Раненые птицы

Мороз рисовал на окнах узорами тонких кружев. А за мутным стеклом редкой манкой порошил снег. Прежняя грязь от растаявшего в оттепель снега схватилась ломкой коркой полого льда. Миссис пришла раньше обычного, а в тряпичной сумке у нее была шерсть. Под легкие стуки ручного веретена, Леви шелушил высушенные на верхней полке печки стручки фасоли, собранные Микасой в теплый день. Миссис учила ее вытягивать нить, а Леви запомнил это как бархатный перестук. Миссис была немногословна, больше указывая жестами худых рук. Микаса понимала ее, нить выходила из-под пальцев шершавая, трепетная. Когда шерсть обратилась в клубки, то заклацали спицы. Микаса повторяла, нанизывая одну петлю за другой. Она не умела вязать рукавицы, но вязала, под присмотром и знанием даже не самой Миссис, но лишь ее странных рук. Леви уснул за кухонным столом, занятый стружкой новой фигурки. Израненные руки слепо перебинтованы, белесая ткань пропиталась кровью у основания узелка, напоминая переходом цвета лепесток шафрана. В полной темноте, из обрезков липы, он стругал неловкие статуэтки, пусть и отдаленно, совсем символически, но похожие на птиц и зверей. Иногда Микаса закрывала глаза и ощупывала какую-нибудь из них, представляла, как видит он, улыбалась. Ночь выдалась неспокойной. Леви не мог заснуть долго, дышал тяжело и часто, будто задыхался, кашлял и прятал от нее уже вымокший платок. Тогда Микаса заговорила воду. Он уснул. Сейчас же она остановила спицы, подняла голову, задержала взгляд. В волосах его отчетливо серебрились нити, выбеленные ярким солнечным светом. Печальная и задумчивая складка залегла между бровей. Веретено мерно постукивало, Миссис наматывала готовую нить бабочкой на пальцы. — Я хочу в часовню, — губы едва шевелились, совсем непослушные. Зашуршала нить, наматывался клубок. Она молчала, а когда закончила, поднялась, расправив юбку темного платья. Взяла прихват и вынула из печи пару медных форм, из которых пухлой насыпью выглядывал румяный, поднявшийся хлеб. От них вверх тянулись струйки прозрачного пара и сладкий аромат. Микаса накинула широкий и теплый платок на кастрюлю приготовленной на обед каши, Миссис завернула хлеб в чистую тряпицу. Собравшись, Микаса вышла последняя, осторожно прикрыв дверь, чтобы не тревожить прекрасный сон. Шли в молчании и шуме неслышных голосов — эха птичьего щебета. Черные фигуры на фоне бесконечно белого мира. Пришли на порог часовни. Та возвышалась безмолвно и кренилась. А из открытого верха сочился дым. Миссис скрылась. Микаса толкнула дверь плечом и вошла, помня как мальчишка прогнал ее. Оставила кастрюлю на лавочке и выпрямилась. Пальцы индевели, сердце ухало, тело сковывал лед. Хотелось уйти. Миссис окликнула ее. Строгая и безразличная, она подошла к Микасе торопливым шагом. — Останешься? Микаса взглянула на людей, некоторые кутались в рваные полушубки, а другие натягивали тонкие фетровые одеяла до носа. В часовне было тепло, даже душно, но озноб лихорадки жаром пробирал изнутри. Микаса медленно и нерешительно покачала головой. Она хотела обратно, оставлять Леви одного на такое долгое время… Она запнулась в собственных мыслях. Нервно переминала свои холодные пальцы. Холодные. Она взглянула на Миссис и в серых, уставших глазах нашла понимание. Та взяла кастрюлю и развернулась, но Микаса тронула ее за плечо. Перехватила кастрюлю и понесла вглубь часовни, вглядываясь в людей, стараясь найти мальчишку и в то же время желая, чтобы его здесь не оказалось. За полупустыми тарелками к ним подбежали две девочки, Иволга и Крапива, они разносили еду и ухаживали за особо болящими, смачивали их лбы холодной и чистой водой, кормили с ложки и укрывали обрывками одежды, которые не понадобились для закупорки щелей перед зимой. Иволга все делала с полуулыбкой, Крапива же сосредоточено и в складки ее напряженного лба въелась взрослая грусть. Кастрюля была большая, и хватило всем. Кашу подавали вместе с кусочком хлеба. Иволга предложила кусочек и ей, но Микаса только покачала головой. Тогда девочка отложила его, завернув в обрывок ткани. Микаса отрешенным взглядом наблюдала поверх множества голов. Несмотря на поселившуюся печаль, здесь и правда — тепло. Дверь открылась и за порог прошла тень. Она не знала почему только тень, ведь по виду человек. Обычно, у человека есть тень, но не у него. В этом случае у тени был человек. Тень — мужчина, крепкий, не старый, но согбенный, он медленным шагом двигался прочь, за поддерживающие конструкцию часовни столбцы. В руках его Микаса видела большой кулек, обвязанный по горлышку бечёвкой. Когда он скрылся из виду, она последовала за ним. В углу, куда слабо доставал дневной свет и тепло огня, сидел призрак. Привидение женщины в сером саване — истертом платье. Ее черные неубранные волосы рыхлыми завитками падали на плечи, закрывали лицо, пряча в тени. Она обнимала колени, тонкие пальцы, будто нервные пауки, подрагивали. Микаса почувствовала кого-то рядом. Крапива остановилась совсем близко, почти прижалась, безмолвно и несильно дернула ткань юбки, указывая смотреть, легким жестом головы. Микаса, обняла ладонями локти, вернула внимание в тень. Мужчина опустился на колени рядом с женщиной, развязал бечёвку. Ткань упала, а в центре лежало странное: груда неказистых тел. Микаса вздрогнула, воспоминания неприятно царапнули. Воспоминания о множестве сваленных в кучу мертвецов. Она качнула головой, отгоняя наваждение. Но спасло совсем другое. Тепло прогоняет мрак. Микаса взглянула на Крапиву. Девочка взяла ее за руку и держала, сама же прикованная вниманием к тени и призраку. Женщина опасливо, наощупь, совсем как слепая, перебирала пальцами по полу. На темном они до того ярко светлые, поддернутые ореолом, что больно глазам. Он взял ее руку и помог найти нужное. Из неясной груды появилась фигура, когда она подняла деревянную крестовину. Человеческий силуэт на невидимых глазу нитях двигался, направляемый чужой рукой. Застукали деревянные суставы. — Как тебя зовут? — услышала она голос Крапивы. — Кукла, — прошептала Микаса, наблюдая за медленными, еще совсем неказистыми взмахами рук и ног. — Удивительно, — в ее шепоте слышался добрый смех. — А ее мы зовем Кукольщицей. Может ты и есть та кукла, которую она потеряла? — Может быть, — ответила Микаса, а хаотичные «па» превращались в танец. Пугающе реалистичный. Мастер наблюдал за Кукольщицей: открыто, с тоской и угасающей надеждой. Она не откидывала пушистые пряди с лица, но увлеченная игрой оставила тень и полусвет очертил ее изможденные черты. Тусклый взгляд, бледные щеки. Мастер протянул к ней руку и опасливым движением узловатой ладони заправил свалявшийся локон ей за ухо. Кукольщица ничего не заметила, а человечек танцевал, только в этом представлении не жило веселье, лишь холодная отчужденность миру. Через несколько мгновений Микаса отвела взгляд. Она поспешила уйти. Крапива не выпускала ее руки. — Давно она потеряла куклу? — спросила Микаса, когда они отошли. — Когда затряслась земля, — пожала плечами Крапива. — На самом деле, потерянных кукол много, но никто не нашел ни одной. Микаса сидела около печи на старом матрасе, застеленном пыльным, но не грязным тряпьем. Крапива ушла. Раздалось пение. Пела Иволга. Мелодичный, сложный напев, под стать храму. Микасе ни разу не довелось побывать на службе культистов, но на мгновение она ощутила себя в том большом, ныне разрушенном, храме посвященном Трём Сестрам. Слов она не разбирала, какая-то помесь эльдийского с марлийским, звучащая старо и витиевато. Высокий детский голос отдавался эхом от стен часовни, наполняя будто водой полое пространство. Приятной теплой и сладкой, живительной водой поразительно чистых нот. Микаса вспомнила про брошенные бусины. Бусины, оброненные в небо. Теперь же их подобрала девчушка, сделав из них прекрасную гирлянду жемчужной нити, которой украсилась часовня, преобразившись из полуразрушенного существа в гордого и прекрасного. Она не знала слов, но поймала ритм, почти шепча протягивала в тон одними звуками. Давала новые бусины для длинной нити. То ли теплая еда, то ли чудесная протяжная песня разморили людей: все потихоньку начали уходить в сон. А в окнах большими белыми шмелями летали снежинки. Нет-нет, да и попадали внутрь через открытый дымоход, таяли, так и не достигнув досок пола. Одну Микаса поймала, но та ускользнула каплей по линии ладони. Сейчас Микаса думала о Леви, о том, что хочет передать ему эту музыку, обращенную к неизвестности. Возможно, ее донесет ветер, если она попросит. Микаса сложила руки, так, как увидела на треснувшей фреске под потолком. Закрыла глаза и застыла с немой просьбой. Когда песня смолкла, оставляя за собой тугую тишину, Микаса потерла сложенные прежде руки и неожиданно заметила, что всегда холодные пальцы ее согрелись. Тихий и глухой хлопок заставил прислушаться. Но следующих выстрелов не последовало. И волны сомкнулись, превращая встревоженную воду в гладкое зеркало. Она перебирала в пальцах ткань платья. Миссис села напротив. — Сейчас это часто, — сказала Миссис все с тем же безразличным взглядом, к которому теперь, впрочем, подмешалась и усталость. — Все хорошо, моя девочка. Голос ее, низкий и бархатный, успокаивал. Микаса взглянула в бесстрастное, немного бледное лицо. Миссис не назвать доброй, приятной или светлой. Нет, она была и серой, и хмурой, и мертвенно безразличной, как замерший метроном. Но в словах ее звучало спокойствие. Проявление заботы. Такая, которую умела проявить лишенная всех доброжелательных масок уставшая женщина с тенью озябшего призрака за спиной. Микаса неопределенно качнула головой. Взглянула в окна, свет побледнел, запыленный временем. Мальчишка не пришел. Микаса отправилась домой. Путь обратно совсем заморозил руки и лицо. Пелена непроглядно мутного закрыла небо, как закрывают зеркала тряпками, боясь увидеть покойника. Несколько ступенек вверх и дом. Встретила ее кошка, потерлась о ноги. Микаса взяла ее на руки — уже весомая, отъевшаяся. С блеском в кошачьем взгляде и с характерным «мяфк!», когда берут на руки. Незаметно идут дни. Впрочем, это, вероятно, хорошо — значит время не погибло. Она погладила кошку по теплой шерстке. Та свернулась на руках и спрятала нос в ткань ее платья. Микаса подняла голову и заметила совсем проснувшегося Леви. Он перебирал в руках обтёсанные болванки, вглядываясь пальцами в неровные линии. Рядом дымился горячий чай. Она улыбнулась, шагнув ближе. Опустилась на стул. Кошка удобно устроилась на коленях, в гнезде из теплых рук. — Мне снился странный сон, — сказал Леви. — Ты видел мир? Он покачал головой. — Я слышал мир. Такая чудесная песня. Но не вспомнить. Только до сих пор звучит внутри. — Я тоже слышала ее. Леви улыбнулся. — Выпей, — сказал он, найдя слепой рукой кружку и пододвинув ее вперед. — За стенами холодно. — Мне тепло, — сказала она, и пригубила из кружки. Кошка урчала, вторя стоящему на краю печи, выкипающему чайнику. Микаса встала, вспомнив кое-что важное, подошла и сняла с верхней полки печи противень. Ссыпала в миску уже высушенные кусочки. Возвратилась за стол. — Это топинамбур. Помнишь, я говорила тебе, что нашла сухие стебли во дворе? У мамы всегда был в запасе тряпичный мешочек сушеного топинамбура, заменяющего мне зимой сладость ягод. Она взяла одну штучку и положила в его ладонь. — Сначала размочи во рту, а после можно жевать. Так больше вкуса. Микаса последовала собственным словам, когда Леви отправил топинамбур в рот. Сладость давно утерянного прошлого, оказалась правдой настоящего, так приятно растворяясь во рту. — Я успела выкопать немного, теперь, должно быть, земля промерзла слишком сильно. Но из оставшегося можно сделать еще несколько таких мисок. Понравилось ему или нет Микаса поняла без слов, когда Леви потянулся за добавкой. — И правда очень сладкий. Она улыбнулась и после того, как ладонь его стала пустой, взяла ее, прислонила к собственной щеке. Маленькие крупинки весело щекотали, когда он водил большим пальцем. — Иногда моя наглость не знала границ, и я намазывала на топинамбур мед. И нет, мне не стыдно. Он рассмеялся. — Спасибо, — произнес он после светлой задумчивой паузы. — Спасибо, Микаса. Она кивнула и сама поднесла кусочек к его губам. Леви улыбнулся, приняв угощение. — Я собрала так много фасоли. Она пурпурная, бордовая, крупная. У нас тоже была фасоль. Я ведь совсем забыла это чувство. А когда убирала сухие листья и траву, то нашла тыкву. Несколько. Я занесла и положила их под кровать. Я рассказывала тебе? Не помню… Мы сможем пережить зиму, даже если Армин забудет про нас. Даже если весь мир забудет про нас. Она произнесла это словно тайную мечту — робко, осторожно, тихо. Леви опустил ладонь с щеки на шею и защекотал ее. Микаса засмеялась и отстранила руку, в которой теперь крылась опасность. Он улыбнулся ее радости, но тут же обеспокоенность завладела его чертами. — Но если не будет поставок, то смогут ли пережить зиму другие? Микаса дотронулась до линии его подбородка, взяла его лицо в свои руки. — Это просто мои мечты, — сказала она, — Армин никогда не забудет людей, которые нуждаются в нем. Теперь все мы — его народ. В словах ее — истина, но зерна плохого предчувствия уже просыпаны в плодородную почву неопределенности будущего. Вечером, когда природа уснула, а в печи уютно потрескивали чуть сырые поленья, Микаса взяла с подоконника тарелку с горохом. Он уже пророс и после корней следовал белесый кончик пробивающегося стебля. Горошины треснули и свет увидел совсем маленькие побеги. Она поставила тарелку на стол и в свете лампы следила за тем, как рождается жизнь. Утром, после завтрака, первым делом взялась за спицы. Одна рукавица уже готова, осталось только вторая. Петли набиралась бодро и стремительно, но тем ощутимей стала пустота — нить закончилась. Микаса опустила вязание на колени. Вспомнила. От свитера осталось совсем немного, но могло хватить. По окончанию работы одна рукавица оказалась двухцветной, с пестрой короной на вершине. Отложив работу, Микаса принялась готовить обед. А после еды подкинула в печь сухих дров и отстранилась — невероятный жар. В доме приятно тепло, несмотря на холод улицы. Самые морозные дни — самая лучшая тяга. — Леви, — она положила ладонь ему на голову, закапываясь в волосах с посеребренными нитями. — Ты сделаешь мне фигурку? Она мысленно посмеялась, веселая, в догадке, что он совсем забыл про ее обещание. Но она помнила. И почти закончила шить для него. — Все это — твое, — сказал он. — Нет, — ответила Микаса, — я хочу именно мою фигурку. Можно? Леви покачал головой и улыбнулся. — Хорошо. Она взяла его руки. Пальцы в заживших и полу заживших ранках, уже не перемотаны тканью. Микаса смотрела на них с тихой грустью. А потом прикоснулась губами. Нежно, тепло. Прижала к своим щекам, накрывая ладонями. — Леви… — повторила она. — Все хорошо. Микаса только прикрыла глаза в порыве необъяснимой скорби. Ей хотелось стать тем мальчишкой, который забирает боль, который все знает. Почему она не мальчишка? — Микаса, я тебя люблю, — сказал Леви, прислонившись к ее лбу своим. — Все хорошо. Она поспешно закивала и подалась вперед, касаясь своей щекой его щеки. Шершавой и от того еще более приятной. Скоро Леви захочет побриться. — Тогда сделай мне фигурку, — улыбнулась она грустно. Леви кивнул и принялся за работу. Микаса взглянула на него и отвела взгляд. В углу стояло незаряженное ружье, а револьвер Леви куда-то спрятал. Это странные вещи. Половинчатые. Лучше пусть приходящих встречают игрушки, чем оружие. И она спрятала ружье подальше в тень комода, а на сам комод в разнобой выставила фигурки, которые он сделал за эти дни. Приземистые, грубые, но необыкновенно живые. Парад силуэтов. Микаса села на кровать, подобрав под себя ноги. Она взяла ножницы и отрезала кусок ткани, нитки с иголкой нашлись в сумке, всегда необходимая для солдата вещь. Первый стяжек дался с нерешительностью, второй с сомнением, но каждый последующий шел все быстрее и набирал присущую Микасе ловкую плавность. Она остановилась только когда поняла, что нужно ставить ужин. Одежда для куклы почти готова. Поднялась, но тут же замерла. На столе стояли тарелки с тушенной фасолью и ломтями хлеба, и мало того — горячие. — Леви… — Микасе было странно смотреть на накрытый стол, ведь Миссис сегодня не приходила. — Я еще не научился полноценно готовить, но разогреть то я в состоянии, — усмехнулся Леви, как всегда, смотря в темноту перед собой. По ее тону он знал и о мыслях. Микаса улыбнулась, прижалась к его виску щекой, обнимая за шею. Какой же он сильный. Он не борется с тьмой, он нашел силы ее любить. После ужина Микаса заварила собранных прежде трав. Леви глухо кашлял, пытался подавить хрипы. Микаса налила отвара, разбавив кипяченой, стылой водой. Хотела повернуться, но остановилась. Поднесла к губам, слишком робко. Прикрыла глаза, все не решаясь сказать хоть что-нибудь. В груди тесно от невысказанных слов, волна отчаянья поднялась комком в горле. Слеза упала с ресниц и растворилась в душистом отваре. А после она прошептала с чувством, высвободившим тесноту. Нить зажглась. Микаса отняла кружку от губ, поставила на стол и вытерла манжетой платья лицо. Она знала, что ничего не вышло. Но как она может не пытаться снова и снова? Вдохнув глубже и сморгнув печаль, Микаса поднесла ему отвар. Большую часть ночи она пролежала, вглядываясь в темноту одеяла, сжимая его руку, ожидая ухудшений. Но обычное тяжелое дыхание сегодня оказалось необыкновенно легким. Так, прислушиваясь к его вдоху, Микаса не заметила, как уснула сама. Утро занялось морозно красным солнцем. Проснувшись, Микаса поняла, что Леви рядом нет. Она нашла его на веранде. Он сидел на ступенях и выставив ладонь ловил редкие маленькие снежинки, больше походившие на манную крупу, чем пуховые перья. Она не сделала шаг, только наблюдала. Да, подглядывать нехорошо, особенно так долго, но время потеряло для нее вес, как и человеческие законы. Единственное, что она оставила подле себя — сомнения и тишину. Она не хотела мешать его счастью. Такому живому и, казалось бы, обыденному, но необыкновенно честному. — Микаса? — Да, — отозвалась она, затаив дыхание. Заметила, как улыбнулся. Микаса подошла, опустилась рядом и разделила теплый широкий платок на двоих. Холодно, но она не спугнет этой радости. Оборвешь нить — умрет целое. Только обняла его руку, положила голову на плечо. Он потерся подбородком о ее волосы — такое наглядное принятие. — Зима — это смерть? — прошептала она. — Да, — отозвался Леви. — Ты боишься смерти? — Нет. Микаса молчала. — Она похожа на море. Сугробы — волны. Белому нет края — это пена, бьющейся о скалы воды. Такое же бескрайнее, жестокое и прекрасное. — Как смерть? — Да. — Что такое смерть? — Неизвестность. Микаса задумалась, после чего произнесла: — У всего есть цикличность. Время делает полный оборот начало становится концом, а конец началом. Природа меняет сезоны, но не придумывает новых. Из семечка рождается растение и дает семена, и так по кругу. Человека рождает человек. Может мы тоже от конца направимся к началу? — Может, — произнес Леви и нашел ее руку. — Тогда я бы хотела проходить этот путь снова и снова. Вместе с тобой. — Я тоже, Микаса, — улыбнулся он. — Я тоже. Зашли в дом. Заприметив оранжевое пятно, Микаса достала тыкву. Самая маленькая, она была в локоть длинной. Мускатная, с яркой мякотью и коркой, которая без труда раскрывалась по линии прошедшего лезвия. Она разрезала ее на две половина и поставила в печную духовку на противень. Сейчас остались только жаркие угли — самое подходящее, главное не передержать. Через несколько минут по дому разлился аромат печеной тыквы, медовый и густой. Леви же убирал по мере собственных сил — протирал пыль с комода и каждой вещи, что стояла на нем. Он опирался о стену, все еще нетвердо стоял на ногах. Ему неудобно, трудно — знала Микаса, но боли больше нет — и это она тоже знала. Движения его не изменились, такие же скрупулёзные и дотошные. Пусть он в темноте, но чистота неизменна. Уборка это то, что заглушало тревогу? Или причина в другом? Снизу тыква пригорела — корочка теперь носила черное пятно ожога, но это не важно. Мякоть пропеклась, сладкая и нежная. Они ели в тишине. Микаса вспомнила кадетский корпус — почти такие же, как теперь, вкусные кусочки печеной тыквы. И в училище, и после, в разведотряде, кормили хорошо и сытно, не скупясь на тыкву, картошку и горох. Там Микаса стала крепкой: острые локти и колени перестали выпирать уже через неполный год. Там, впервые в жизни, Микаса обрела подругу. Воспоминания поднялись со дна картинкой яркой и жизнерадостной улыбки на лице беззаботной и счастливой Саши. — Ей бы понравилось, — улыбнулась Микаса. — Да, — согласился Леви. Одинаковые мысли. — Мне нужно в часовню, — произнесла она спустя время. — Хорошо, — кивнул Леви, шаг за шагом неловко путешествуя по дому, опираясь о мебель и стены. Наверное, теперь он видит дом лучше нее. Микаса испекла круг хлеба, грубого, без закваски, но сытного и увесистого. Завернула в чистую ткань и спрятала в тряпичную сумку. Кастрюлю с фасолевым супом сняла с огня и размешав ложной, попробовала. Одевшись, она вышла в белую пустошь. Впрочем, неподалеку виднелись тени едва укрытых крупицами мелкого снега сосен. Снег хрустел под солдатскими ботинками — единственными, которые у нее когда-либо были. Следы вились за ней неровным узором, словно графитовая линия за карандашом. Но рука, скользящая по белоснежной бумаге дрогнула и остановилась. Эхо донесло отголосок детского, младенческого плача. Микаса дрогнула, замерла, бездумно вглядываясь в снег под ногами. Эхо повторилось, сильнее, призывнее. Она опустила кастрюлю на снег, начал подниматься барашками пар. Эхо повторялось снова и снова, она перешла на бег, остановилась, оказавшись в лесу. Эхо играло с ней, но Микаса отличала притоки от источника. Вышла на островок, стянутый кругом удавки старых сосен. Повсюду лишь снег, и тени между деревьев. Эхо замолкло, разбилось — не склеить. Микаса вспомнила о лесных духах из маминых слов. Она не боялась. Злые, добрые — они отголосок утраченного детства. Зачем она пришла? Тревожный звук, теперь совсем потерявший силу. Она шла на собственный плачь, заблудившейся в густом, непроглядно темном лесу, девчонки. Вздохнула и подняла голову, желая увидеть паутину ветвей на сером полотне неба — картину печального художника. Но заметила другое — силуэт. Маленькая фигурка в темно коричневом пальто — продолжение ветвей. Микаса узнала ее. — Сойка? — произнесла она. Вглядывалась еще несколько секунд, а потом отвела взгляд. Услышала шорох — она спускалась. Маленькая и курчавая, она с вялым любопытством смотрела на Микасу. — Замерзла? В ответ лишь покачивание головы. — Хочешь кушать? Замешкалась, но облизнула губы. Не дожидаясь ответа, Микаса протянула руку. Птичка отшагнула, но спустя пару долгих мгновений, медленно подошла и приняла протянутую руку. Ее пальцы оказались шершавыми, грубыми для такой малышки, а ногти чуть выступали за подушечки, некоторые обломанные, под другими грязь и частицы коры. Они подошли к кастрюле. Совсем остыла. Вздохнула и взялась за ручки. Сойка шла рядом, цепляясь за локоть. На пороге часовни их встретила улыбчивая Иволга. Перед раздачей суп пришлось греть. Иволга усадила Сойку в безлюдный угол и дала ей самый первый отрезанный от хлеба ломоть. — Где ты ее откопала? — засмеялась Иволга. — Обычно она или на станции, или нигде. — Нигде, — ответила Микаса, выбрав один из двух предоставленных вариантов. Иволга весело хмыкнула. — Я слышала младенческий плачь, но нашла только ее. — Сойка любит повторять разные звуки, — пожала плечами Иволга. Вопросы кончились, девочка отправилась помогать. Помедлив, Микаса тихим шагом подошла к Сойке. Девочка сидела, подтянула колени к груди, спрятав их под широким пальто, как и руки — рукава теперь свисали — причудливые ветви. Видно только макушку. Не видя, но лишь чувствуя внимание, Сойка выглянула из-за воротника. Большие глаза удивленно и испытующе вглядывались в Микасу. — Можно? — спросила Микаса, показывая рукой на место рядом. Сойка кивнула и вернулась к хлебу. — Ты знаешь что-нибудь о младенце? Девочка подняла взгляд, теперь удивленный, вопросительный. — Плачь которой ты повторила, — пояснила она. Сойка покачала головой. Микаса вздохнула и обняла колени руками. Отсюда открывался вид на всю часовню. Прекрасное чувство, когда ты видишь все, а тебя — никто. Когда Миссис наливала в тарелки суп, то некоторые тени поднимались, лихорадка оставила их и память о ней гнала запомнить устойчивость ног и ясность рассудка. У некоторых теней она увидела протезы, заменяющие ноги. Она бы приняла их за обычные неуклюжие, которые делали в Марли, но они гнулись в колене и ступне. В другой раз она заметила руку, гнущуюся в локте, только пальцев на ней не было, вместо них металлическая закругленная пластина, похожая на расплющенный крюк. Она долго смотрела на тени, и разум сплетал нить мыслей, иногда, правда, путая клубки. К ней подсела Иволга. — Когда придет Вьюрок? — спросила Микаса одними губами, блуждая по собственным нитям. — Я не знаю, — пожала плечами девчонка, — он приходит неожиданно, в нужный момент. Микаса замолчала, опустив голову. — Я думаю он придет тогда, когда ты захочешь его видеть. Микаса подняла на нее взгляд. — Откуда он взялся? Иволга вновь пожала плечами. — Никто не знает. Будто бы он просто здесь всегда был. Говорят, он родился из земли и одуванчиков, — она засмеялась, — но здесь многие просто появились. Поэтому в этом нет никакой загадки. — А ты откуда взялась? — спросила Микаса. — Меня напели птицы. — И научили собирать бисер. Иволга весело засмеялась. — Меня связали в феврале, — в свою очередь сказала Микаса. — И распустили пару петель, — добавила Иволга. После еды девочки собрали тарелки, а Микаса вынесла посуду на улицу. Она вытирала тарелки снегом, так легче отмыть — остается лишь сполоснуть в теплой воде. Красные от холода пальцы покалывало и резало осколками подтаявшего и замерзшего снега. Она остановилась на последней, заметив тень вдали. Собрав тарелки, Микаса вернулась в часовню. Девочки уже нагрели полный таз. Найдя тряпичную сумку, Микаса взяла рукавицы, от волнения растирая петли серой нити в онемевших с мороза пальцах. Стоило ему появится, она стушевалась, опустив голову. Пугающий мальчишка. Вьюрок нес в руках сухие ветви разных пожухлых трав, в паутине стеблей которых все еще жили снежинки. Она считала его шаги и услышала тишину. Он бросил их в огонь и часовня наполнилась духом легкого аромата с оттенком вырвавшегося дыма. Потом мальчишка прошел мимо, впрочем, совсем не заметив Микасу. Он стянул мокрую шапку и повесил на крюк, обычно служивший для зацепки чайника, под ним располагалась железная пластина — верх пузатой мазанки. Под ней гудел огонь. Мальчишка стоял, отогревая руки. Микаса сжала рукавицы и вышла вперед. Вьюрок обернулся. Его лицо — безучастно и бело, словно он истончался, расходясь нитками тканого полотна. — Возьми, — сказала она, протягивая ему рукавицы и отводя глаза. — Ты не послушала, — сказал мальчишка невыразительно. Микаса замерла, а он принял рукавицы из ее вмиг зачерствевших пальцев. — Правильно сделала. Она взглянула на него в удивлении потеряв голос. — Это и есть любовь. Неважно кто и что говорит — ты действуешь по-своему, прислушиваясь к сердцу, а не к чьим-то словам. Просто потому что не можешь иначе. Вьюрок надел рукавицы на такие же как у нее — красные и сухие с мороза ладони. — Тепло, — улыбнулся ей мальчишка. — Тепло, — прошептала Микаса в ответ.