Декабрьская резьба по телам

Изрисованные серым улицы всегда казались чем-то чужеродным. Отталкивает, грузит, разочаровывает — но все эти эмоции настолько прижившиеся, что с возрастом начинают казаться уютнее всего на свете. Как то, из чего выбраться нельзя, да и в принципе не особо то хочется. Чонвон идёт по пустому двору, пока сигарета шатается в руке, и жадно разглядывает каждый подъезд, каждый кричащий уголок, что полон мыслями каждого жильца, что спускается-поднимается изо дня в день. Каждый из них неприхотлив в своём личном «бытие», берёт только то, что может. Не то, что дают, ведь давать некому, только идти и брать самому. «Бери что дают» Но ведь кто-то же тогда давал? Что же случилось с этим некто? Или он обеднел, или давал недостаточно. «Как мало нужно человеку для счастья, а тут видимо даже этого не хватало». Золотая рыбка иссохла где-то на дне Тихого океана, а человечество осталось даже без корыта. Но всё-таки что-то да досталось, а именно место, куда Чонвон возвращается каждое утро, пробираясь через вечно нависший туман над городом. Блеклое жёлтое здание с деревянными окнами встречает жителей ближайших районов своей незаурядностью и эмоциональным упадком на всех четырёх этажах. Внутри здания краска только недавно обновлена, но выглядит будто повидала поколения два точно. Место сбора малолетних чаек в народе называется тихо, заглаз от директора, вторым филиалом местного психиатрического центра Ян-Сама. Просто и по родному наш детский или слишком взрослый «Улей». А ученики слоняются и несут в массы тревогу — обычно проживают свои пчелиные годы. Кабинеты заполняются мыслями и воплями ровно в 8:30, вынуждая закрывать двери на замок, чтобы щенки не выбегали на перекур в туалет. Нервы здесь лечат люди, не вещи. Кабинет 112 посетил каждый обучающийся, и каждый второй застрял здесь навечно. Грузный мужчина внутри был ребёнком, поэтому терапия больше походила на саморазрушение самого психолога, чем на помощь нуждающимся. После 7 часов поглощения глазами стенок различных кабинетов, Чонвону по обычаю нужно снова в 112 кабинет, в который попал совершенно случайно, и совершенно не случайно не смог оттуда выйти без справки. Этот специально выделенный кабинет(когда-то бывший лекторий для уроков музыки) маячил дырками в стенах для шумоизоляции, и очень уж сильно весь рябил в глазах. «Всё, как и должно быть у психолога, точно». — Кто вы и где прошлый? — Чонвон вяло присаживается за парту, интересуясь лишь для приличия у незнакомого мужчины, что стоит у ряда шкафов в конце кабинета и перекладывает коробки с вещами, пугаясь внезапного появления. — Не знаю о ком вы, но я здесь надолго и вместо всех прошлых. Ты занимался здесь, верно? Я переложу последние вещи и мы начнём. Мужчина суетится, даже как-то подозрительно легко шагает между партами, и ненавязчиво садится ближе к подростку, мягко подглядывая из под очков. Изучает, разглядывает, делает выводы — так Чонвон характеризует нового, ничего не понимающего практиканта, что сбежит отсюда через недели полторы. Только если бы он знал, что господин Пак совсем давно не практикант, а даже слишком опытный в своём деле мозговой червь, что людей видит так, будто никто и не стоит перед ним. — Я не нашёл никаких историй болезней по ученикам, поэтому было бы неплохо, если бы ты сейчас поделился со мной причинами своих походов сюда. С самого начала, желательно. — Скука. — Что, прости? — Скучно жить. Хотя, конечно, вы вряд ли сюда клоуном нанимались, но будни немного разбавляет. Ну, вы знаете. — Знаком, верно. Значит рассказывать не собираешься, я правильно понял? — снимает очки и протирает линзы, даже не поднимая взгляда на лицо напротив, что блестит вопросами. Они буквально вываливаются из рта. Чонсон докапывается. Чует, что дело глубже, но подростковое непринятие своих проблем встаёт стеной в тесном кабинете, скручивая возможности в помощи. — Вам зарплату не за это платят, не лезьте. Его даже не смущает такой ответ. Самое обычное в практике психологии это непризнание людьми того, что им нужна помощь. Того, что сами они ну уж никак не справятся, не преодолеют трудности. Споткнутся и уткнутся лицом в асфальт, раздробят лицо, но зато «я делал всё, что мог», хотя всё, в принципе, можно было бы и не делать, а просто сказать, что тебе тяжело. Другой вопрос, кому именно сказать? И счастье, когда человек напротив просит тебя поделиться переживаниями, но горе, если ты отказываешься. — Приходи, мм, Чонвон? Поболтаем, — тягуче расплывается эхом по кабинету, вызывая странную дрожь. Незнакомую и холодную, будто предлагают зайти не на чай, а на потрошение. «В принципе, это оно и есть, потрошение мозга» А откуда новоявленный психолог взял его имя Чонвону знать необязательно, точно так же как и о том, что на столе у мужчины в стопочке лежат карты каждого, кто хотя бы раз посещал тот самый дырчатый кабинет. Это всё потом, оставим пищу мозгу на запоздалый ужин, когда данный факт всплывет случайно перед сном и будет морозить извилины до следующего четверга. Последнее время хочется чего-то необъятного. Когда сидишь у окна, вытряхиваешь пепел на людей, что мгновением проносятся под окном, и скучаешь непонятно по кому. Этот кто-то возможно даже и не существует, обитая лишь где-то в небольшом кусочке серого вещества, но ему точно и обязательно нужно донести весточку о том, что по нему скучают. Всецело и очень отчаянно, до промерзших кончиков пальцев и окоченелых щиколоток, которые еле еле закрывают потёртые спортивки с неживым принтом маленьких бабочек на кармане. Чонвона морозит. Первые холода врезаются в окна аккуратными ледяными узорами, на которые глаза таращатся уже около часа, высчитывая количество извилин. И правда, скука и была главной причиной походов к прошлому психологу — скучно существовать без цели. Дайте ему хотя бы любовные страдания, или же муки совести, что всяко лучше однообразности дневных забот. Пачка сигарет кажется единственной разнообразной в квартире, потому что она лежит здесь лишь для украшения. Он особо не курит, иногда только берет сигарету, и не докуривая бросает в окно, наблюдая куда та приземлится, пролетев 9 этажей. Туманное ранее утро, проходящее с лимонным порошком в кружке от уже хронического гриппа и размякшими хлопьями в тарелке. Практически ничего в горло не лезет, но закидывать в себя для сил на день приходится, ведь окочурится где-то на школьном паркете особого желания нет. В улии всё как обычно, громко и безжалостно на каждом этаже. Громкий вой откуда-то из кабинета информатики, откуда точно выходят со сломанной арматурой в руках, и прохладный ароматный дым, что сочится из щёлок туалетов на этаже с выпускными классами. Нервы восстанавливает только невосстановленный организм, убитый цветастым дымом и безвкусными травяными капсулами. Чонвон живет от четверга до четверга, вливая в свою жизнь хоть какие-то разговоры с одним из обитателей улия — новый психолог школы №17 господин Пак Чонсон. Всегда с чуть мутными от дыхания очками, небольшой папкой документов, что таскает с собой по коридорам, и с идеально завязанным галстуком. Иногда, от нервов хочется подойти и схватиться за этот галстук, ну и желательно оттаскать по всему этажу, чтобы понял, во что ввязался. По обычаю заходит тихо в кабинет и опускает голову на парту, готовясь просидеть в такой тишине последующие полтора часа. Сегодня нет настроения. — День добрый, считайте, у Вас сегодня выходной, а у меня тихий час. Мужчина, возвышаясь над столом, хмурится и склоняет вбок голову, как делает это когда обычно чем-то не доволен. Кривится от разочарования. — Знаешь, сегодня день такой глупый, от самого его начала и до конца бесполезный. И ты совсем не радуешь. — Колючий, извиняйте, — растягивается на парте, приоткрывая глаза, чтобы рассмотреть чужое настроение. Чонвон точно не улавливает странную усмешку, ведь преспокойно продолжает пытаться провалиться в сон, лишь бы не отвечать на последующие вопросы. — Не уколешь, поверь мне. Принеси себя в разуме сюда в следующий четверг, сегодня у меня нет настроения тормошить труп. — Зато папки с именами вы потормошили, верно, Пак Чонсон? Или мне ещё что-то нужно вам рассказать? — ответа он не получает, ведь они иссохли на споры и рассуждения, поэтому оставляет это висеть в воздухе. Для красоты, конечно. Оба радостные, оба подняли настроение. Подняли дух и пошли развеять в отсыревший воздух белого города, что ловит души по понедельникам и отпускает ровным счетом никогда. Чонсон сьедает его, где-то изнутри пищеварительной системы, обгладывает и оставляет догнивать следующую часть недели. Он сам приходит на его потрошения, подставляя макушку в доверительном жесте, ожидая грубую резьбу по собственному скальпу. Но Чонсон молча оглаживает, совсем не до крови. Подозрительно. Чонвон видит в нём заблудшее нечто, но точно заблудшее с определённой идеей, ради которой расшибается по четвергам перед сушеными головами гимназистов. Что-то разыскивает, что-то узнаёт, что-то поглощает с костями, будто… Местный? В улии пропадают возгласы, а с парт погрызенные ручки. И ручки, и ножки обладателей голосов находят в сырых подъездах с полосованными запястьями, чуть выше которых обязательно покоится записка с чернилами «Я счастлив». А Чонвон видит их имена в стопочке на столе у господина Пака. Каждого. На следующей неделе их гордо прозовут «спасшиеся» и дети вознесут их поступок выше всяких героических. Великолепный ноябрь ожидает зашарпанный декабрь.

***

Одна латинская пословица гласит: ложь в одном — ложь во всём. Чонсон во всем является обманом. Может быть, даже зрение провёл и играется с сознанием детей, что приходят выливать себя в дырчатом кабинете. Они воют о закрытых шторках гимназии №17, холодном паркете по утрам(спать неуютно) и печалятся из-за тёплого клубничного джема на завтрак. Он провёл всех, но не Чонвона. Его блестящие оправой очки смущают, а тёмные глаза очень подозрительно выглядят на фоне желтоватых стен коридоров. Слишком аккуратные пальцы манят детей прямо в ловушку, запирая в 112 кабинете на оставшиеся годы обучения. Чем раньше туда попадёшь, тем проще. Если же ты попал туда только в старшей школе, то на тебя будет коситься каждый, ведь это не обычно. У Чонсона холодные конечности, именно это и странно, что его не греют стены улия. Он смотрит призрачно, сквозь двери кабинетов, будто зная будущее каждого. — Вы кого-то ищите, Пак Чонсон? Картины прорезанных запястий стоят перед глазами, из-за чего вопросы кажутся уж слишком наивными. Чонвон сегодня слишком сонный, именно это и спасает положение, когда психолог поворачивается и что-то выглядывает в медленно закрывающихся глазах старшеклассника. — Ищу за столько лет домашний покой, но пока ты всеми силами лишаешь меня надежд на него, — безобидно выплевывает, слегка разряжая состояние Чонвона, что заметно расслабился. «Нет, не может быть, тут он точно должен быть замешан». — А по вечерам вы точно спите? То есть, вы вообще можете спать? — стучит пальцами по чужому столу и пытается невинно отвернуться, чтобы не вызывать вопросов, но мужчина неожиданно оказывается в нескольких сантиметрах от него и тянет слегка за волосы вверх, к самому лицу. Глаза в глаза. — Ангел, если ты хочешь узнать что-то конкретное, то спрашивай напрямую. Прекращай вилять. — Что вы сделали с ними? — С кем? — Со всеми, кто к вам ходит. Вы ведь даже не психолог, верно? Вам ведь что-то нужно, поэтому меняете место работы каждые полгода. Чонвона трусит, он уверен, что теперь не увидит того на следующей неделе, но мужчина убирает свою руку с его головы и аккуратно перемещает на шею, начиная медленно вести пальцы к ключицам. Они очень холодные, даже ледяные. Он смеётся. — Ты сегодня особенно нервный, маленький, отвезти тебя домой? Может, тебе не хватает витамина Д и.. — Серьезно? Вы сейчас пытаетесь поставить мне диагноз… Видит улыбку — Он всё понимает. Это именно то, как господин Пак избавляется от проблемных пациентов, ставя штамп невменяемого. И ведь он действительно везёт того домой, только совсем далеко, куда-то дальше, подвозя к берегу. Напротив стоит несколько пятиэтажек, образующих между собой лабиринт балконов и переходов. Так подстать психологу. Заводит в один из зелёных подъездов и ведёт пешком на 4 этаж в тихую двушку с окнами на покрытое корочкой льда море. На подоконнике заваленная пепельница и потёртые блокноты. Где-то в углу валяются поломанные карандаши, которые явно лежат там абсолютно правильно. Надутый матрас на половину спальни выглядит так, будто на нём последний раз спали месяца три назад, а подушки точно такие же ледяные, как и сам Чонсон. Здесь витает сон, который никак не получается поймать. На кухне пустой столик у окна с цветочной скатертью, за который тут же присаживается Чонвон, разглядывая промёрзший берег за окном, на котором ни души. Серый песок с мелкими камнями и темно синие волны, что тревожат, но заседают в душе глубоко, заставляя возвращать взгляд на них снова и снова. Только море и небо — слишком тесно для людей. Чонсон молчит, делает малиновый чай, но не себе, и также заглядывается в окно. — К вечеру море в моих окнах грустит. — Я вижу в нем вас. Затихает. Чонсон будто море, никогда не спит и волнуется. Дарит надежду, завораживает, успокаивает, точно так же как и затягивает на дно, губит и топит сильнее. В его глазах туман, а в руках сеть, что поймала Чонвона, даже не пытающегося выбраться. А впрочем, для чего он тут? Явно не для малинового чая и северного моря в закуску с разговорами по душам. Встаёт тихо и идёт обратно в спальню, к горе блокнотов на подоконнике, аккуратно крадёт один из них и быстро закидывает в рюкзак, как можно спокойнее возвращаясь к кухонному столу. Чонвон знает, что мужчина заметит пропажу сразу же, но главное узнать содержимое, а последствия — забота последующих дней. — Знаешь, что я люблю в людях? Их нежелание наживать себе проблемы, но ты только и делаешь, что усложняешь себе жизнь. Видишь ли, всё очень просто: не делай то, о чём позже пожалеешь. — Главной проблемой моей жизни является то, что каждое утро я выхожу из своей комнаты, а остальное пустяки. Больше не смейте ко мне прикасаться, господин Пак. Поднимает рюкзак с пола и вырывается из квартиры, перепрыгивая ступеньки бежит к выходу из дома. Подальше от волн, подальше от мертвых глаз и холодных рук, что своими касаниями трогают неживую душу Чонвона, заставляя бодро подрываться по утрам четверга в гимназию. Пыльный автобус везёт обратно к центру городка, захватывая своей тряской в сон. Ему чудятся дети без рук, холодные батареи в школе, нагой Чонсон в ледяных простынях и куча блокнотов, разорванных в клочья. Уже в своей комнате он с любопытством достанет толстый жёлтый блокнот и примется зачитывать каждую страницу для себя же вслух. 23.11 «Не хватает Лизи. Она ушла слишком рано сегодня, значит я больше её не увижу. Слишком маленькая, но я так рад, что теперь она свободна. Может быть, я завидую. Осталось ещё немного, я точно дотерплю. Один берег и одна судьба, утерянная позавчера, Я обрёл крылья на обед, взлетая в никуда. Я не нашёл ни рай, ни ад, забредши в облака, Но обнаружил там всех тех, кого душил вчера». Не отрывается от блокнота целую ночь, листая от нервов быстрее, чем обычно, пытаясь дойти до недавних событий. 28 ноября — день смерти всех тех, кого нашли с распотрошенными запястьями в подъездах города, с запиской «я счастлив». В записях Чонсона за 28 ноября лишь несколько слов. «Я переусердствовал». Он бредёт за жаропонижающим в темноте комнаты, надеясь обнаружить хотя бы половину пластинки. Выпивает разом две и укутывается в одеяло, до сих пор ощущая холодные пальцы в волосах. Малиновый привкус жжёт кончик языка, принося беспокойный сон в бреду. Он снова видит Чонсона, что опять цепляет его за волосы, притягивая вплотную. Запрокидывает его голову до болезненной истомы, до глухого всхлипа, и вырезает на запястьях «я счастлив». Нет, господин Пак точно что-то знает, Чонвон никогда не ошибается. Если надо, то подставит своё тело под его ледяные пальцы, но узнает всё. Пусть даже его вскроют, зароются в извилины мозга и потрясут, но он вытерпит мороз, ибо не впервой. Мужчина ещё не знает, но потерянный покой он найдёт именно в Чонвоне декабрьским утром, с ножом в руке, что подарит счастье обоим. В ночи телефон озаряет комнату от нового сообщения с неизвестного номера, которое заметят только утром, очнувшись от температуры. «Верни в четверг то, что взял. Ты такой глупый, ангел, но моё терпение не вечно» В четверг Чонвон не придёт. И в пятницу тоже, закрывшись в собственной ванной, рисуя на зеркале солнце и море. И то и другое — лживое, не существующее. Есть только жизнь и долгое возращение домой. Пак Чонсон тоже есть, в гимназии, дома у берега, в его подкорке мозга по ночам. Кто же он тогда, жизнь или возращение домой? Для Чонвона он момент, когда ты закрываешь глаза, видя перед собой всё прожитое за жалкие 17 лет, когда понимаешь, что перед сном лицезришь лицо именно одного человека. Человека, что не спит с открытым окном и вдыхает медленно морской воздух, разлегшись на холодном паркете. Спит ли Пак Чонсон? Нет, он выспится в мягких облаках, не в раю и не в аду, но среди тех, кого задушил.