Декабрьская резьба по телам

В большинстве своём, в улии всё-таки тихо. Громко здесь лишь для обитателей, но если присесть под окном коридора, прикрыть глаза и прислушаться, можно прочувствовать липкую тишину, что ползёт по всем дверным петлям, по подоконникам и желтым потолкам.  Однажды вы тоже услышите её, в своём улии, где бы он не был, но это произойдёт непременно.  Выдох.  В тишине всегда кто-то мутный выходит наружу. Чужая оправа блестит в конце коридора, плавные движения плывут от одной стенки к другой, верно приближаясь к закутку с кабинетами истории и математики. Чонвону страшно, это его место, его обитель с мертвым покоем и холодным паркетом — дети сюда не захаживают.  — От кого прячешься? — садится на корточки, склоняя вбок голову, с интересом разглядывая свернувшегося в клубок под подоконником подростка.  — Я не брал блокнот. От куда же ты, ангел, знаешь, что это был блокнот? Зубы часто бьются друг об друга, а холод сковывает ладони и течёт по венам к плечам, заставляя морщиться от зябкости и сжиматься ещё пуще прежнего.  — Я и не спрашивал тебя об этом. Но если ты его не принёс, то я затрачу время съездить к тебе в гости на чай. Даже очень культурно и без кровопролития, обещаю, — Чонсон тянет холодные пальцы к чужим щекам, и еле касаясь оглаживает впалые от недосыпа скулы. Они горячие, медовые, неосознанно сами ластятся под грешные ладони, что тянут ближе.  — Я не пущу вас, вы не испортите последний спокойный уголок этого города. Я прокляну вас до конца жизни, господин Пак.  Чонвон ненавидит смех Пак Чонсона, ведь он вырывается именно в такие моменты, когда тишина от страха уползает и оставляет наедине с промёрзлым декабрём. Вот он, сидит уже на коленях перед Чонвоном и касается, больше, чаще, сильнее. Берёт на руки и в пустоте коридоров несёт в свой кабинет, попутно зарываясь носом в чужие пряди, что пахнут чем-то… живым?  Да, живых в жизни Чонсона уж очень не хватает.  Кладёт человеческий клубок на парту, начиная спешно собирать вещи, закидывая всё в сумку и слегка потеряно оглядывая кабинет.  — Где вы собрались провести оставшийся день? — старшеклассник привстаёт на локтях, глазами вопрошая мужчину из любопытства. — У тебя дома.  — Но я вас прокля… Чонсон прикрывает его рот, заполоняя чужое предложение длинной паузой. Оборачивается к окну и шепчет, — Проклятого однажды не проклянешь дважды. У него всё тело в родинках, они образуют не то предложения, не то наборы многомиллионных чисел, что и в жизнь не сосчитать. Их ровно столько, сколько он похоронил детей за всю свою жизнь.  С каждым годом темных пятен на теле всё больше и больше. Если Чонвон и будет очередной родинкой, то непременно самой большой и яркой где-то под глазом, чтобы каждое утро господин Пак смотрел на себя в зеркало и тлел изнутри от воспоминаний о своём бескрылом ангеле. До дома доезжают в такой же тишине, разбавляемой шелестом снежинок за окном машины. Снег под колёсами хрустит, так сильно напоминая, как хрустели все пропавшие в белом городе.  По ним тоже проехались? Дома тихо, мать и отец на работе. Небольшая разница лишь в том, что второй не возвращается с неё вот уже как 8 лет. Мать говорит, что тот продолжает свою работу под землей. Чонсон проходится по кухне, выглядывая из окна на выцветшую детскую площадку, на которой часто карусели крутятся сами, скрипя перед подъездами. Такие местные у них разговоры, уютные.  — Блокнот, Чонвон, я жду. — Что вы предлагаете мне сделать после того, как я прочитал каждую его страничку? — А это на твой вкус. Это ещё не страшно, милый, страшно становится, когда становишься одним из героев на страничках этого блокнота. Как считаешь? — встаёт из-за стола и тянется к горящему телу, что пугающе сильно жаждет расправы, ждёт касаний и последующих ожогов, и Чонсон даёт это всё сполна. Снимает его бесформенный пыльный свитер и прижимает к себе, смакуя пряный запах от ключиц напротив. Всё такое тёплое, мягкое и домашнее, что хочется потеряться в чужой шее, забыть обо всём нужном для завтрашнего дня, уйти на небольшой перерыв. Чонвон сплошной перерыв, что постоянно утягивает в себя, сбивая с мыслей и не давая жить размеренно и по привычному плану, как раньше. Кладёт лопатками на холодную скатерть и рассматривает: бледные щёки, измученные вечной простудой, поблескивающие любопытством глаза, взъерошенные в припадке пряди, и вот он сам, живой клубок, чувствующий абсолютно всё на свете — совершенно идеальная жертва для новой истории в блокноте. Чонсон непривычно долго молчит, и даже не улыбается. Незаметно отворачивается и идёт в небольшую комнатку, находя свою вещь на чужой кровати.  Он так спокойно читал это всё, укутавшись одеялом? Чонвон даже не шевелится, продолжая лежать в том же положении на столе, рассматривая обшарпанный потолок и сжимая пальцы на ногах от нервов. Он тихо ждёт, что сделает мужчина дальше, уйдёт навсегда или вернётся бросить пару слов на дорогу. Он же психолог, глупый, тебе не понять.  Чонсону не терпится иссушить подростка, а Чонвону уж очень надо побыстрее с этим покончить. У стола они уже встречаются не с подвешенным спокойствием, а с наигранной агрессией, разрывая шеи друг друга холодными зубами, что охотно сталкиваются с сухожилиями.  — Твой дом это последнее место, где я хочу взять тебя. Решил пожалеть твою голову, — отстраняется, вытирая влагу с губ, и отходит к окну, стукаясь лбом со стеклом. Приводит в порядок обоих.  — Ты решил пожалеть, уже раздробив её? Трогательно с твоей стороны.  За окном слышатся чайки, снующие туда сюда близ моря, теряясь в пятиэтажках. Мужчина понимает, и чаек и Чонвона, что беспощадно рушит всё своим живым нахождением рядом. Хочется схватиться за ближайший кухонный нож и раскромсать эти выдохи, слетающие с губ, что так яро ласкают ушные раковины.  Сигареты жгут карман, но тянуться к ним желания нет, хочется ещё немного побыть в хаусе такой глупой обстановки. Вот он, не созревший выпускник физико-математического класса, что ест батончики по утрам и запивает лимонной жидкостью от гриппа, лежит вразброс на собственном кухонном столе, и всё благодаря новому психологу господину Паку, убивающему на завтрак молодые умы школьников, что сейчас мелко трясётся от ощущений, склонившись у подоконника.  Его трясёт от Чонвона, что неожиданно начинает всхлипывать сзади. Прижимается к его спине и жалобно мычит ещё громче, выводя из себя уже давшее трещину сознание психолога.  Ему он не нужен, ему нужно внимание, которое тот уделяет с лихвой, запирая по четвергам в своём кабинете и напевая строчки французского куплета откуда-то из далёкого прошлого.  — Не приходи ко мне, кабинет 112 тебя больше не ждёт. Уезжай куда подальше, прошу.  Он получает в ответ откровенную истерику, и в страхе за собственные действия уходит прочь, быстрее садясь за руль и уезжая к берегу, где просидит на холодном песке несколько часов, гипнотизируя волны. На голову начинают робко падать снежинки, быстро окрашивая макушку Чонсона в пепельный цвет. Где-то среди пятиэтажек сидит Чонвон, выглядывает в окно и ловит ладонями кусочки льда, мечтая хоть одну спрятать под кроватью и разглядывать каждый день. Они оба теряются под снежными облаками, нещадно встречаясь снова и снова в отражении моря, что виднеется в каждом конце города. Оба смотрят в одну и ту же точку, думая лишь об одном.  Декабрь близко. Подтеки на сугробах тоже.

***

Утро первого числа дышит праздником, на подкорке мозга пугая своим предвкушением. Улица заметена белым, а город по настоящему становится призрачным, скрываясь под огромными сугробами. Спустя время, если пройтись по городу медленно и предельно тихо, можно услышать движения под теми самыми сугробами — под ними прячутся души.  В улии чересчур громко, разговоры разносятся по всем этажам, льются с каждого угла и закутка. Тревога проскальзывает по телу, заставляя остановиться и подслушать темы столь интересных бесед.  Первого декабря сугробы у школьного забора почернели под трупом ученика 7 класса Б. Вот так просто, привычно кинутое безжизненное тело у родного пристанища, а на виду у неокрепших умов образовалась картина реальности — отсюда не выбираются. Чонвон в бреду движется к кабинету 112, пытаясь глотать воздух как можно чаще, чтобы не свалиться раньше времени. С огромным трудом хватается за ручку двери и вваливается в душный кабинет, срываясь с ног на пол, еле приземляясь на руки, а не на собственное лицо. Стены косят, а с ними и лица между чёрных дыр, холодно и страшно, как в детских кошмарах на спине.  — Что случилось? — Чонсон вскакивает с места и тут же оказывается у тела, осевшего на полу перед дверью. Берёт на руки и усаживает к себе на стол, поднося к чужому рту стакан с водой, заодно другой рукой меряя пульс на запястье. Их трясёт немыслимым образом, даже пугающе.  — Зачем вы это делаете? Убейте меня, но не трогайте детей, я прошу вас… — С чего ты решил, что виноват именно я? Ты не в себе, Чонвон, иди домой и отдохни. — Я читал ваши записи в блокноте, это не первый раз, я пойду в полицию.  — Так иди, чего сидишь? Только хочу напомнить, что я твой психолог, и могу написать такие справки, что не только в полиции тебя не будут слушать, но и собственная мать перестанет тебе верить. Выбирай с умом, ангел. Это никогда не составляло большого труда, поставить пару штампов и закрыть в медицинском учреждении пару людей, что стали проблематичными в его жизни. Хоть один человек да догадывается, что психолог не совсем обычный, да и вообще не психолог в принципе. Единственный вариант это постоянно исчезать с работы и находить новую, максимально быстро приживаясь в незнакомой обстановке. Места вокруг Чонсона обтекаемые, или же он очень проворный и дотошный среди серых городов.  — Вы не посмеете, не можете… — Чонвона снова начинает потряхивать, ноги будто колотят со всей силы, что они отскакивают от стола каждую секунду. Разбиваются об наточенный воздух, принимая всё больше хризолитовых осколков в колени, душных и цепких.  — Я даже слишком много чего могу, ты и представить не можешь. Я, кажется, говорил тебе не приходить сюда, мне нужно повторить? Чонсон обхватывает лицо напротив обеими руками и смотрит предельно долго, до помутнения в чужих глаз, до удовольствия от затаившегося дыхания в холодном теле. Ему нравится, очень. Этот комочек с парты хочется замять и бросить в урну, чтобы не мешался, не лез в глаза острыми ресницами. Чонвон норовит разъесть слизистую, вытравить его существование из этого кабинета и выкинуть в кипящее море, чтобы с окна дома наблюдать чужие агонии.  Он соприкасается лопатками с холодным деревом парты и медленно прикрывает глаза. Ему нужно пару минут, совершенно ничтожно для кого-то, но этого бы хватило для чьего-то последнего вздоха, движения грудной клетки, толчка в рёбрах остывшего сердца. Чонвону хватает этого для спокойного сна, его детская привычка — бежать от раздражителей в мир ярких картинок. Там бродят чьи-то отцы, матери укладывают детей спать, землю не вспахивают чужими костями, а в тюрьмах совершенно пусто. Все когда-то бывали в потаённом городке с окнами без штор, где скрывать можно лишь всеобщее счастье, а делиться только жизнью. Чем старше человек становится, тем реже он туда возвращается. Почему? Ты забыл? Тебя заставили.  И Чонсона заставили забыть. Он помнит плотные, пыльные оранжевые шторки домашней комнаты, где стены пропитаны запахом ушедшей бабушки. Ушедшей навсегда. Это гнетёт, проедает голову с боков, откусывая понемногу: человечность, совесть, сострадание. Его ловушка гуманность, а на десерт сладкая ложь. Вот и сейчас он врёт, себе, окнам, Чонвону без сознания на парте, что мелко дрожит. Хватает пару секунд отдышаться и наклониться над уснувшей душой, чтобы носом пройтись по медной щеке, растирая напряженные скулы. Всё пышет жасмином, терпким мёдом и кровью. Щёки бледные, потому что не запятнанные смертью.  Хватается за чужие волосы и слегка приподнимает голову, ломаясь от мыслей уронить её обратно, чтобы вдавить до трещин на парте. Хочется дикого воя, животного голода по тёплой коже, рассыпающейся на ветру. Приглаживает темные прядки напротив и прикусывает мочку уха, чувствуя, как яд разливается по желудку. Его подловили и подсунули блаженного, чёрт возьми.  Отшатывается от мягкого тепла и спиной проходится по стенке, оставляя синяки на лопатках. Грызёт внутри, оставляя подтеки, нещадно и резко, не давая перерыва. Пак Чонсона гложут голоса подземных обитателей, всех тех, что остались родинками на его щеках. Один из голосов громче всего — свой собственный, убитый 12 лет назад после выпускного класса 1991. Вишнёвый пунш был горьким, с прикусом чьего-то этанола, танцевальный зал с проломанным потолком над макушками диких мышей, а дождь за окном мутным, уже с чернью. Его убивали внутри беспощадно столько лет, а в отместку он решил рубить головы. Годы идут, а люди как люди, расчётливые, грустные, крошечные. Всё такие же необычайно живые.  В ворохе мыслей замечает шевеление, пугаясь чужой бодрости ещё сильнее. Нет, он не раскроет всё сразу, только не сегодня, не так поздно. Чонвон хватается руками за плечи, приводя себя в мнимый порядок, заодно как-то спокойно опуская голову к полу, расслабляя веки. Доверительно, понимающе, непонятно напротив Чонсона.  — Вы очень шумный, господин Пак. Поспите сегодня подольше, только не подглядывайте в ночи, — улыбается своему и тихими шагами покидает психолога в шуме метели за окном. Она почти как голоса в голове, большая, зернистая, слышимая только в тишине.  И сегодня он понимает, чего так не хватает Чонвону — торчащего ножа в спине.