стула перебрался в кресло, взял тарелку с супом, поставил на полотенце на коленях и как можно плавнее подъехал к изголовью. — Почти не пролил, — сказала Микаса, наблюдая, как пятнами темнеет полотенце. Она была недовольна его самостоятельными разъездами. В груди её всё ещё щемило от страха, что он упадёт, не сможет перебраться в кресло без её помощи. — Считаю это успехом, — криво усмехнулся Леви. — И правда. Он поставил тарелку на стул, Микаса потянулась к ней, но Леви тут же легонько шлёпнул её по рукам. — Эй, — возмутилась она, хмурясь так привычно, что Леви не сдержал улыбки. — Подожди, — он вспомнил, что забыл ложку, развернулся, вышло это лучше, чем во все прошлые разы, даже ничего не сбил. Вернулся. — Вот. — Нет уж, корми меня сам, раз ты теперь тут командир. — С ложечки, как маленькую? — Именно. Иначе я не буду есть и умру от голода. Вот так. — Какие угрозы... Микаса наигранно надула губы и насупила брови, но после безмолвной борьбы в гляделки сдалась и рассмеялась. Укуталась получше. Сдула с глаз непослушную прядку волос и смягчилась в лице. — Ну, так что? Я буду сегодня есть? Леви взял ложку уцелевшими пальцами правой руки. — Знаешь, даже этими остатками пользоваться легче, чем левой рукой. — Значит, переучиваться не будешь? — вскинула брови Микаса, наклоняясь к тарелке. — Думаю, нет. У меня всё равно ничего не получается. Да и старый я уже для этого дерьма. — Ага, дедушка-а-а-а, — протянула она весело и проглотила ложку супа. — Сколько тебе? Сорок? Столько вообще живут? Леви только усмехнулся. — Как самочувствие? Микаса изменилась в лице, потупилась и ответила: — Лучше, — прозвучало печально и виновато, — прости, ведь это я должна заботиться о тебе. Леви улыбнулся. Как странно видеть его улыбку. Как тепло. — Сегодня я впервые чувствую себя... хорошо, — он не сказал «нужным», но Микаса поняла. — Значит, теперь ты всегда будешь кормить меня с ложечки, да? Ну же, ещё одну! — Нет, ты и так от рук отбилась. Нет-нет. Тебе лучше, разве не так? — Нет, совсем нет. Давай, давай ещё разок. Ну, разочек! — И не уговаривай. И глазки мне не строй, я выше этого. Что здесь смешного? Микаса! Вот же несносное отродье, ладно, но это последняя... — Как же! Когда с едой было покончено, в доме вновь стало душно от жара печки, но на сей раз это не мешало дышать свободно и легко. Микаса раскрылась, села на кровати и начала одеваться. Леви поспешно отвернулся. — А где Солнце? — спросила она, натягивая рубашку. — Там же, где и вчера. Спит твоё Солнце, наверное, поэтому на улице снова дождь. — Наше. — Что? — Наше Солнце, — Микаса встала и прошла к окну, мимоходом скользнув по его плечу рукой. — Да... наше, — шепнул Леви как бы сам себе. — Микаса, иди сюда. Она обернулась, подошла. — Что такое? — Мне не дотянуться. Микаса опёрлась руками о колени и наклонилась, почти коснувшись лбом чужого лба. Леви даже пришлось немного отъехать назад. А Микаса была рада непонятно чему, смотрела на него в упор и светилась глупым счастьем. — Вроде, меньше, — он коснулся её лба тыльной стороной ладони. — Что меньше? — Температура. Жаль, у нас нет градусника. — Совсем не жаль, — сказала она. Леви непонимающе посмотрел на неё. — Ну, если бы он у нас был, то ты бы не проверял её вручную. Микаса поймала его руку и вернула себе на лоб. Леви не стал сопротивляться, только задумчиво смотрел в её блестящие серые глаза, почти чёрные в тени пасмурного дня, словно море во время шторма. Он поводил большим пальцем по её лбу, скользнул по овалу лица, почувствовал неровность шрама на щеке и остановился. — Я тебе нравлюсь? Ну, скажи, скажи: я красивая? Микаса, такая непривычная, сейчас, и правда, напоминала ребёнка, словно и не было тех мучительных лет, словно они всегда жили здесь, мирно и почти беззаботно. Топили печь, заваривали чай, гуляли по полю и утоптанной лошадьми дороге... Словно титаны, кровь, порох и блеск лезвий — всего лишь горячечный кошмар. Да, верно. Просто всё это время они были больны. Безнадёжно больны, ранены, сломлены. — Леви? Оклик вернул его на землю. Леви заморгал, отдёрнул руку и сжал переносицу: — Да-да, всё... хорошо. Микаса больше не улыбалась, она искала его внимания потерянным взглядом, пыталась заглянуть в глаза, но когда смогла, то, казалось, была намерена заглянуть куда-то глубже... — Ты неважно выглядишь, — сказав это, она поджала губы, опустилась на колени и взяла его ладони в свои. — Правда? Она кивнула. — Ты спал сегодня? Леви потёр глаза ребром ладони. — Нет, я... — Это из-за меня? — в глазах отразился испуг. — Нет, нет, совсем нет, — Леви сжал её руки в ответ. — Когда я задремал, мне причудилось что... что я... там. Снова там... и снова, и снова, и снова всё повторялось. Все умирали, умирали и умирали. Микаса привстала и обняла его, обхватив широкую талию, прижалась к груди, почувствовала, как бьётся сердце и зажмурилась. От него пахло дымом и мятой, а ещё —смолой. И ей снова было тепло, снова было не страшно. Леви прижал губы к её волосам, закрыл глаза и прошептал, даже сам не зная зачем, просто не смог промолчать: — Я до сих пор чувствую запах крови. Микаса молчала. — Я будто был там, снова... Будто очнулся в лесу, том самом, где... — Леви, — Микаса отстранилась, вырвала его из прошлого. — Всё позади. Этого больше нет, и больше никогда не повторится, слышишь? — Да, — он склонил голову и закрыл рот дрожащей ладонью. Микаса обняла его сильнее прежнего, прижалась щекой к волосам и поглаживала по спине. — Теперь существуем только мы. Больше никого и ничего нет. Больше никогда ничего не повторится. Это всё была болезнь, сон, бред. Теперь не будет больно. Больше не будет больно. Всё закончилось. Только мы, Леви... только... мы... Настало время выздороветь. Микаса отправила лук в сковородку, масло весело зашкворчало и застреляло. Вкусный запах жареного разошёлся по дому тягучим густым облаком. На другой стороне чугунной печной плиты кипела вода, варились капуста и свёкла с парой мелко нерезаных картошин. Теперь настал черёд морковки — Микаса принялась натирать её на тёрке. Брызги летели во все стороны засевая стол, цепляясь за фартук и даже норовя попасть в глаз. — Жаль, что у нас нет помидоров, — сказала она с досадой, ополаскивая руки от оранжевых морковных полосок. — Думаю, это не проблема, — просто отозвался Леви. — Ещё какая проблема. Мама всегда готовила с помидорами. Так её научил папа. Она мне рассказывала... Иногда и папа готовил, но в основном что-то другое. Ох, я безумно любила, когда готовил папа! Помню, было так вкусно... Возможно, мне просто так казалось, потому что он готовил редко, а может, и потому, что готовил то, что мама не одобряла, но было чертовски вкусным, — Микаса улыбнулась, — но факт остаётся фактом — это блюдо всегда готовилось с помидорами. — Даже зимой? — удивился Леви. — Зимой с солёными помидорами, — важно заметила Микаса. — Откуда у собирателей, живущих в лесной глуши, столько соли? — Папа был охотником, охотился не только на диких уток, но ещё изобрёл ловушки для всяких маленьких зверьков, чтобы не повреждать шкурку. А шкурки уже обменивал на соль, пряжу, ткань, деньги... по случаю. Поэтому и было. А ещё иногда он привозил мне из города изюм, когда ездил на рынок. Помню однажды съела его целую миску, а потом пряталась от мамы, боялась увидеть её расстроенной: всё-таки взяла без спроса. Знаешь, как бывает: думала, остановлюсь на парочке, а в итоге... — она усмехнулась. — Впрочем, мама меня не ругала: она была очень доброй. Не только ко мне... ко всем вокруг. Наверное, ко всем в мире. Микаса подняла голову, взглянула куда-то в потолок, словно в небо, и слабая печальная улыбка появилась на её губах. Выйдя из мыслей, она опустила голову, подошла к сковородке и помешала зажарку. Морковка стала мягче и поджарилась по краям, впитала масло — пришлось добавить ещё. — Я хотела бы быть такой же доброй, — сказала Микаса задумчиво. — Но мне нет дела до других, сколько бы не пыталась себя к этому понуждать. Мне не нужны чужаки. Понимаешь, я просто ничего не чувствую. Совсем ничего. Во мне пусто и холодно. Леви не ответил, взглянул на Солнце, что кусала смятый бантиком листок, который он ей кинул прежде. Кошечка осмелела, окрепла и уже даже иногда бегала по комнате, хоть это и заканчивалось неизбежным падением. Несмотря на неудачи, она каждый раз поднималась и продолжала пытаться жить. Странное зрелище. Это ни могло не вдохновлять. — А твоя мама, Леви, какой она была? — спросила Микаса, выкладывая зажарку в бурлящую и исходящую паром кастрюлю. — Такой же, как и твоя, наверное. Я мало что помню, но уверен — она была нежной и красивой. Хотя, как это ни абсурдно, если ты попросишь её описать, я не сумею, — он горько усмехнулся. Вдохнул приятные запахи готовки и удивился, как от простого аромата дом может стать уютнее, роднее, наполниться густым паром, словно взбитым пуховым одеялом, в котором тонешь. — Летом я обязательно посажу помидоры, и ты попробуешь настоящую еду, а не эту подделку, — бросила она пренебрежительный взгляд на кастрюлю. — Хорошо, я буду ждать, — Леви улыбнулся ей, хоть ни один мускул на лице его не дрогнул. Он улыбнулся одними глазами, и улыбка эта была самой широкой и светлой, какую Микасе доводилось видеть в своей жизни. После обеда Микаса принялась распускать свитер. Она устроилась у печки на потёртом ковре, постелив одну из найденных перин. За извивающимися нитями охотилась Солнце, то и дело дёргая и кусая их. Микаса смеялась, гладила кошечку между ушками указательным пальцем и продолжала нехитрое занятие. Леви никогда бы не подумал, что когда-нибудь захочет рисовать, но сейчас он больше всего на свете желал запечатлеть её черты, сделать оттиск этого момента и спрятать, закрыть, сберечь подальше от тления, гниения и боли. Укрыть в сердце, в самом укромном уголке своей души. Он хотел смотреть на её ласковое лицо, слышать звонкий смех, чувствовать переполняющее, выплёскивающееся за края счастье. А это не сможет передать ни одна картина, даже фотокарточка с материка. Но такое мгновение может поселиться в памяти и жить там, время от времени согревая его изнутри. Но как солнечный день могут затянуть непроглядные грозовые тучи, так и светлый момент омрачает напоминание о неизбежном. Содрогнулся цветущий луг под тревожным, звучным громовым раскатом, взметнулись испуганные птицы, раскололся мир. Приступ кашля, который он не смог подавить, — лишь успел зажать рот ладонью и опустить голову под натиском разрывающей внутренности рези и сдавливающей грудную клетку боли. Такой сильный, хриплый и страшный, что Леви невольно удивился, как эти звуки могут исходить у него изнутри. Хрупкий хрусталь момента разбился, иллюзия затишья, спокойствия и надежды затрещала, разошлась по швам, открыла действительность: никогда... никогда ничего не будет хорошо. Но он так просто не сдастся. Только не сейчас, когда ему наконец-то есть ради кого бороться. Нет, не сейчас! — Леви, что с тобой? Что случилось? Тебе больно? — обеспокоенно, тревожно, настороженно. Он отвернулся, стоило ей приблизиться, опустил голову ниже и наспех вытер губы рукавом, сжал кулак, чтобы она ничего не заметила. Нет, Микаса, нет, не замечай, не нужно... Леви выдохнул с облегчением, когда она отвлеклась, чтобы принести ему попить. Когда вернулась, он начисто вытер руку о платок и спрятал его в карман штанов. Выпил едва тёплый чай и ещё раз вытер рот. Она смотрела на него так, словно в любой момент была готова разрыдаться: в её глазах читался страх, а в линии едва приоткрытых губ — отчаяние. Она, может быть, и не знала всего, но чувствовала. Микаса всё чувствовала. Он никогда не видел её настолько подавленной, сломанной, убитой. «Боже, помоги нам. Дай мне ещё год, всего лишь один год, большего я не прошу...» — Всё хорошо. Просто в горле пересохло. Микаса, я в порядке, правда. Дверь скрипнула, Микаса вернулась с рынка раньше обычного. — Смотри! — Что такое? — поинтересовался Леви, прилаживая деталь к внутренней стенке комода. — Письмо от Армина. — Что пишет? — Странное... Пишет, всякую небылицу про реформы и тому подобную дребедень. Ничего не смыслю в заумных терминах, а он, похоже, по-другому писать разучился, — хохотнула Микаса, усаживаясь за стол. — Но самое главное, что он счастлив. Видимо, проживёт хотя бы ещё один год. Она встала и передала письмо Леви, а сама закрыла задвижку печки: сегодня, на удивление, тёплый день — можно не тратить дрова хотя бы пару часов. — Хм, и где он пишет о своём счастье? — вздернул бровь Леви. — Ни единого слова про это. — Просто я умею читать между строк, — улыбнулась Микаса и, положив руки ему на плечи, чмокнула в висок. — Полезное умение, — хмыкнул Леви и ещё раз прошёлся по мелким, немного прыгающим буквам. — Кажется, он справляется. По крайней мере, энтузиазма и идей хоть отбавляй. Хороший он парнишка, — выдохнул Леви. — Ты внимательно прочитал? В конце он обращается к тебе. Напишешь ему ответ? Леви аккуратно свернул листок вчетверо. — Напишу, но сомневаюсь, что смогу оказаться полезным в таких вопросах. Да и вообще, могу поспорить, что он написал это из вежливости. Знаешь, чтобы я не чувствовал себя таким уж бесполезным. Микаса фыркнула и скривила губы. — Неправда, Армину действительно нужен твой совет. Не вредничай. — Ладно, — добро усмехнулся он, — а что это за инспектор, который должен сюда приехать? Микаса только пожала плечами. После обеда она уговаривала Леви прогуляться, сошлись на компромиссе — покататься по двору и посидеть на веранде. День стоял замечательный: пели редкие птицы, пригревало солнышко, чистое небо завораживало лазурью и глубокой синевой. Последние радости тепла перед затяжными морозами зимы. Даже лёгкий ветерок был ласков, а в саду ещё можно было увидеть зелёные островки. Микаса подготовила лавочку на веранде: протёрла, смахнула паутину, вытряхнула старое одеяло и застелила сиденья. Они ездили по двору, потом Микаса собирала листья смородины, те, которые всё ещё каким-то чудом не пожелтели и не опали. Заварили чай и с дымящими кружками уселись на мягкой лавочке. Микаса хорошенько закутала Леви в плед. Он что-то писал в тетради. Интересно, когда будет готова её сказка? Он же всё-таки обещал. Она улыбнулась. Микаса опёрлась о перила веранды, нагретые нежным октябрьским солнцем, зажмурилась и подставила лицо свету. Стояла так долго, казалось, хотела впитать всё, даже самые малые крупицы осеннего тепла. — И всё-таки я люблю жизнь, — она раскинула руки крестом и засмеялась. — А ещё люблю любить, знаешь? Это так приятно! Микаса крутанулась и уже через мгновение была к нему лицом, взяла Леви за руки, он едва успел положить тетрадь и карандаш на колени. — Я люблю солнце, облака, тепло, даже дождь и осень. Я люблю всё, что можно любить в этом мире. Леви, а ты, что любишь ты? Она сводила и разводила его руки, будто пародируя какой-то танец. Напевала. — Леви, что ты любишь? Микаса плавно отодвинулась, словно продолжала скользить в танце, а потом приблизилась и замерла в ожидании ответа, казалось, самого важного в её жизни. — Я?.. — переспросил Леви глухо. Микаса кивнула, обняла его руки и прижала к груди. — Замёрз, скоро пойдём в дом, — сказала она. — Так что? Что ты любишь? — не унималась она отчего-то весёлая, сверкающая, полная беззаботной детской игривости. Сейчас она была необыкновенно живой. Была такой, какой должна была быть всегда, — счастливой. Леви молчал, только и мог, что заворожённо смотреть, ловить улыбку и блеск, плещущуюся радость, безмятежность, какое-то странное восхищение в её глазах, лице, изгибе губ, трепете ресниц — во всём её лице, в движениях, в колыханиях юбки и гуле ветра вокруг них. — Ну, Леви! — поторопила его Микаса. — Я... я не знаю, — сказал он сдавленно и отвернулся. — Так не бывает. Скажи, — она прижалась щекой к его щеке и тут же отпрянула. — Скажи, скажи. Леви взглянул на неё и против воли вырвалось: — Тебя! — Это я знаю, — кивнула Микаса серьёзно, но в глубине её глаз не потухала весёлая искра. — А ещё? — А больше мне ничего и не надо... Он сказал это мягко, но слишком измученно было его лицо, печален взгляд, горьки складки у носа и лба. Леви улыбнулся едва заметно, и не было в этой улыбке ничего, кроме невысказанной боли и необъяснимой, рвущей душу тоски. Микаса не поняла его, но почувствовала неладное, прильнула, изменилась в лице и крепко обняла. — Прости меня, Леви, — сказала она, потому что знала, что должна это сказать. Ощущала, чувствовала потребность, знала, что это поможет, что он её поймёт. — Ты ни в чём не виновата, Микаса. Я просто люблю тебя. Прости.