Декабрьская резьба по телам

Что Вы хотите сказать сегодня?  У таких как Чонвон нет рук, есть лишь отростки для бытия. Они тянутся за всё вокруг и не могут ухватиться за что-то одно. Его шатает по утрам к бесцветным кружкам, хотя хотелось чего-то яркого и желательно приторного. Того, чего не хватает уже 17 лет ему, и около века белому городу.  Он помнит последние испуганные выдохи Чонсона, что прижавшись к стенке ловил образы зрачками. Он видел его сжавшиеся в тревоге ладони и на себе ощущал холод пальцев. Страх мужчины был почти осязаемым, такой липкий и необычный, ему так хотелось прикоснуться. Приласкать взъерошенные волосы, будто искрившиеся от напряжения в кабинете, провести по острым скулам ладонью, чтобы до сильного жжения, до паники в сердце.  Чонсон спокоен. Он в порядке.  Что он делает?  Это то, что вы спросите сегодня? Сегодня простыни прикрывают ему голову так же, как когда-то в детстве прикрывали руки. Холод от них схож с ледяными волнами северного моря, что напротив окна напоминает о себе по утрам, волнуясь особенно тревожно.  Тогда хватило нескольких минут под льдом, чтобы лёгкие Чонсона заполнились хрусталиками, а альвеолы покрылись узорами. Порой смотря на узорчатые окна в зимние вечера, он видит себя. Не только видит, но и слышит. С того дня в голове шурашат, кричат, умоляют — голоса рвутся наружу, отравляя всё внутри. Он уже привык не сходить с ума от вечного шума, но тогда это было невыносимо, хотелось приложиться головой об ближайшую поверхность. Навязчивость тех голосов выбивала из колеи, рассказывая что-то совершенно не скромное и мутное, что волновало подростковый ум.  Голоса рвались наружу, обратно в море, и теперь Чонсон здесь, недалеко от их дома — напротив тех самых волн. Некогда завораживающе место, самое домашнее на свете, то ли что-то отняло, то ли привнесло в его жизнь.  Дальше — больше. Чем ближе к вечеру, тем в голове шумнее, приходилось сидеть часами в душе, заглушая водой мысли. Они шептали о вселенской правде, раскаянии и великом спасении, что можно даровать.  Даже рассказали как.  Медициной Чонсон никогда не увлекался, да и не было желания вникать в подобное, но не после того дня. Полки наполнились научными книжками, а по вечерам темная макушка пряталась за горами листов с биологией. Поступать он не собирался, сердце горело скорее приступить к карательным походам, и вытащить оттуда всех раненых. Он знал как даровать крылья лишь с помощью слов, но растерялся, наткнувшись на того, у кого эти самые крылья уже виднелись за спиной. Чонвон был незапланированным, пугающим неизвестностью. Хотелось оттолкнуть, но голоса подозрительно замолкали в присутствии подростка, оттого болезненно уставший разум тянулся к нему, желая как можно дольше жить обычно, как все, в абсолютной тишине.  В чужих ладонях хотелось греться, льнуть к макушке и целовать аккуратно, чтобы крепко держать за плечи и трясти в моменты особенного забвения. После чужого появления в собственной квартире, голоса очнулись к вечеру, призывая позаботиться о детской душе — отпустить. Отпускать от себя совершенно не хотелось, соблазнять на ножи в сердце особенно, но щебет становился громче в ночи, заставляя бодрствовать сутками.  К Чонвону тянуло, его безмятежность и чистота были особенно заметны среди других, с пеплом в головах. Его лимонный аромат ощущался на кончике языка, будто только что выпил чашку горячего чёрного чая с кислыми дольками.  Чонвона хотелось безумно, закутать в белые прохладные простыни и брать бесконечно медленно и нежно, до сжавшихся пальцев ног. Его голос хорошо бы вписался в квартиру мужчины, отражаясь от стен и возвращаясь к ушам, доводя до исступления. Он видит в чужих глазах это желание, пугаясь того, насколько ангел хочет измарать свои перья. Измарать в грешных касаниях Чонсона.  Они встречаются во снах, сталкиваясь губами и давясь вкусом хлорки, неожиданно наполнявшей горло доверху. Задыхались, валились с ног, но тянулись снова, касаясь кончиками пальцев, уже лёжа без сил.  В гимназии знакомой макушки не видит, постепенно успокаиваясь. Значит сегодня точно без происшествий, как обычно. Весь день сердце подозрительно шатается внутри, раздражая тело до трясущихся пальцев. Ледяные фаланги хочется пустить меж чужих темных волос, пройтись по всей голове ладонью и притянуть ближе, к этому самому тревожащему сердцу, чтобы перестало гореть.  Ничего хорошего Чонвон не приносит. Да и плохого тоже, собственно, не имеется. Вокруг всё пахнет кровью на снегу и лимонным порошком, так терпко и ярко, что голова идёт кругом. Вся гимназия пропитана чем-то кем-то, звенит на уроках в стенах и потолках, капая незаметно темным на парты, тетрадные листы, макушки детей. Об этом знают все, молчат тоже все, лишь изредка в любопытстве кто-то поднимет голову, и так же резко опустит, нервно проглатывая комок в горле. Не смотрите по сторонам, дети, там можно увидеть чьё-то зло.  Этот год кажется особенно красивым и прозрачным для Чонсона, ибо его время плавно истекает. Его исповедь станет последней в белом городе с тем самым родным северным морем. Он знает, что однажды всё станет настолько хорошо, что больше не проснётся. Мгла прекратит тянуться средь дорог, спрятавшись в трещинах старых шуршащих домов, а люди приютят мышей с подвалов. Глаза спрячутся снова в меху курток, а Чонсон в доме Чонвона, так же закутается в совсем не прохладную простынь и наконец-то выспится, сладко и по детски.  Когда-нибудь обязательно.  Спать хочется ужасно. Сон сгущается внутри, накрывая Чонвона тоже, оставляя по утрам в постели. Заходит весь облепленный снегом к третьему уроку, шагая на поздний завтрак в 112 кабинет. Окна замёрзли, оттого внутри особенно темно, и в уголку горит ночник, а рядом над документами склонился мужчина, на самом деле листая страницы антологии французской драматургии. Холод течёт по полу, обвивая ноги и оставляя в этом месте надолго, чтобы птицы потом их нашли вымершими от обморожения.  Отчаянно врывается и склоняется над столом, головой ближе к теплу напротив, выдыхая совсем измученно. Он не знает, куда себя деть, поэтому кладёт тело под неживые ладони, что начинают поглаживать по волосам, с каждым разом сильнее проводя до кончиков. В глазах напротив виден лишь интерес. — Ты выживешь, Чонвон, не денешься. — Мне некуда деться, господин Пак. А пожить я всегда успею, вот увидите, — садясь на край стола, Чонвон откладывает книгу подальше от рук, перекладывая их себе на тонкую талию, что буквально крошится от касаний. Выдыхает белый пар в потолок и только сейчас видит узоры на стенах, белое на полу и хрусталики в глазах. Промаргивается и теряет все образы, испуганно косясь на Чонсона, что рассматривает хитро и тихо прикрывает руками его глаза, и тянет лицо к себе, выдыхая такой же пар на чужие губы, что от этого покрываются темной корочкой.  — Ты же не боишься, верно? — касается кончиком языка нижней губы, пробует подростковый лимонный жар и уверенне скрещивает руки за спиной.  — Мне безумно страшно, но от этого хочется ещё больше.  — Тебе весело? Тогда может поиграем, ангел? — резко опрокидывает на стол, и вдавливает собственной грудной клеткой в дерево, что занозами остаётся на уголках.  А голоса внутри шуршат увереннее.  Ведёт пальцами вдоль бёдер, смотря в горящие глаза напротив, и аккуратно снимает брюки, продолжая ласкать тело под собой. Тот тянется, подставляется весь под касания и мелко сотрясается от ожидания.  — Наши поцелуи очень глупые. — Мы не будем целоваться.  Режут друг друга одновременно, резче двигаясь в поиске тепла. Чонвон негромко стонет, хватаясь за рубашку напротив, и ныряет к ней носом, блаженно задыхаясь чужим пряным ароматом. Внизу тянет, скручивая все органы желанием и тревожностью, метая мертвых бабочек в желудке. Чонсон резок, но внимателен, проверяет его зрачки на наличие осознанности, иногда незаметно касаясь руки под ним, меряя пульс.  Голоса ещё громче. — Чёрт, ангел… Хватает немного, чтобы упасть на гулко вздымающуюся грудь и перестать слышать голоса. Кабинет снова тёплого цвета, а в глазах мутные, но вполне живые зрачки. Места соприкосновений тел горят до кровоточащего зуда, что в голову аж приходит мысль выйти и окунуться с головой в ближайший сугроб. Чонвон под ним практически не шевелится, лишь изредка слышатся короткие чертыхания, но явно без злости, поэтому он аккуратно кладёт чужую ладонь в свою и начинает массировать, приводя в порядок разморённый организм.  Чонвон теряет сознание снова, и лишь перед тем, как полностью закрыть глаза, видит непонятные следы на стене напротив, окрашенные в бурый и выделяющиеся уж очень ярко, чтобы этого можно было не заметить раньше. Задать вопрос не успевает, да и сил не хватило бы, и засыпает прямо так, вдыхая чужой пепельный аромат волос. Его обвивают рельефные руки, что чувствуется даже в полудрёме, а после окончательно перестаёт что-либо различать, когда ладони проводят меж бёдер и собирают всю влагу. Он сладкий, приторный для этого места, такое хочется пробовать и пробовать изо дня в день, жертвуя собственным рассудком.  Чонсон поднимает того, придерживая за лопатки, и прижимает к себе, довольно принюхиваясь к собственному мёртвому холоду в нотках чужого запаха.  Теперь он точно никуда не денется.

***

Я снова чувствую тепло На моем теле много ран И все не те, и все не то.. Тела пропадают, родинки появляются, а Чонвон мечется по углам комнаты и изнывает от фиолетовых пятен на теле. Тогда вечером, в ванной, тихо смывая пену с тела, что-то резкое и пошлое врывается в голову, принося лишь отвращение от самого себя. Он оттирал эти невидимые следы часами, до кровоподтёков на бледной коже. Чувствуются его руки везде, на каждом сантиметре кожи, и поэтому воет, рыдает по ночам от пропитанной гнилью постели.  Сегодня хочется есть. В желудке жжёт вторые сутки, но от этого желание не уменьшается, двигая конечности по ступенькам на выход из подъезда, чтобы отыскать съестное. Чонвон бредёт среди наледи и айсбергов на тротуарах, разглядывая опущенные деревья.  Те тянутся к земле, к родным и ушедшим.  Набирает горы упаковок пюре и чёрного чая, заведомо пряча глаза от малинового вкуса на полке. А косточки жгут на языке, совсем не прячась.  Когда-то в магазинах была радостная мишура, сверкали снежинки на немытых окнах, но всё казалось праздничным, готовым к новому. Сейчас люди на фоне окон ни к чему не готовы, тревожно руками двигая в воздухе. Да и если честно, Чонвон тоже не готов, больше нет уверенности(она была?) в самом себе и следующем дне, поэтому и не планирует. Зачем задумывать наперёд, если вдруг идёшь ты, ещё живой и радостный с размышлениям о сегодняшнем ужине, а после на тебя валится строительный кран, разрубая череп. И все мечты, желания, всё такое же половинчатое, если не раздробленное в крошки на асфальте. Он ждёт свой строительный кран над головой уже 17 лет, но кто-то отчаянно сохраняет его в целости, вкручивая надежные шурупы в механизмы.  Волосы путаются перед глазами, пытаясь скрыть, оставить полным сознание, но бурые следы снова видятся вдалеке. Сугробы воют и кутают тела, совсем по своему отпевая мёртвых. Он видит чьи-то шастания среди деревьев и пугается резко скользнувшей мысли, бредя всё ближе к непонятному месиву на снегу. На белом лежат два тела со скрещёнными руками, а на лицах исказившаяся мимика, то ли в порыве счастья, то ли от какого-то ужаса.  Поднимает голову — крыша.  Они хотели летать.  Хотели? Заставили хотеть.  Их убедили, что с птицами летать совсем не страшно, что крылья свободы обретут, шагнув в самую пропасть. Единственная девятиэтажка в округе выглядит как высокий бетонный эшафот, куда кидают всех затерявшихся. Он садится над телами и вдруг нещадно ловит себя на мысли, что совершенно понимает их.  К таким решениям здесь нужно только подтолкнуть, не уговаривать.  Вздыхает как-то особенно спокойно и плетётся домой, видя красное на каждом уголке. Вокруг всё слишком мёртвое, тихое и настораживающее, будто всё только начинается с детей, а кончится кем-то определённым, закрывающим цепочку навсегда. Или же цепочку можно закончить самому? Мысли тянутся к мужчине, что наверняка снова не спит, зато укладывает спать других. Чонвон подставлялся тому, кто красит сугробы этого города людьми, и от этой мысли сознание мутит, ведь чужие касания до сих пор горят на бёдрах, заставляя их позорно скрещивать.  Уже у себя в комнате он осторожно подползет к телефону и откроет последние чужие сообщения. Неуверенность сковывает тело, холодит пятки, но руки тянет написать, хоть что, лишь бы держать его на виду.  Нам нужно встретиться вне стен школы.                                                  Отправлено Ладони немного потеют, ведь он и сам не понимает зачем ему понадобилась эта встреча. Чтобы что? Разве Чонсон изменит своим принципам, идеи ради него? В ожидании Чонвон склоняет голову и проваливается в сон, и тогда уже совсем поздно экран засветится новым сообщением. Не представляешь насколько нужно, ангел. Завтра заеду. Не прочитано