Раненые птицы

Проснулись рано. За окном темно, только свет пламени сочился сквозь трещины, прорастая диким, ярки плющом у кромки печной дверцы, стелясь по полу, захватывая ножки стола, стремясь вверх. Они говорили. Долго, много, не о чем. А ночь все тянулась, не нарушая покой странной беседы, не уступая утру. — Конни приходил? — спросил Леви, вспомнив ее слова. — Хотел увидеть тебя, но не смог. Ждал до последнего, а потом уехал в город, поезд звал. — Наверное, оно и к лучшему, — выдохнул он. — Не хочу, чтобы кто-нибудь из ребят видел меня таким. Разбитым. — Ничего, когда-нибудь мы соберём тебя из осколков, — улыбнулась Микаса и взяла его лицо, уже шершавое от свежей щетины, в ладони. Он не ответил, только слабо усмехнулся и закрыл невидящие глаза. Она знала — он представляет. Только что? Тугие ветви огненного отсвета? Черноту луны? Ответ? Микаса поцеловала его в переносицу и поднялась, откинув одеяло. Наступила на холодный пол, дошла до печки, здесь доски куда теплее. Дверца поддалась со скрипом. Огонь погас, сменившись углями. Она открыла поддувало и на пластину метала выпал пепел, поднялся прозрачным белесым облаком. Микаса взяла лопатку на длинной ручке и выбрала его в ведро. Горсти небрежно осыпались на доски, на ее босые ноги. Тепло. Сквозняк больше не расхаживал по дому, снег плотным покровом скрыл щели и ходы. Ветер стих. Вместе с холодом пришло затишье, а значит жар не уходил прочь, оставался жить. Ведро наполнилось до краев, а в самой глубине можно еще ощутить мягкость оставшегося пепла. Теперь она сложила колотые, прогретые за ночь дрова на угли. Волокна неряшливо спадали с дубового четверика, сухие, занявшиеся сразу. Она закрыла дверцу и прислушалась. Треск и набирающий силу огненный плющ. Положила ладони на пепел, что с горкой заполнил ведро. Он согревал, приятно и ласково. Убрала руки, а под ними остались отпечатки, точные, впалые, с развилками ветвей. Теперь Микаса зарылась пальцами в тепло. Сжала горсти пепла, просыпая через край. Закрыла глаза, вбирая призрак. Она слышала, как шумит далекое море. Очнулась, поднялась. Принесла ведро к кровати. Леви уже сидел, едва доставая до пола кончиками больших пальцев, склонившись головой. Она взяла его ноги и поставила на пепел. Закопала. — Что это? — спросил он. — Песок, — ответила Микаса. — Песок с моря. Он такой же приятно жаркий после знойного дня. Леви улыбнулся ей, зарывшись пальцами, как ребенок пришедший на берег речки в теплый осенний день, когда вода остыла, а песок еще хранит жар ушедшего лета. Она спросила, он ответил. Хотел еще погреть ноги, вот так, в пепле, закапываясь глубже, находя тепло, пока совсем не остынет. Микаса же набрала чашу воды и поставила на край. Сама же принялась чистить картошку. В этот раз продуктов привезли меньше. Должно быть, теперь грамовка распределения устаканится. Или растает вовсе. Она взглянула на большую вазу, куда пересыпала недавно собранную фасоль. Крупную, разноцветную. А под кроватью весело горели оранжевым вовремя собранные тыквы, большие и совсем мелкие, затерявшиеся в пожухших материнских лопухах. Она улыбнулась сама себе. Так хорошо. Руки помнили гладкую мелочь фасоли и прохладную кожицу тыквы. Микаса собрала их сама, нашла и принесла домой. Совершенно забытое, совсем чужое чувство. Очищенную картошку Микаса отправила в воду, холодную, промыла, отчего пальцы краснели ягодами брусники. Потом потерла на крупной стороне и отжала крахмальный сок. Несколько луковиц крупными квадратиками, пару яиц, мука, соль. В этот раз соли прислали много, целый увесистый мешочек. Вероятно, вернули разработку солончака. Хорошенько перемешать и готово. Пусть немного постоит, разбухнет мука. Микаса сняла чашу с уже горячей водой, остудила порцией холодной и поставила на стул перед Леви. Она знала, что он захочет привести себя в порядок лично и вернулась к готовке. Смесь уже отделила жидкость, пришлось снова хорошо смешать, прежде, чем отправить на сковороду. Запах нагретого свежего подсолнечного масла наполнил дом топким ароматом. На сковороде пенилось, золотились полоски натертой картошки, размягчались квадратики лука, схватывалось яйцо. Микаса заварила несколько чайных листьев и собранные прежде бесцветные, но ароматные травы чабреца, мяты, шалфея. Перевернула подрумянившиеся драники. Услышала глухой стук костылей. От кровати к столу тянулись исчезающие пепельные следы босых ног, совсем не равномерные, лента пульса поселившейся хромоты. Леви опустился на стул, выдохнул и закашлялся, прикрыв рот ладонью. Микаса хотела налить ему воды из кувшина на столе, но остановилась. Кашель унялся, а Леви сам нашел и кружку, и кувшин. Вернулась к готовке, отправила драники на тарелку, немного передержав. Разлила по кружкам чай и разбавила кипятком. Пар растворялся прежде, чем превратиться в барашки маленьких, домашних облаков. Она поставила кружку перед Леви, а когда потянулась за своей, то замерла, вспомнив. Взяла в руки, обжигающую. Поднесла к губам. Зашептала невразумительно, но определенно. Линии неровные, вырывались из пальцев, разбегались, не желая прокладывать путь к сердцу. Тонкие, рвущиеся, завязанные множество раз в местах, где было тонко. Шептала, пока не вспыхнула одна из нитей, от безымянного пальца. Шептала безмолвно, слышала, будто чужой шепот, вторящий собственному. Узнаваемый, не желающий, чтобы узнавали. Любимый. Родной. «Не получится» — прозвучало в воздухе. «Не получится» — прозвучало в голове. «Не получится» — отозвалось болью в висках. Эхо же ответило из глубины, ответило назло: «Получится» Холодная, неказистая, связанная толстом бечёвкой кукла. Слова закончились, мысли тоже, остался только дух, пар из кружки и дым самого заветного желания. Она улыбнулась, мягко, открыто, печально. По-настоящему. Улыбалась самой себе. Тому, что сидело внутри. Тому, что когда-то разорвало на части. Микаса поднесла ему свою кружку. — Можно, я возьму твою? В чужой всегда вкуснее, знаешь? Он поднял невидящий взгляд, на лице его отразилось нечто странное, словно нашелся ответ. Леви не противился, наоборот. Равноценный обмен. Она села напротив. За окном занимался слабый рассвет. Чай остыл и не обжигал, приятно горячий. Ей стало слишком тепло, но сними всю одежду — не поможет. Зажглись нити. Отозвались звоном мелодично трепетных мотыльков. Микаса закрыла глаза. Представляла себя на его месте. Вслушиваясь, не видя. — За окном рассвет, — сказала она. Услышала, как шелестит ткань его рубашки, он обернулся. — Я знаю, — произнес он через паузу, с замешательством. — Почему-то я это знаю. Микаса улыбнулась. Теперь не печально. Теперь легко, как девчонка улыбается удавшейся шалости. Забытая улыбка. Такая же забытая, как и все в это утро. Не ее улыбка. Но уже ее. Как бабочка, севшая на губы. Не твоя, но прекрасная, крадет дыхание — не спугнуть бы. — Леви? — Я здесь. — А я? — И ты. — Значит, мы вместе. — Вместе. — Навсегда? — Навсегда. Она взяла его руки, такие горячие после кружки, прислонила к своим щекам. Утро медленно, но верно окрашивало тусклый горизонт, полотно вязкой серости сопротивлялось, оставляя мембрану между будущим и прошлым. Микаса развязала мешок с горохом и отправила в миску несколько горстей, твердые горошины бились о стенки и друг об друга, пели. Промыла, набрала еще воды и оставила на подоконнике. Зеленоватые, тусклые, словно пыльные, они ютились и жались, смотря сквозь толщу прозрачной глади. Половинка вчерашнего хлебного кругляша зачерствела. Микаса опускала кусочки в чай, размягчала, ела. Она повторяла за Леви. А потом драники. Вкусные, солоноватые, с хрустящими полосами картошки по самому краю, с ароматным маслом, от которого блестели пальцы. Тишина. Только совсем неразличимое шуршание жизни. А солнце все поднималось, очерчивалось за пеленой серых плотных туч смазанным диском. Молчали они, говорили — все без разницы. Равно спокойно, равно понимающе. Когда же Микаса вымыла тарелки в теплой воде, стоящего на плите таза, в дверь постучали. Даму холодной строгости сопроводил на порог горстями брошенный ветром снег. Они не сказали друг другу ни слова, только обменялись наклонами головы. Сегодня так много нужно сделать. В полдень Леви, под чутким и зачастую молчаливым руководством Миссис, резал морковь, отмеряя пальцем ширину ломтиков — отрезав один, он немного сдвигал палец, нож упирался в фалангу и так множество раз, пока не кончится морковь. Со временем у него стало получаться довольно ловко. Миссис хмыкнула, впрочем, беззлобно, отметив, что с него еще выйдет прок. Странная дама не собиралась давать поблажек и действовать из вечных принципов вежливости и обходительности. И это нравилось Леви. Он никогда не нуждался в послаблениях, потому что всегда целился выше человеческих возможностей. Дверь открылась. Вошедший еще ничего не сказал, но Леви по шагам определил гостя. — Вьюрок, — сказал он с мягкой улыбкой, отдававшей воспоминаниями о собственных подопечных. Только хорошими воспоминаниями. — Как вкусно пахнет, — сказал мальчишка и без приглашения уселся рядом. — Руки вымойте, молодой человек, — как всегда, спокойно ровным тоном с нотой аристократичной чопорности произнесла Миссис. — Точно, руки! — сказал он и спрыгнул со стула так же стремительно, как и забрался. Леви почувствовал, как его неполную ладонь тщательно осматривают, нагло вертя и будто бы что-то прикладывая. — Что ты делаешь? — усмехнулся Леви, заинтригованный таким причудливым проявлением внимания. — Считаю, — сказал мальчишка. — Их три. — Я не пальцы считаю, — шикнул на него Вьюрок. Леви усмехнулся. — Пойдешь на мельницу? — закончив странный осмотр, спросил мальчишка. — Сам же говорил мне не ходить, — припомнил Леви. — Кто же знал, что ты Навахе приглянешься. Теперь надо, дяденька, надо. — И ты все так же не перестал туда ходить, да? — протянул Леви, вспоминая их первую встречу. — У нас сейчас, эт самое, — мальчишка потер затылок, Леви слышал как шуршат жесткие рыжие кудри, — перемирие. Наваха и Гриф встречаются на станции, обсуждают всякое. Новости о мародёрах и подпольщиках заставили их выйти из вражды. А там еще и карточки начали раздавать. Ну, знаешь, такие… на еду. Дружинники приезжают и встают около столба раз в пару дней. Да только взрослых мало, только дети да старики остались. Еще и с этим условились помогать. Поэтому да, перемение. Временное, как выразились они в один голос, когда я уточнил. Но, скажу я тебе, перемирие — перемирием, а на тереторию друг друга без надобности не ходим. Я то заглядываю, пока Косичка болеет. А с вынюхиванием завязал. Пока что. — Ага, понятно. А Косичка — это кто? — Козочка. Такого ответа Леви не ожидал. — Тоже приняли в свои ряды? — Что-то вроде, — хохотнул Вьюрок. Тут мальчишка замолчал, но Леви чувствовал возмущение воздуха перед лицом. — Я все вижу, — хмыкнул Леви, зная, что тот махал ладонью перед его глазами. — А я думал, ты слепой, — весело отозвался Вьюрок. Леви только пожал плечами и улыбнулся. Микаса вошла, раскрасневшаяся с мороза, вспотевшая. Она расчищала снег от ступеней до калитки. В ресницах поселились невесомые снежинки, тут же обратившиеся в тяжелые капли. Скинула мокрую обувь, рассмеялась чему-то своему и поставила сушиться заснеженные валенки у огня. Миссис зачерпнула пригоршню фасоли из вазы и перебрала иссушенными, но все еще хранившими отпечаток элегантности пальцами, тонкими, длинными. — Это неотъемлемая часть дома. Она разрастается дичкой каждое лето. Но никогда никто не приходит сюда собирать ее. Люди боялись теней в окнах. Что за вздор. Говорила она задумчиво, холодно, не поднимая внимательных глаз от пестрой фасоли. С шелестом высыпала обратно, взятую горсть. Микаса следила за движениями грациозных рук. Они могли сказать многое, но молчали, покорные тайне времени и воле своей хозяйки. Миски супа на столе, вместе со свежими кислыми лепешками. После хорошей работы одолевал аппетит, а горячий, хоть и довольно пустой бульон казался необыкновенно вкусным. Вьюрок, похоже, тоже так считал. Мальчишка сцапал из общей миски несколько лепешек сверх необходимого и отправил в карман. Миссис сделала вид, что не заметила. Отвернувшись к рукомойнику, в котором скоблила дно кастрюль. Напрасное дело, но сама она никогда не садилась за общий стол, предпочитая уединение мыслей. — Можешь взять еще, — сказал Леви. Вьюрок взглянул на него с ехидцей. — Дядь, по моему ты врун. — Я просто научился слушать. Мальчишка засмеялся, чему-то очень довольный и, опорожнив тарелку одним звучным глотком прямо через край, показательно отряхнул руки, сладко выдохнув. Он соскочил на пол и подбоченился. — А теперь идем. Леви потянулся за костылями, но Микаса перехватила его руку, сплетая пальцы. — Я ненадолго, — сказал он мягко. Микаса молчаливо кивнула и с запозданием отняла руку. Увидеть этого он не мог, но почувствовать — легко. Лестница далась охотно, в сравнении с прошлым разом. Вся сложность в балансе и аккуратности. Каждое движение отзывалось каким-то приятным предвкушением прогулки, пусть и неловкое, как несмазанные шестерни. Когда послышался шум воды, Леви остановился. Влажно. Водяная пыль оседала мелким покровом на лице. Морозило сильно. Красиво и странно. Впрочем, к странностям он уже привык. Шагая через деревянный мост, ему чудилось, что ступал по воде. Буйные волны громко терзали сваи моста, отчего он дрожал, ходил и возвращался, вздымался, опускался, говорил. Донеслись голоса, возбужденные, удивленные, веселые. — Эй, смотри! — Это Костыль! Вот это к нам в хибару гости пожаловали! — Но он же… взрослый, — недоумевающе враждебно, незнакомый голос. — Ну и пусть, — хохотнул другой. — Пугало, а Пугало? Знаешь как он нас с Монетой отмудохал своей клюкой? Поэтому Костыль! Так что не шебурши на батьку, а то и тебе перепадет. Леви усмехнулся своему интересному прозвищу и признанию. Он и забыл, что в ребяческих бандах всегда уважали за силу, не крысились, отхватывая тумака. Ребята пропустили, еще долго не стихал гомон раскатистых обсуждений. Внутри мельницы пахло влагой и затхлостью. Металлом и жженой сосной. Вьюрок посадил его на что-то мягкое, возможно изношенный пуховик или соломенный матрас. — Подожди, — сказал мальчишка. Быстрые дробные шаги удалялись. По шепоту и движениям Леви насчитал не меньше пяти детей по разным частям мельницы. — Иди сюда, ну! — говорил Вьюрок, направляя слова для кого-то другого. Леви слышал, как под девчачье хихиканье, кого-то вытолкнули вперед. И как недовольно пыхтит Вьюрок и как кто-то не хочет подходить. — Вот, возьми мерки сам, а ничего в этом не смыслю, — сказал Вьюрок. Леви поднял голову и услышал робкое переминание с ноги на ногу. — Я… — незнакомый мальчишеский голос. — Вы не против, если я измерю вашу ладонь? Тихий и застенчивый. И что нельзя не заметить, странно вежливый. Леви протянул ему руку, по привычке здоровую. — Нет, другую, — сказал еще более смущенно мальчишка. Леви слегка опешил, но протянул другую. Мальчишка долго не решался приблизиться, но все же начал мерку. Пальцы, несмотря на возраст, крепкие, грубые, сразу видно — мастеровитые. Только вот что-то странное затерялось в его ладонях, а что Леви никак не мог понять. — Это Шестерня, — сказал уже девчачий голос. — Он слишком нелюдим, поэтому век будете из него слово вытаскивать. — Я бы и сам мог представиться, — пробурчал себе под нос Шестерня. Леви только покачал головой, смягчившись в лице. — Готово, — сказал мальчишка и отпустил его. — Примного благодарствую. И быстрые шаги указали на стремительный уход маленького Ловчего, совсем не похожего на тех троих, с которыми ему пришлось встретиться в самый первый раз. — Я могу увести тебя обратно, — сказал Вьюрок. — Лучше займись делом, — хохотнул Леви, — а я тут посижу. Мальчишка ушел. Послышалось блеянье козы. Действительно, коза. Надо же. Леви прислушивался к жизни этого места и она складывалась в музыку, очаровательной непохожести. Другого мира. Забытого. Он услышал тихие шаги. Специально такие, чтобы не распознал. Кто-то мягко опустился напротив и Леви знал кто. — Ты правда теперь совсем слепой? — вместо приветствия. — Совсем, — усмехнулся Леви. Наваха замолчал. Вглядывался в лицо, покрытое шрамами, и так без глаза, а теперь и второй ему закрыли. — И как оно? — Привыкаешь, — пожал плечами Леви. — Так… просто? — Сложно. Мальчишка хмыкнул. — Я как посмотрю, Вьюрка ты уже не бьешь. — Бей его — не бей. Все равно. Дурак потому что! Наваха махнул рукой деланно безразлично. Леви только усмехнулся, понимающе. — Знаешь, когда я был ребенком, то мы тоже сходились в группы. Мы назывались ватагами, а другие обзывали сворами. Так было проще выжить. — Оно и сейчас так, — подтвердил Наваха и замолк, слушая. — Помню, собралась нас куча ребят, только все уже старшие. Ну как старшие, — усмехнулся он. — Если в штаны не прудишь, то и старший. Появился у нас младший брат. Даже по сравнению со мной крошка, хотя и совсем не младенец, разве что на год младше. Это я так думаю. Возраста не разобрать, никто не записывал, а среди беспризорных никто и не знал, что нужно. И глаза его помню, большие, умные. Уже и не понять откуда он взялся, но был. Ходил плохо, ноги такие тонкие и кривые, как специально выгнули. Болезненный, хлопотный, а все его любили. Следили за ним по очереди. Он нас объединял тогда, не давал очерстветь, что ли. Но настал момент, когда все разом поняли, что он скоро… — Леви запнулся и не произнес. — Помню, когда настала моя очередь. Я был совсем нелюдимый, волком смотрел, но свою долю вносил. А он улыбнулся мне, и я поближе сел. Тогда он сказал, что хочет небо увидеть. Удивительного в этом нет, все дети подземелья говорили о небе. Но почему-то именно ему мне захотелось показать единственное мое сокровище. Я показал ему небо. — Как? — удивился Наваха. — У меня было полотно, старое, прохудившееся, все в маленьких дырках. Единственное, что осталось от матушки. Когда она рассказывала мне про небо, то накрывала нас этим полотном. Сквозь дыры проникал свет, а остальное, пусть и худое, не просвечивало. Это были звезды и ночь. А одна особенно крупная была — луна. Тогда мы с ней только вдвоем его видели, вдвоем под открытым небом, и больше никого, ничего. Ни беды, ни зла, ни голода. Леви прокашлялся, в горле предательски запершило. — Я сделал точно так же. Младший увидел небо. Я отдал ему самое дорогое, что у меня было. Что я берег. И никому не показывал. Ведь это только наше с мамой небо. Но поделившись чудом я почувствовал счастье, я видел как в его глазах зажглись настоящие звезды. И понял, что моя мама была рада показать небо и ему. Она одобрила мое решение. — И, — Наваха спросил тихо, глухо, — что дальше то? — На следующий день мы отнесли его в Яму. Наваха молчал, выдохнул, перебирая пальцами манжету грязной куртки. — А у меня Капелька, — сказал он. — Тогда я как раз шел из дома. Потерянный, замаранный. Пальцы болели — хоть плачь, но я не смел. Слово дал, что никогда не заплачу. Назло всем. Назло. И тут отчего-то помутилось в голове и рухнул, дальше не помню ничего. Проснулся в богадельне при монастыре Марии Защитницы. Странное это было место. Лежачие стонали, кашляли, хрипели. Я думал, что умер и попал на те самые мытарства, которыми проповедники у позорных столбов мальков стращают. Но потом оказалось, что меня подобрала одна из этих их — сестер, и забинтовала мне пальцы, припарку поставила. Жрать хотел, вот и упал. А я же ничего не чувствовал этого, привык. Она мне суп там жидкий давала, потом кашу. Так непривычно это. Я и не думал, что кто-то будет кормить меня, да еще просто так. Ну и ходил я за ней, когда окреп чуток. Помогал, чем можно. Стирать научился хорошо, руки тогда немели от холода и трескались. Но мне нравилось, она меня по волосам гладила. Ее Капелькой все кликали. Я тогда не понял, потом дошло. Она, бывало, садилась на стул и смотрела в пустоту, раскачивалась и все «кап-кап», да «кап-кап» говорит. И страшно это было на нее такую смотреть, страшно. Словно за этим повторением такая мука, что ни мне, ни тебе, никому не понять, не догадаться. Да и догадаться то на самом деле боишься, озноб берет. Сколько бы я у других не расспрашивал — никто не знал откуда это взялось, словно такой всегда и была. Она не разговаривала совсем, только, помню, смотрела так ласково-ласково. Но часто путалась, взгляд мутнел. Со временем все забыла, только сидит и «кап-кап», да «кап-кап». Несколько дней так провела, все качалась, качалась. А потом, под утро слышу — тишина. И сердце замерло, в пятки ушло. И верно оно, потому что нашел я ее мертвую. Холодную совсем, говорили, задохнулась. Только как? Говорили, подавилась. Я и ушел. Отрезал маленький лоскут с застиранного фартука и ушел. Больше смотреть на это место сил не было, лучше в канаву на корм крысам пойти, чем так! Он замолчал, облизнул губы, произнес: — Для меня ведь всегда все пустым было. Не держало. А когда все разрушилось, идти на край Граф предложил. Тогда он еще на Графа отзывался, — Наваха усмехнулся серой усмешкой. — Ему не в пример тяжелее все бросить было, ведь там остался его дом. Его! Разрушенный, но его. Он ведь не абы кто, он ублюдок дворянский. Самый настоящий граф. Мать его герцогиней была. Взаправдашной. Влиятельная дамочка, видная. Но она совсем того — крышей поехала. Не знаю уж почему, только это куда хуже, чем материнская ненависть. А отец… Отца его Йегеристы убили. Как раз перед наступившей разрухой. А он хороший был, начальник в военке. Порядки навел, так говорили. Любил он сына очень и меня он тоже любил. Ненавижу их. Йегеристов. Ненавижу. Послышался щелчок раскладного ножа. — Ненавидишь, — повторил эхом Леви. — Но они ведь такие же, уничтожали старое. Думали создать новый мир. — Не сравнивай меня с ними! — вспылил Наваха. — Они пришли из этого самого «старого», их породило прошлое. Которое и нужно уничтожить. Леви вздохнул. — Слушай, я здесь не для того, чтобы тебя учить. — Знаю, — Наваха тяжело сел. — Почему вы разошлись? — Да-а-а, — протянул Наваха, — он все забыл. Предал память об отце, понимаешь? Как можно все это забыть… Он сжал в кулаке нож. — Его тебе отец подарил? — сказал Леви. — Да. — Поэтому Наваха? — он улыбнулся. — Догадливый, дядька, — беззлобный смешок. — У нас такие в ходу были, вещь полезная, но ломкая. — Это не ломкая, тут пружина стальная, на век хватит, — с гордостью заметил Наваха. Мимо них сновали дети, разные, но всех объединяла цель, знание, место. Это можно понять по движениям, шагам, разговорам. Маленькое отлаженное государство. — Почему ты думаешь, что Гриф отца предал? — Предал. А как это еще назвать? Знаешь, что он мне сказал? Что мстить не хочет. Что это все неважно, — зашипел он зло. Щелчок — убрал нож. Выдохнул. — Может быть, именно из-за отца он старается прошлое сохранить? — сказал Леви. — Прошлое, в котором жил его отец. Прошлое, в котором его мать еще не сошла с ума. Наваха ничего не ответил. Молчание получилось задумчивым и печальным. Вернулся он с первыми сумерками. Погода менялась, поднимался ветер. Утреннее затишье забылось, перестало существовать. Микаса, завидев его, наверное, из окна, встретила у ступеней. От нее веяло теплом и свежим хлебом. Такая живая, в движениях ловкость, необъяснимая радость. Верно, сейчас она наконец-то оказалась там, куда хотела попасть всю жизнь. В свой дом. Она рассказала про новый рецепт тушеной вместе с брюквой и морковью фасоли, с щепоткой сухой мяты. Миссис уже ушла — дух ее забрал сквозняк, осталось только эхо чеканных шагов. После ужина Леви занялся мойкой посуды. В ощущении пространства, когда ничего нельзя увидеть, есть нечто особенно чарующее. Но, быть может, только для него. В его мягкой темноте. Микаса взбила подушки, застелив свежими простынями постель. Леви теперь ходил лучше, опираясь о костыли, но долгие прогулки давались трудно. Он не позволял проявиться слабости при других, но с Микасой находил покой. Она, словно его часть, понимающая, знающая, милая сердцу часть. — Опять снег, — сказала Микаса, остановившись на полпути к нему. Наверное, засмотрелась в окно. — Какой он? — Большие хлопья, как кусочки ваты. Его много. Начинается зима? — Начинается. — Хочешь выйти? Посмотреть? «Посмотреть» Микаса говорила всякий раз, и он понимал, что говорила о видящих руках. — Я устал, — честно признался Леви. — Давай спать? — Хорошо, — она подошла к нему и помогла перебраться на кровать. Опустилась у его ног и закатала штанину на больной ноге. Ткань мягкая, покрой широким, подвернуть не составило труда. Но Леви остановил ее, обхватив ладони. — Не надо, — сказал он опасливо, настороженность колола грудь. — Тебе нужно сменить бинт, — ответила Микаса, но не отняла рук из его пальцев. — Я схожу к старику и он сам сменит бинт. Микаса молчала. Он слышал шум ее дыхания. Обеспокоенный, тихий. — Нет, — не выдержала, разбинтовала. Дыхание исчезло. В груди екнуло. — Микаса? — он нашел руками ее лицо. — Что случилось? Она покачала головой и сердце его вовсе упало. — Леви, здесь же ничего нет, — сказала она и провела пальцами едва касаясь кожи колена, искала неровность ланцетного надреза. — Совсем ничего. — Как? — только и смог выговорить он глухо, в замешательстве. Микаса поднялась, расстегнула ему рубашку и спустила на локти. Замерла, тронула основание шеи, провела вниз. Палец ее едва приподнимался на точечном воспалении кожи, где выходили и входили стяжки грубой нитки. Она подалась вперед, обняла, перехватив руками широкую и теплую талию. Опустила голову на плечо и вжалась сильнее. Ее сердце билось громко, отдавалось в нем. — Я люблю тебя, — выдохнула она шёпотом и отчего-то заплакала. — Я очень тебя люблю.