Раненые птицы

Стылое небо вновь скорбит. Вымученно, скудно, из последних сил. В застоявшихся лужах виднеются капли пролитых слёз. Оно плачет. Надрывно, но уже так сухо... Зачем? Молчит. Не говорит. Иногда незнание — лучшее, что может с нами случиться... Сарай за домом. Ветхий, поломанный, больной. Рядом с ним колодец. Заваленный, высохший, мёртвый. Впрочем, как и всё на этом зачумлённом клочке земли. С опаской, недосказанностью и маленьким боем он принял Леви. Студёный и хмурый. Хоть ноги подводили, спина ныла, но руки оставались сильными, как и прежде. Он научился преодолевать пропасть, что для здорового человека называлась просто — шаг. Опирался на костыли, стены, шкаф, комод, поваленные доски — всё сгодится. Это лучше, чем куковать без дела дома, ожидая Микасу. Или собственную смерть. Смерть любила играть с ним в кости, особенно когда навещала его в моменты одиночества. Правда, Леви повезло: он умел мухлевать и выбрасывал одни шестёрки. Пока что. Несмотря на тёплые вещи, холод, сочившийся через щели и покорёженную, отходившую на добрую пядь в основании дверь сарая, пробирал насквозь, колол, жевал и выплёвывал. Скоро зима. Прошла почти половина осени. В этом году она особенно жестока. Какие всходы подарит земля, что сполна испила человеческой крови? В любом случае ждать весны в его планы не входило. В его планы не входило уже ничего. Теперь так точно. Микаса здесь ещё не была. Она обходила сарай стороной. Он видел это из окна, или когда она оставляла его на веранде, а сама шла к дровянику или до забора. Будто бы боялась. Да и похоже, здесь никого не было долгие-долгие годы. Наверное, прогнившая крыша обвалилась практически сразу, и мародёрам было несподручно разгребать завалы, а, возможно, они сюда просто не вошли. Побоялись. Разграбили чумной дом, но не тронули сарай, что был рядом с холерным колодцем. Логично. На самом деле, он пришёл, хотя вернее, кое-как добрался сюда в поисках каких-нибудь столярных инструментов. Работать по дереву кухонным ножом и отвёрткой не слишком удобно, особенно когда и пальцев-то не весь комплект. А те инструменты, что раньше Микаса нашла в кладовке быстро сломались, совсем сьеденные ржавчиной и временем. Разные инструменты веером валялись на полу. Пыльные, грязные и ржавые. Квадратный молоток лежал на скамейке, безвольно ощерившись вверх деревянной полусгнившей обломанной рукояткой. Но всё это для работы с камнем. Молочница не упоминала, что живший здесь отец семейства был ещё и каменщиком. Да не так уж это и важно. Можно было догадаться. Скорее всего, надгробия для семьи он сделал сам, потому что больше, банально, некому. Если вся семья погибла в одночасье от какой-то заразы, немудрено, что никто бы не позаботился о такой малости, как высеченная на камне, никому не нужная память. А вот кто поставил наскоро сбитую дощечку на его собственную могилу — другой вопрос. У входа, между тяжёлым деревянным столом и стеной, он приметил ружьё. Старая модель. На первый взгляд посчитаешь металлоломом: кажется, что и палка лучше стреляет. Но это только на первый взгляд. В досягаемости плотницких инструментов не нашлось. Наверное, они остались в заваленной части, если вообще здесь были. Леви вздохнул, одной рукой дотянулся до ружья, крепко держась за край стола, и опустился на стул. Принялся чистить ружьё от заскорузлой грязи, засохшей плесени и налипшей травы. Ему нужно было делать. Не важно что. Просто делать. Тогда можно было думать, что всё в порядке. Не так уж и страшно ждать гостя, когда в руках двуствольное ружьё. Впрочем, Смерть так просто не победишь. Он пробовал. Он успел познакомиться с ней, посмотреть на её костяной клюв и горящий безумным огнём птичий глаз. Череп улыбаться не может, но Она... Она всегда ухмылялась ему, забирая самое дорогое. Леви не тешил себя пустыми надеждами, смотрел правде в глаза: сейчас он немощен, бесполезен. Когда Микаса обмолвилась о голоде, он успокоил её, но сам прекрасно понимал, что опасность есть и она реальнее, чем хотелось бы. Нужно подготовиться. Этот раритет ещё способен на кое-что — главное оживить. А с этим он справится. Хотя бы с этим... Если всё станет слишком плохо, то можно будет подстрелить дичь. Правда, тут он тоже ничем Микасе не поможет. Леви даже не сможет сам выбраться в лес: коляска просто не проедет, а костыли не донесут. Грудь жгла злость. Просто злость. Он и сам не мог бы сказать, на кого злился. Всё просто должно было быть не так. Он хотел защитить Микасу, уберечь, а в итоге ей приходилось с ним возиться, потому что её капитан — ни на что не годный калека. Поломанный. Старая, никому не нужная игрушка с оторванной ногой и отпоротым глазом-пуговицей, которой никто никогда больше не будет играть. Он стиснул зубы до скрежета от бессильной злобы, что полыхала, опаляла внутренности, съедала, грызла, разрывала и упивалась его кипящей кровью. Закончил очищать корпус ружья. Пальцы совсем онемели, нехотя разгибались, не слушались. Нелепое зрелище. Словно были набиты ватой, а сам он скроен по кривым лекалам. Преломил ствол. Заскрипело тугое, щёлкнуло. Живое. Живое ещё ружьё: скрипит, ругается. Ничего, и ты ещё послужишь... Леви закончил, вернул ствол в исходное положение, покрутил ружьё в руках. Найти бы патроны. А если найдёт, рабочие ли? Неужели не отсырели за столько лет? Чёрт бы их побрал! Хоть в чём-то ему же должно повезти! Отыскались патроны. И совсем рядом — в ящике добротно сколоченного стола. Пару минут он крутил патрон в пальцах, думал, плотно сжав губы, пасмурно наблюдал, как на металлической кайме пляшут мёрзлые блики. В конце концов, что-то внутри пересилило, вернул патрон на место, захлопнул ящик со звуком, точно гром небо пополам расколол. Поставил ружьё между бесполезными ногами, сжал коленями, как смог. Смотрел в дуло. Чёрное, будто забвение, завораживающее. И словно звуки оттуда исходили: предостережения или насмешки? Неужто сама Смерть поболтать пришла? Да вот только взгляда от бездонных глаз нельзя было отвести. А палец сам курок начал искать. Зачем? Незаряженное же! Да и не дотянется... Наваждение спало, словно первый снег по теплу сошёл, стоило вдалеке скрипнуть двери да раздаться чужим шагам. Он знал, что чужие: не ходит Микаса так тяжело, грузно, нелепо — всегда птичкой, ветром. Дверь в сарай открылась. — О! Вижу, зря время не теряете, осваиваетесь потихоньку на новом месте-то? — молочница улыбнулась просто, добродушно. — Я что пришла-то, молоко на пороге оставила. Внучка ваша сказала, что сегодня прийти за ним не сможет, так что уж тут за беда? Я не прочь и в гости сходить, проведать. На зверьё охотиться хотите? — она кивнула на ружьё. — После землетрясения этого окаянного леса опустели. Муж мой так говорит. Но, говорит, что, может, и вернётся животинка. Что ж, дай бог, дай бог... Леви слушал её в пол уха, отложил ружьё, опёрся о стену. Отчего руки так дрожат? — Может, вам помочь? До дома дойти-то? — Нет, — сказал Леви и взялся за костыль. Оставил попытку подняться, даже не попробовав. Сначала нужно унять эту дурацкую тряску, чувство, что земля под ногами опять дрожит. — Ох! А знаете что! — она словно не здесь была, а в своих мыслях, в какой-то собственной реальности, продолжала тараторить, несмотря на молчание в ответ. От этого клёкота уже начинала болеть голова. Слова смазывались в одно непонятное, многоликое, оттого совершенно бессмысленное пятно. — Ну так что? — она заглянула ему в лицо, наконец прекратив изливать сумбур мыслей. — Что? — спросил он, немного морщась от звона в ушах. — Я, говорю, проводить вас к старику? Степняк у нас живёт тут, на окраине. Он в травах смыслит, в приметах, там... в лечении всякого. Вот у моего мужа спина болела, так дед Эмшен подлатал, раз-два и готово! До сих пор ни одна хворь не берёт. Он один в нашей деревушке что-то в болезнях смыслит, ещё моя бабка смыслила, да давненько в земле спит... — А врачи? Разве вас не должны посещать врачи? — Ох, да как же! Есть у нас один приставленный. Посещает, дай бог раз в год, в лучшее время — два. Да и что же? Ничего! Как я с лихорадкой лежала, ничего не смог сделать этот, развёл руками и сказал, что шансов нет. Так-то! И одна дорога мне — вслед за бабкой. А дед Эмшен, тот-то смог: видите, до сих пор здорова! Туда-сюда вон бегаю целый день! Годы, конечно, своё берут, но не жалуюсь... Так что не помогают ваши, столишные лекари нам. Не помогают. Да и без них обойдёмся. Велика потеря. Леви опустил взгляд на свои ноги, прошептал как бы сам себе: — Мне они тоже... не помогли. — Так вот, — после короткой паузы продолжила молочница как ни в чём не бывало. Румяная, грузная, плотная. Пусть и простоватая, зато какая-то настоящая... тёплая, что ли. Только сейчас Леви задумался над этим. В госпитале таких не было. Все серые, пасмурные, недружелюбные, словно маски из гипса на лицо натянули. И дышать здесь легче. Микаса рядом. И жить... хочется. Да, и правда... хочется. Может, в этом дело, а не в докторах? В месте? В обстановке? И безысходность вроде бы его отпускает потихоньку, не то, что в белой стерильной палате. Хочется забыть о том, что он когда-то там был, что когда-то и думать не смел о такой вот свободе. Забыть. Забыть... Забыть бы, да не выходит. — Так что? Опять прослушал. В горле опасно засвербело, но кашель с трудом сдержал. — Я сам... схожу. Где он живёт? Молочница просияла, обрадовалась искренней деревенской широкой улыбкой. — Тык там, точнёханько напротив вашего жилища, если по прямой идти, на другом конце села. Где лес заканчивается, перед степью его домишко стоит одиноко — сразу приметите. Можно напрямик по дороге пройти, можно обогнуть по дуге. Только старайтесь по вечерам не бродить. Внучке вашей я уже говорила: незваные гости в округе не редкость. Развелось охочих до людского несчастья да чужих вещей. Мы ведь не далеко от города совсем. А оттуда всякая гниль и тянется. — Внучке?.. — вырвалось едва слышно, недоуменно. Молочница кинула со знанием дела. — А, ну да, внучке... — Леви опустил взгляд и мягко улыбнулся. После короткого перерыва снова занялся дождь. А серый, угрюмый дом давился кашлем. Солнце, окрепшая за эти дни, беспокойно вилась у его бесполезных ног, тёрлась, бодалась маленькой головкой, наверное, пыталась мурчать, но ничего не выходило. А он кашлял, сгибаясь пополам. Плотно закрывал рот платком: хоть задохнуться, но лишь бы не испачкать кровью рубашку, не забрызгать пол. Микаса не должна знать. Не должна. Он не простит себе, если она узнает. Никогда не простит. Прошло. Только и успел, что воздуха черпнуть, как тут же на грудь будто наковальню взвалили, спазм тисками сжал сердцевину, не спешил отпускать. На платке поверх засохшей тёмной корки новые густые брызги крови. Тёмные, карминовые, блестящие. Леви сложил платок, вытер уголки рта. На улице светло, ещё нет и полудня. Нужно решать. Успеет ли, пока Микаса не пришла? Сможет ли дойти, даже если не ко времени? Взглянул на костыли, на коляску, на окно, за котором ничего не видно из-за плотной стены дождя. Не сможет. Попросить Микасу? Обнадёжить? Нет. Нет... При ней он не станет говорить всю правду о том, что ему и года не протянуть. Он был в этом уверен. Просто чувствовал, как уходят силы, как тело наполняет до отказа густой свинец и тянет на дно мутного омута. Чувствовал, что долго не протянет, хоть и пытался сопротивляться. Пока одни шестёрки на игральных костях. Пока... А если она вернётся и не найдёт его? Нельзя этого допустить. Боль в колене, голени и пояснице усилилась, полоснув его зазубренным, ржавым ножом, который не режет, но рвёт плоть, оставляет за собой шлейф кровавых ошмётков. Он нервно закусил губы в попытках сдержать резкий прилив. Так всегда, когда небо больше обычного хмурится. Невольный стон сорвался с его губ, но Леви быстро, с клацаньем, стиснул зубы, сжал пальцы на бедре до белых костяшек. Взглянул на комод, в котором под чистыми полотенцами лежало лекарство. Нет. Нет. Он не настолько отчаялся. Не настолько. Может терпеть. Всегда мог. Вышвырнуть бы ампулы к чертям собачьим, да рука не поднимется: Микаса расстроится. Если найдёт, что выбросил, то обязательно выпишет новые из столицы. Старик знахарь... Леви усмехнулся криво от боли и горько от неверия. Однако выбора всё равно нет. Если всё-таки сорвётся... Вот что тогда? Что, если он сорвётся? Нельзя доводить до крайности. Ох, нельзя. За окном стало серо, тускло. Дом заполнила тьма, перелилась через края, просочилась сквозь щели и утопила улицу в сумерках. А он этого даже не заметил. Уснул. Уснул, неудобно склонившись над столом. Усталость, отчаяние и тревога стянули сети на горле, увлекли во тьму. Обессилел. Провалился в сон. Через секунду — ему казалось, через секунду — открыл глаза, проморгался. Стало теплее. Воздух душный, маслянистый, сладкий, пропахший кислым молоком и яичным белком. Микаса вернулась. Это стало ясно, ведь, несмотря на поздний вечер, в комнате стало светлее. Леви дотянулся до керосинки, зажёг. Взглянул на ноги. Плед, плотно и заботливо подоткнутый, смотрел на него пёстрой расцветкой. — Темно же, — собственный голос не узнал. Какой-то он чужой, хриплый, и словно не из его груди исходит, а откуда-то сбоку, издалека. Микаса улыбнулась ему. Живой свет ласкал её щёки и плечи слабой рукой, это позволяло разглядеть хоть что-то. Но перед глазами с наступлением сумерек по-прежнему было мутно, туманно, дымно, грязно. Будто окно запотело, запылилось. Так и хотелось взять тряпку и протереть. Смыть, избавиться от неясности, снова отчётливо увидеть её улыбку, её черты... — Проснулся, — сказала она тихо, нежно, почти шёпотом и отвернулась к печи, где на железной плите ворчала чугунная сковородка. Микаса аккуратно сняла румяный блин на тарелку, зачерпнула глубоким ковшом жидкого теста. Масло пыхнуло жаром. — Блины? — Да, мы совсем забыли про молоко, и оно скисло — я сделала из него творог, а из сыворотки тесто. Не любишь? — Нет, просто... Удивился, что ты и такое умеешь. — Меня молочница научила. Точнее рецепт дала, а я уж сообразила, что к чему. Надеюсь, вышло неплохо. Всяко лучше, чем кислое молоко пить. — Когда успела? — Что? Научиться? Я к ней на обратном пути зашла, дождь стеной лил, идти дальше не смогла, вот и пришлось... А она мне и рассказала. Вот, — Микаса помедлила и добавила. — Она вроде неплохая женщина, только... надоедливая слишком. У Леви резко пересохло во рту. Микаса была у болтливой молочницы. Не рассказала ли та про их разговор? Сначала его бросило в жар, потом в холод. Нет, не могла. Если бы Микаса узнала, то обязательно сказала бы об этом. Остаётся надеяться, что и не узнает. — Как в городе? Микаса перевернула блин, взглянула через плечо. — Сыро, серо и сонно. Леви улыбнулся. Микаса вздохнула. — Знаешь, я всё думала... Мне совестно, что я так и не была в Шиганшине. Всё обхожу её стороной, словно прокажённого. Наверное, это неправильно. Каждый город... он ведь... живой. Переболеет и выздоровеет. Да? Она выздоровела и ждёт меня, а я всё не прихожу, не прихожу... Не могу заставить себя, понимаешь? Не хочу видеть эти улицы, не хочу вспоминать то, чего уже никогда не вернёшь. — Но всё равно вспоминаешь. И без Шиганшины вспоминаешь... — само вырвалось, словно ветка треснула. Микаса отвернулась, чтобы отправить очередной блин в тарелку. Сняла сковородку с плиты, опёрлась о стол и опустила голову. — Вспоминаю. Но уже не так часто, — она подошла к нему, мягко и печально улыбнулась, заглянула в глаза. — Просто она зовёт меня, вот и вспоминаю. Скоро всё закончится. Я ей отвечу, или она охрипнет. — А... Эрен? Ты навещала его? Улыбка исчезла с её лица. Микаса рухнула на стул, словно ноги враз подкосились, уронила голову на грудь, как марионетка с обрубленными нитками. Идиот, зачем только напомнил ей об этом? — Нет, — глухо, виновато, горько. — Не была. Не хочу. Не нужно... — Не нужно? — удивился Леви. Она подняла взгляд, блестящие тёмные глаза, что чернее зимнего неба в полумраке душной комнаты. — Не нужно, — повторила она слабым эхом. — Вместе. Пойдём туда вместе. Весной. Как земля высохнет. Там красиво будет, тогда и пойдём. Да, тогда... По щекам её катились слёзы. Микаса не замечала их. Две дорожки отражали свет керосинки. — Хорошо, — он положил ладонь на её сплетённые в замок руки. — Тогда и сходим. Взгляд невольно зацепился за шарф, что сушился на печной задвижке. — Тогда и сходим... Обязательно сходим, Микаса. Вместе. Заря солнечными зайчиками прокралась сквозь задымлённые копотью и сетью трещин окна, отбросила тень крестом на дощатые голые полы. Леви не спал. Думал. Да и закрывать глаза, по правде сказать, боялся. Но бессонница сослужила хорошую службу. Он решил попробовать. А вдруг получится? Хотя бы ради Микасы стоило переступить через предубеждения, усталый рассудок и солдатскую гордость. Но надеяться он давно перестал. Так проще жить, когда не надеешься. Правда, проще... — Микаса, — шепнул Леви ей куда-то в висок. Сегодня она спала неспокойно, бормотала что-то, металась, только под утро заснула, вжавшись в его грудь. Микаса встрепенулась, поднялась на локтях, беспокойно всматриваясь в его лицо. Заспанная, взъерошенная, испуганная, словно воронёнок, выпавший из гнезда. Сразу думает о плохом... — Мне бы листок с карандашом... Я напишу Армину ответ. — Сейчас, — она скользнула из-под одеяла, прошлась по коврам на цыпочках — была у неё такая привычка. Вернулась быстро. —Решился? — улыбнулась она. — Собрался с мыслями, — ответил он улыбкой на улыбку, на самом деле внутри скрежетало, будто ржавыми шестерёнками. Микаса уже давно отправила Армину письмо, только вот Леви, вопреки первым заверениям, тогда так и не нашёлся с ответом, оправдался, мол, напишет позже. Теперь же не желание блеснуть знаниями и опытом перед нынешним юным главнокомандующим заставило его взяться за карандаш, а необходимость. До ближайшего почтамта далеко, если Микаса пойдёт относить письмо утром, то вернётся поздним днём. Должно хватить времени для сумасбродного похода в никуда за сомнительным ничем. — Не хмурься так, а то бумага вспыхнет, — хохотнула Микаса, не таясь за ладонью, и подсела на край. Натопили за эти дни хорошо, так, что дом, кажется, высох и впитал тепло: больше не колол могильным холодом, когда забывали подложить в топку. А с вечера задвижка была закрыта, можно было спать и не бояться, что в печке потухнет и стужа вновь задушит их едва занявшийся робкий огонёк. Стало теплее. И не только снаружи. Леви усмехнулся на замечание в привычной манере притворного недовольства. Взглянул на неё. Больше не было робких лучей. Теперь всё освещало яркое, набравшее сил за дни перманентных ливней, солнце. Оно дарило тепло и свет щедро и будто бы немного виновато, хотело наверстать упущенное, коснуться заботливой рукой целителя их чахнущего дома и их самих, потерянных, беспомощно плутающих во мгле, слепых, глухих, неприкаянных. Микаса была в простой сорочке из отбелённого хлопка, что за долгое время износилась, стала тоньше и льнула к телу мягко, податливо. Нежная в лучах утреннего солнца, цветущая, прекрасная. Такой он видел её сейчас. Чистая, стройная, она улыбалась ему. Ему. Да, поистине дивный сон. Леви просто смотрел на неё, в столь ярком свете её черты перестали расплываться, он видел её отчётливо и ясно. Так ясно, как часто видел во сне, но не мог вспомнить, когда такое случалось наяву. Он улыбнулся ей нежно, и сам не заметил за собой этой предательской улыбки печального счастья. — Солнце. Наконец-то солнце! — она весело засмеялась, — И такое яркое... Леви, как ты думаешь, оно для нас? Только для нас, правда ведь? Иначе просто не может быть! — Да, Микаса, только для нас... Стоило ей выйти за порог, Леви взялся за костыли. Подумав, решил, что коляска ему особо не поможет. Но получится ли дойти? Выбирать не приходилось. Солнце согревало землю. Даже небо сжалилось над ним. Или ведёт в ловушку? Вышел из дома, закрыл дверь крепко, повесил замок, который нашёл прежде в сарае, ржавый, но увесистый. Он не закрывался, но этого не было заметно, пока не приглядишься. Замки нужны от честных людей — ворам на них плевать. Хотя, сказать по правде, лишняя предосторожность: красть у них всё равно нечего. Он отвернулся от двери, свежий ветерок залез под одежду, разметал волосы, тёплые лучи коснулись лица. Вдохнул. Воздух густой, тягучий от ароматов поздних трав. Аж голова заболела. К горлу подступил ком, но дальше не двинулся. Хорошо. Шаг на ступеньку — схватился за влажные поручни, другой шаг и третий, а после — на траву, пожухлую, примятую, податливую. И чувство странное. Вроде ничего особенного, а как-то легче... Дошёл до калитки — раньше не получалось, на половине пути обычно покидали силы. Сел на прогнившую лавочку, перевёл дух. Боль уже тут как тут, хотя ещё секунду назад маячила призрачным и давно забытым прошлым. Поморщился, но встал. Теперь назад дороги не было. Он не может вернуться ни с чем. Не может сдаться. Не имеет права. Шёл тем путём, каким с Микасой в первый раз здесь гуляли, когда она его коляску направляла. Там, поодаль, и ямка сохранилась от выкопанного куста жёлтой пижмы... Теперь, когда он миновал меньше, чем нужно, но большее, чем смог надеяться, стало проще. Приноровился, что ли? Главное — больную ногу подогнуть и не слишком тревожить, остальное — мелочи. Под горячими лучами влага испарилась или в землю ушла, а там, где росли травы, и вовсе грязи не было: плотная почва, окутанная плотной паутинкой корней, была твёрдым и надёжным помостом. Пару раз он терял равновесие, пару раз падал, сидел на траве и ругался, стиснув зубы, на боль в ногах, на землю, на себя самого и на местного знахаря. Но всё равно вставал и шёл, ведь по-другому было нельзя. Пока шёл — думал, вспоминал: все полёты, дикие скачки, безумные бои и сумасшедшие пируэты, что на земле, что в воздухе, казались теперь выдумкой, сказкой. Единственной реальностью были боль, костыли, ноги, что отказывались ходить, разрывающий надвое кашель и наступающая слепота. Ветер переменился, ударил в спину, жестокий и холодный, да с такой силой, что Леви опасно качнулся, но устоял, остановился. Почудилось, что порывом принесло несчастье, злобу, эхо голосов. Хотел было развернуться по привычке, быстро, только запутался и упал, приземлился на руки, зажмурился, скрежетнул зубами, сотрясение во всём теле отозвалось очередным приступом. Выругался. Почудилось ведь только, чего так реагировать? Сплюнул скопившуюся густую слюну, оказалось — вместе с кровью. Попытался подняться, застыл на полпути, всмотрелся — смутные тени мелькнули между редкими домами. Одна тень, маленькая, быстрая, юркая, бежала прямо к нему, тени побольше — за ней. Чёрт, даже при солнечном свете зрение подводило, смазывалось на расстоянии, превращалось в нелепицу, дым. Но глаз и не требовалось, чтобы ощутить страх и гнев: такая привычная, почти родная, и оттого ещё больше опостылевшая смесь, неотъемлемая часть смрадной симфонии Подземного Города. Всё равно: под солнцем или же во тьме гнилой пещеры — детскую жестокую ненависть ни с чем не спутаешь. Вот и улюлюканье охотников, загоняющих дичь, подоспело: «Ату его, ату!». Только смеха не было.  Это не забава беспризорников — это нечто серьёзное, взрослое, оттого ещё больше пугающее. Леви опёрся на костыль, ждал. Сам не знал, чего ждёт. Просто, как заворожённый, смотрел на приближающиеся тёмные пятна. А по-хорошему нужно было бы уйти. Прямо сейчас взять и уйти. Время расточалось понапрасну, а с места он так и не сдвинулся. — А, твою мать, — разразился один из преследователей, оступившись и рухнув навзничь. — Сюда иди, собака поганая! — А ну, стой, не то хуже будет! — кричал второй. Первый сел на земле, занёс руку и кинул что-то. Беглец упал, как пучок пшеницы под острой косой, пропахал носом землю на добрую ладонь. Поднялся с трудом, на дрожащих ногах. Встать не смог, развернулся, закрылся руками. Опять в него прилетело. Камень. Первый кидал камни. И похоже не промахивался. К нему присоединился другой. Вот теперь засмеялись. От такого смеха кровь стыла в жилах. Дикий, грубый, лающий. Мальчишка уже и не пытался уползти, только голову к коленям прижал и руками закрылся да постанывал еле слышно каждый раз, как его настигал злополучный снаряд. Леви приближался. Уже не было ни боли, ни грызущего ощущения ущербности, обречённости и бессилия. Он просто переставлял костыли и шёл, потому что должен был, потому что иначе было нельзя. Первый остервенело двинулся на мальчишку, встряхнул его за воротник и кинул на землю. Поднял камень крупнее предыдущих, замахнулся, собираясь размозжить ему голову, но промахнулся: мальчишка ловко перекатился — удар пришёлся на сырую землю. Первый выругался, мальчишка попытался уползти. Его настиг второй, наступил на грудь и припечатал к земле рывком. — Не уйдёшь, — прорычал сквозь зубы. — Держи его! Держи крепче! Сейчас мозги быстро на место вставлю! — рассвирепел первый, опасно приближаясь. Только он занёс руку, Леви крикнул: — Стоять! Хулиганы остолбенели на мгновение, повернулись. — Чего тебе, дядя? — фыркнул тот, второй, который пригвоздил мальчишку к земле, первый же опустил руку с камнем, паршиво усмехаясь. Мальчишка шевельнулся, но второй сильнее надавил сапогом, пленник тихо ойкнул, замер. — Весёлые у вас игры, — усмехнулся Леви мрачно. — Это не игры, — раздалось сзади холодно и едко. Леви не обернулся, парень, что был постарше остальных — на вид лет двенадцати-тринадцати, — обошёл его широким полукругом и остановился, не доходя до остальных. — У нас всё серьёзно, — закончил он скупо, смерив Леви хмурым взглядом диких, недобрых глаз. — И в чём же провинился мальчишка? Ему, наверное, лет семь, не больше. — Шпионил. А шпиков, дядь, никто не любит, — сплюнул главный. — Настолько, что убить хочешь? — Нет, — передёрнул плечами главный, — кто сказал о смерти? Это наказание. Его просто нужно проучить как следует, чтобы больше не совал нос в наши дела. Поколотим чуток и отпустим на все четыре стороны. — Думаю, с него уже хватит. — А это, — он сверкнул недобрыми глазами, — я уже сам решу, дядь. А ты иди. Иди куда шёл. Мы калек и девчонок не трогаем. Не по понятиям это, понимаешь. Давай, давай. Леви усмехнулся, внимательно вглядываясь в жестокое лицо. Он бы поспорил, что не каждый взрослый сможет выдержать этот совсем не детский взгляд и не сломаться под его тяжестью. — У всего есть цена — скажи, что хочешь за него? — Что хочу, у тебя нет. — Всё может быть. — Патроны. Есть патроны? Беру от ружья, карабина, револьвера. Это хорошая плата в нынешние времена. — С собой нет, но... — Никаких «но», — скривился главный. — На нет и суда нет. Проваливай. — Нет. — Вот как? Ну что ж, ещё один вариант имеется. Если ты за него отдуваться будешь, согласен? А, впрочем, не важно... Ребятки, оприходуйте этого настырного, только не до смерти: мне проблемы с местными не нужны. Главный стоял в стороне, около поверженного мальчишки, и наблюдал. Первый и второй приближались смело, без опаски и сомнений в собственном превосходстве. Вот только не тут-то было. Удар костылём пришёлся первому в живот — он согнулся, хватая ртом воздух. Второму — по предплечью, затем — толчок в бедро. Леви старался сдерживаться, он не хотел причинять вреда детям, даже таким. Первый стоял, пытаясь прийти в себя. Второй, баюкая руку, пытался отползти на заднице. По всей видимости, его желание связываться с покалеченным дядькой сошло на нет. Первый же только оскалился, попытался напасть ещё, но вновь получил, только уже по спине. На третий раз стал умнее, воспользовался опробованной и эффективной тактикой. Камень попал в плечо, второй рассёк бровь, третий же до цели не добрался: Леви поймал его, сжал в кулаке, да так, что тот надломился, хрустнул, осыпался мелкой крошкой. Стоило мальчишке столкнуться с хмурым взглядом, прыть тут же улетучилась, застыв на лице замешательством и опаской. Он попятился. Только главный стоял, смотрел, взгляд не отводил, злоба всё виднее полыхала из-под насупленных бровей. Жестокая линия рта конвульсивно дёргалась. Последующие слова его стали для Леви неожиданностью. — Ну, коли так... Моё почтение, дядя. Вижу, что не простой. Уважаю. Забирай Птичку — мешать не стану. Только если ещё раз попадётся, кишками его украшу все ближайшие деревья. Они ушли. Мальчишка, охая и постанывая, поднялся с земли, отряхнулся. Шапка сзади намокла от крови, похоже, голову ему всё-таки расшибли. Лицо — в грязи и царапинах, даже густых конопушек толком не разглядеть. Волосы из-под шапки выбились и торчали в разные стороны рыжим костром. Он подошёл ближе, вперился взглядом в чужое лицо. — Слышь, а я ведь тебя не знаю. На кой я тебе, дядька? К тебе не пойду, мне и здесь хорошо, работать не стану, и никуда не поеду. — Нужен ты мне больно. Домой иди и больше не нарывайся, — хмыкнул Леви и поднял глаза к небу, время ещё оставалось, можно и успеть, если поспешить... — А может, и нужен, — самодовольно ухмыльнулся мальчишка. — Ты, дядька, случайно не к Старшине намылился? — К какому Старшине? — перевёл он взгляд с неба на мальчишку. — Ну, это мы так его зовём... дед Эмшен. Знахарь местный. Не поверю, что не к нему! — Может, и к нему, — Леви медленно переставлял ноги, опираясь на костыли. Мальчишка семенил рядом слишком весело и бодро для избитого. — Долг платежом красен, как говорится, — выдохнул он. — Провожу тебя. Словечко замолвлю... Ты не местный и не простой — за тебя Старшина не возьмётся, можешь мне поверить. — А если ты попросишь, то возьмётся? — Ну, так-то не факт, конечно, но шансы возрастут, ага. А вообще, волноваться за меня — пустое. Знаешь, на мне всё как на собаке заживает, вот. Но всё равно, спасибо, дядька, удружил. Не ожидал такого. Правда, ты взрослый, негоже тебе было лезть в наши разборки. — Разборки? Тебя просто били. — Да не скажи... Я сам виноват, попался по глупости. Но ничего — впредь не поймают. — Завязывал бы ты с этим делом. — Не могу. У нас тут своя жизнь, дядка, своя. Тебе не понять, да и... вам, взрослым, вообще не понять. — Детские войны, что ли? — Типа того. — Вам что, взрослой не хватило? — Да-к мы не ради удовольствия! Ради будущего и прошлого, понимаешь? Наваха — он же озлобился: теперь всё старое губит, уничтожает. А мы не можем этого позволить. Так и собачимся всё время. — Наваха — это тот, главный? — Ага. Тот, который постоянно ухмыляется, — Пружина, а второй — Монета. — А ты? — Вьюрок, — подбоченился мальчишка. — А имя у тебя есть? — Зачем нам имена, дядька? Имя — клеймо, а с таким клеймом ничего не сделаешь уже в жизни. Заклейми тебя — и судьба определена, и не уйдёшь от неё, не скроешься. Птицам имена ни к чему, а мы вольные птицы, так-то. — Интересная философия. Вас много, что ли? — Да, — гордо выпятил грудь Вьюрок, — нас целая армия. Почти. А главный у нас — Гриф. Наша база — в отцепном вагоне, по рельсам пойдёшь — не пропустишь. А на заброшенной станции, куда раньше поезда приезжали, общее место сборов, вот. Территория перемирия, так сказать. Если помощь нужна будет, обращайся — приютим. А вот к бесхозной мельнице не ходи: там их территория, Птицеловов. Они взрослых не жалуют, сразу убивают, говорят. Наваха сильно зол на взрослых, а особенно — на военных и этих... как их... которых йегеристами кликали. Любит говорить, что во всём виноваты взрослые, и без разницы какие. А вот тебя он запомнил... Но это ничего. Наверное... — М-да уж. — Ой, да куда ж это мы забрели... А, вот, сюда пойдём! Здесь тропинка хорошая и дойдём быстрее... Давай, давай, вот помогу тебе, дядька, тёплый ты, сразу видно. За мной, за мной. Вот, скоро уже. Вышли к небольшому домику, ветхому, сгорбленному под грузом неподъемной вины и ответственности, но, без сомнения, живому, без ограды, с сараем и колонкой на улице. Немного поодаль россыпью темнели аккуратные пухлые ульи, а за ними виднелся неясный силуэт. — Дядька, садись-ка сюда, вот та-а-ак... Угу, сейчас, я быстро сбегаю! Никуда не уходи! Леви сидел на покосившейся ступеньке дома. Спина ныла, резь отдавала в обе ноги, моментами было не ясно, какая из них на самом деле здорова. Вздох просвистел сквозь стиснутые зубы. Взглянул на небо — опять тучи, солнца нет, вновь стало холодать. Посмотрел вперёд — бескрайняя степь. Возможно, именно здесь они ехали тогда в Шиганшину отвоёвывать стену Мария... А, может, ему лишь чудилось, что место знакомо. Как давно это было... кажется, что и не было вовсе. Только люди, что погибли тогда, были. Они точно были, и он их никогда не забудет, всех назовёт по имени, фамилии и званию, потому что они все — не просто номера в рапортах, они — живые люди. Живые. И даже Смерть этого не изменит. — Помедленней иди, баархани, помедленней. Вот потеряешь сознание, и что мне с тобой делать? — послышалось скрипучее, долетело с ветром и запахом прелых листьев. — Не потеряю! — усмехнулся Вьюрок. — Как я могу потерять то, чего у меня и в помине нет, Багшаа? Дед хохотнул. Передвигался он быстро, уверенно, и можно было подумать, что чересчур резво для седых волос и густых морщин. Глаза его смотрели ясно, пронзительно. Ярко-голубые, живые, разве что уставшие. Но у кого сейчас другие? — Это вот тот, о котором я тебе сказал. Посмотришь его, а? Он тёплый, хоть и не здешний совсем. Дед смерил Леви внимательным, угрюмым взглядом, пододвинул коробку улья и сел напротив, сцепил руки в замок, облокотившись на колени. — Иди в дом, баархани, тебе лечь нужно, — обратился дед к Вьюрку. — Да я ещё ого-го! — отозвался с улыбкой тот. — Тогда умойся. Давай. Кыш. Вьюрок напоследок кинул взгляд на Леви, отсалютовал и бойко взобрался на крыльцо. Дверь хлопнула. Дед повернулся к Леви. Взгляд его потух, лицо потемнело. — Ты пришёл из недоброго дома, унтарна. Пришёл, чтобы уйти ни с чем. — Возможно, но прежде, чем я уйду, вылечи меня. Мне сказали — ты можешь. — Тебя — не могу. Злой дом принял тебя. Мёртвый дом. И ты тоже — мёртвый. — Что это значит? — Нет смысла помогать мертвецу, — холодно. — И объяснять мертвецу тоже нет смысла. — Ясно, — прошипел Леви раздражённо, кляня себя за глупость, за то, что осмелился на что-то надеяться. Какая чушь! Опёрся о костыли, поднялся с трудом. Дед встал следом, поднялся по ступенькам. Дверь закрылась, и вместе с этим хлопком что-то оборвалось. Порвалось внутри. Леви сжал кулак, ударил о стену так, что доски заскрипели, даже про боль в ногах забыл на мгновение, настолько был зол, и не понятно, на кого больше: на сумасбродного, маразматичного старика или на себя. Дурак! Только дурак мог прийти по собственной воле через всю деревню к знахарю. Леви оглянулся через плечо: путь неблизкий. Сколько же он прошёл... будто по раскалённым иглам ступал, а в итоге что? Закрытая перед носом дверь? Так не пойдёт! Он кое-как поднялся на третью ступень и стукнул в дверь так, что та на петлях затанцевала. — Ответь нормально, можешь помочь мне? Я что, зря к тебе пришёл? Ты хоть знаешь, чего мне это стоило?! — Нет, не зря, — суровое, из-за двери, — ничего не случается зря. У всего есть смысл. А ответ ты сам должен найти. Ответь, почему ты мертвец? Себе ответь — не мне. Уходи, унтарна, уходи. Я всё сказал. Стемнело. Под конец пути хлынул дождь. В окнах горел свет. Леви пересёк порог. Угрюмый, промокший, он совсем обессилел, осел на пол. Пахло дымом и чаем. Стало легче. Микаса опустилась рядом, сняла с него промокшее пальто, обняла безмолвно, прижала к груди и не отпускала, пока не унялась дрожь. Она молчала. Так ни про что и не спросила, не пожурила, ни сказала ни единого слова, только гладила его волосы, пока они совсем не высохли. Молчали долго, в печке перестало трещать. — Пойдём спать, — шепнула она ласково. — Пойдём спать, — эхом отозвался Леви и понял, что вернулся домой.