Permission

***

      Трещат поленья в камине, трещит по швам тэхёнова выдержка. Уже никакого вина, несколько мягких подушек и пледов с дивана разбросаны на ковре, а он наваливается сверху на Чонгука, уложив того на пол, выцеловывает губы, опухшие от бесконечных ласк. Отрывается только за тем, чтобы поймать поплывший взгляд. Ловит, и одних поцелуев вмиг становится недостаточно.       Откинув свою футболку куда-то в сторону, он медленно, осторожно расстёгивает пуговицы на пижамной рубашке, распахивает полы, открывая себе больше доступа к желанному телу. Гладит Чонгука по бокам, целует шею, после ловит губами тихие стоны, постепенно заставляя парня подняться, чтобы стянуть рубашку полностью.       Жарко, горячо. От желания, явно обоюдного, воздух уже искрит буквально. Предвкушением бьёт по натянутым до предела нервам.       Тэхён никогда не задумывался о том, насколько это интимный момент — раздевать кого-то. Чувствовать, что тебе постепенно всё больше позволяют, больше доверяют. Даже помогают стаскивать ненужную совершенно одежду. И только когда Чонгук под ним оказывается совсем обнажённый, осознает, как же было приятно от всего лишнего избавлять.       — Какого хрена мы голые? — тот бормочет хрипло, внезапно отстранившись, и смотрит снизу вверх. Только сейчас, что ли, понял, что голые? Бельё вроде бы чуть ли не сам стягивал… Красивый такой, весь зацелованный, губы истерзанные, и глаза такие чёрные сейчас в приглушенном свете — омут, мать его, не утонуть бы. Хотя, наверное, поздно уже. И только тёплые всполохи огня, что в камине горит, отражаются в этих тёмных озёрах, словно последняя возможность зацепиться за реальность и поверить наконец в то, что всё вот это вот сейчас взаправду происходит. Тэхён вообще-то периодически не верил. Он часто, глядя на Чонгука, подвисал: «Ты, мать твою, настоящий. Поверить в это, сука, не могу». Только Чонгуку об этом знать необязательно.       — В условиях Крайнего Севера — а там о-о-о-чень холодно — людям, — опираясь на одну руку, второй за подбородок поворачивает чужую голову вбок, рассыпая по нежной шее дразняще лёгкие поцелуи, — рекомендуется избавляться от одежды и греться о других людей, ну, например, под одеялами, так можно сохранить больше тепла… — возможно, Тэхён сам это только что выдумал, но какая разница.       — Так мы вроде не в условиях Крайнего Севера, — шипит тихонько, когда Тэхён целует чуть сильнее, и обхватывает ногами тэхёнову талию. Часто это делает, видимо, так ему больше всего нравится.       — Тогда почему ты такая ледышка?       — Я? Ледышка? — смотрит с недоумением.       — Ну… — договорить не получается, потому что Чонгук, от прелюдии, похоже, уставший, слегка подаётся бёдрами вверх, потирается своим членом о тэхёнов — у обоих, разумеется, стоит давно. И это прикосновение, та небольшая дерзость, что сквозит в чонгуковых движениях, позволяет Тэхёну спустить себя с поводка. — Хочу тебя, пиздец…       — Ну бери, я ж не просто так в душе долго торчал. И там я на диване оставил…       Теперь очередь Тэхёна не давать договорить, он затыкает Чонгуку рот поцелуем, серьёзным таким, чтобы языком глубже, рукой за шею обхватить, чтобы притягивать ближе, жадно терзая губы. Чонгук под ним податливый невозможно, ногами опять покрепче талию обхватывает и ладонями по спине водит, периодически ими до затылка добираясь и путая пальцами волосы.       Камин вообще-то греет нехило. Это только кажется, что он всего лишь приятная такая, романтичная деталь интерьера. Так-то оно так, конечно, но… не когда вы почему-то решили, что в метре от огня сексом заниматься — отличная идея. Кожу лижет жаром, и по-хорошему стоило бы, наверное, переместиться на диван, но Чонгук вроде всем доволен, а Тэхён решает, что это добавляет какую-то изюминку.       Когда впервые касается горячего члена Чонгука, тот скулит ему в рот и вслед за рукой ведёт бёдрами. Уже заведённый ласками до предела, раскрасневшийся весь, твёрдый… Тэхён не хочет долго мучить, они, в конце концов, целый день на ногах. Много гуляли, готовили ужин, отмечали — вымотались, в общем, основательно. Он спускается поцелуями с шеи на чонгукову грудь, ласкает попеременно соски языком и пальцами, Чонгук в ответ прогибается немного и выдыхает звучно, а Тэхёну так нравится, что тот весь отзывается на любое прикосновение к чувствительным местам. Есть в этом что-то… трепетно милое, что ли.       — Ты не любишь во время секса болтать, да?       — Мм, — мычит отрицательно.       Тэхён кивает понимающе, гладит по ногам, двигаясь ладонями от колен выше и выше, к чувствительной внутренней стороне бёдер. На несколько секунд позволяет себе зависнуть, поглаживая горячую кожу, легонько царапая периодически, и разглядывает красивое, голое, раскрытое сейчас для него полностью тело. Чонгук лежит на пледах этих такой… словно ангел, в нём всё прекрасно: нагретая жаром камина кожа словно глянцевая от выступившей испарины, красивые длинные ноги, — Тэхён уверен, что место им где-нибудь на его, тэхёновых, плечах, ну или в крайнем случае на талии — красивые руки, длинные аккуратные пальцы, которыми тот легонько стискивает ткань пледа, плоский рельефный живот… когда только успевает о своей форме заботиться? И весь такой… идеальный. Тэхён до того влюблён, оказывается, что даже не может определить, какая часть этого желанного тела заводит больше, да и надо ли вообще определять что-то, если Чонгук в душу запал весь полностью, до последней чёрточки?       Он подцепляет с края дивана принесенный до этого Чонгуком бутылёк смазки и, молча выдавив немного себе на пальцы, распределяет её по чужому члену. Чонгук слегка дёргается, видимо, от холодка на нежной коже, и поджимает пальцы на ногах, а Тэхён, продолжая потихоньку надрачивать чужое возбуждение, склоняется к чонгуковым бёдрам, начинает покрывать их влажными поцелуями, медленно двигаясь губами к промежности.       Чонгук реагирует чуть сбившимся дыханием, сгибает одну ногу в колене, и в руку, что скользит по смазке, доводя до истомы, легонько толкается. Тэхёну нравится такая реакция. Он спускается губами к поджавшимся яичкам, втягивает одно в рот, на что Чонгук стонет и внезапно зарывается пальцами Тэхёну в волосы на макушке. А Тэхён продолжает, чуть поворачивает голову, чтобы удобнее было добраться до мошонки, ласкает тонкую кожу попеременно то губами, то языком, и Чонгук предсказуемо разводит ноги шире. Чуть погодя, добавив смазки, не прекращая скользить рукой по члену, ведет средним пальцем между ягодицами, и начинает аккуратно давить на оказавшиеся предварительно немного размятыми мышцы входа. Чонгук ощутимо расслабляется — понятливый.       Постепенно увеличивая силу нажатия, проникает внутрь почти свободно, практически до конца, — Чонгук всё-таки неплохо подготовился — сгибает палец, прокручивает, разминая мышцы уже изнутри. И от того, как обволакивает теплом, от этой горячей, скользкой, упругой влажности собственный член наливается ещё сильнее, терпеть становится почти неприятно.       — Ты как? Притих что-то.       — Да я как-то… — Тэхён напрягается, — …а ты вот немного будто бы правее… — делает как просили. — О! О боже… вот теперь я… хорошо… — напряжение отпускает, он хмыкает удовлетворённо, давит пальцем в то же место сильнее, и Чонгук выгибается, вскрикивая, а член в руке у Тэхёна дёргается. — Полег…че, я так кончу вот прям щас.       — Хорошо, — замедляя движения руки на члене, вытащив палец полностью, начинает вводить уже два. Чонгук снова расслабляется, притихая, и нестерпимо хочется сделать что-нибудь ещё. Отсосать, например. И Тэхён тут же жалеет, что использовал смазку, она для орального не особо подходит… а может быть, чёрт с ней, можно и потерпеть? Он немного меняет положение, чтобы лежать между чужими ногами было удобнее, и языком проводит по растянутым вокруг пальцев, что снова мучительно медленно вводит, мышцам. Смачивает всё слюной, не обращая внимания на не самые приятные ощущения на языке от попавшей в рот смазки.       — Я бы мог, знаешь… — пытается пальцы вытащить.       — Нет, не надо языком полностью, — Чонгук испуганно приподнимает голову, чёлка на лоб падает, на лбу бисеринки пота блестят.       — Почему? Не любишь это? — чуть сильнее надавливает и проникает внутрь двумя пальцами полностью, до упора.       — Мхм, — Чонгук падает обратно на пол, бёдра дрожат, мышцы вокруг пальцев сжимаются, — просто слишком… давай потом, давай…       Тэхён не обижается. В конце концов, это их первый раз, и у Чонгука, очевидно, давно никого не было. Конечно, тот не готов ко всему и сразу.       Он устраивается рядом, добавляет к пальцам третий, а сам принимается покрывать поцелуями плечо. Чонгук всё сильнее пытается раскинуть ноги, прикрывает глаза и постанывает, такой уже весь будто бы затраханный, потный, а они ведь ещё толком не начали.       — Поцелуешь? — когда уже и трём пальцам в горячей тесноте не так чтобы тесно стало, а Чонгук, забывшись совершенно и рот приоткрыв, сам насаживается, покачивая бёдрами. И Тэхёну так фантастически хорошо наблюдать за тем, как подрагивают чужие ресницы, как заламываются в удовольствии брови, как тот губы кусает и облизывает бесконечно, слышать его, не стесняющегося демонстрировать удовольствие. Тэхён плавится от наблюдения за таким Чонгуком.       — Ко…нечно, — взгляд уже совсем отсутствующий. Тянется слепо, целует горячо, влажно, и пальцами с двух сторон зарывается в волосы на затылке.       Целует и целует, развязно губы облизывает, посасывает. В объятия Тэхёна тянет, и он осторожно вытаскивает пальцы, ибо напору Чонгука препятствовать не хочет, а тот внезапно тянет на себя сильнее, заваливая полностью, в губы вгрызается, ноги упрямо на талию закидывает и, надавив ими Тэхёну на поясницу, вжимает его пахом в себя. Тут уже Тэхён не сдерживается, низко простонав в поцелуй, настолько хочется, что вот это вот трение членом о кожу ощущается ударом тока.       — Ты уже можешь… — Чонгук отстраняется, дышит рвано.       — Всё, можно? — впервые, кажется, он на что-то разрешения спрашивает.       — Да, давай, хочу ужасно…       Тэхён рекордно быстро расправляется с фольгой и надевает презерватив. Подхватив Чонгука под коленками, подтягивает его к себе ближе, дразняще водит головкой по подготовленному входу, а затем толкается потихоньку.       Чонгук шипит, закусив губу и зажмурившись, весь обмякает, расслабляясь и поощряя кивком головы двигаться дальше.       Тэхёну уже пиздец как хорошо. Что дальше будет — непонятно, но хотелось бы не кончить позорным образом, едва начав.       Чонгук очень хорошо член принимает. Но мышцы тугие, выносит кайфом так, что голова пустеет моментально, он полностью сосредотачивается на ощущениях там, внизу, где горячо, где в меру тесно, но не в меру приятно. Осторожно покачивая бёдрами, Тэхён постепенно входит наполовину, чуть тормозит, давая время привыкнуть, и толкается до конца, заставляя Чонгука захныкать и выгнуться.       — Потерпи немного…       — Всё хорошо, ты… двигайся, главное.       Тэхён послушно делает пару толчков, скользит туда-обратно.       — Бля… блять, как в тебе хорошо, — собственного стона сдержать не получается, по спине мурашки бегут.       Он гладит Чонгука по груди, ласкает его соски, постепенно ускоряется и увеличивает амплитуду движений внутри. Тот начинает постанывать непрерывно. Музыка для ушей.       В момент, когда Тэхён совсем разгоняется, Чонгук убирает ноги с его талии и, застонав протяжно, внезапно хватает его свободную руку и укладывает её ладонью себе на шею.       Тэхён уже устал на одну руку опираться, и вторая рука ему сейчас не помешала бы, чтобы колени не отказались удерживать тело на весу над чонгуковым, но… Чонгук открывает глаза. И то, что Тэхён видит там, в этих черных почти от желания омутах, не оставляет ему выбора. «Нет, — думает он, — это что за просьба во взгляде, не смотри так…»       Закусив губу, почти выходит из горячего нутра, тут же, впрочем, толкнувшись снова до упора, и сжимает на пробу ни разу не тонкую, но такую подходящую ладони шею. И это ёбаный джекпот, судя по тому, как громко Чонгук стонет, как заполошно шепчет «да-да, ещё, пожалуйста», стараясь ноги развести сильнее.       У Тэхёна в мозгу словно полыхнуло что-то. Ему происходящее и так нравилось более чем. Он завёлся ужасно, член истекал смазкой, всё тело скручивало от желания и предвкушения кульминации. А теперь…       Он резко выходит, получает вялый какой-то протест, который, впрочем, моментально прерывает, переворачивая Чонгука на живот. На что тот кидает довольный взгляд через плечо и задницу призывно приподнимает. А Тэхён сидит меж его разведённых ног и… охуевает.       Он тут крутил, вертел Чонгука по всему полу, — все пледы уже в кучу сбились — но так и не добрался за это время до чонгуковой задницы. И сейчас видит её, такую красивую, в меру подкачанную, округлую… Да, обращал внимание всегда, но одежда, те же джинсы, нехило так может исказить форму вообще-то. Кажется, ему нравится каждая чёрточка в Чонгуке, но вот эта вот задница… немного сильнее, оказывается.       Она, блять, идеальная. Мягкая, при этом упругая, а ещё бледная такая — Чонгук загорел, потому что ягодицы явно светлее остальных частей тела.       Обладатель лучшей в мире, по мнению Ким Тэхёна, задницы бросает недовольный взгляд через плечо:       — Чего тормозим?       — По… Подожди…       «Господи, как она колышется магнетически»       Чёрт его знает, насколько это адекватно — так долго разглядывать чью-то задницу, но как бы… а какая вообще разница, что там адекватно, а что нет.       Он без предупреждения вводит в припухший вход пальцы, сгибает их, судя по реакции Чонгука, безошибочно вычисляя нужное место, и дразнит, на что Чонгук что-то бормочет недовольно — член, видимо, хочет. А Тэхён, не отводя взгляда от гладкой кожи, внезапно даже для самого себя, отвешивает по аппетитной половинке увесистый шлепок. Чонгук вскрикивает, вздрогнув, дрожит сильнее, его колени в стороны едут, в то время как Тэхён своими пальцами внутри задницу на месте удерживает. Чонгук начинает буквально подвывать и зажиматься весь. Тэхён снова шлёпает его, наблюдая за тем, как соблазнительно подрагивают мягкие ягодицы, наливаясь красным.       — Блять, давай, повыше подними, — просит он, и Чонгук послушно поднимает задницу повыше, при этом падая на грудь, и скребёт пальцами по полу, вскрикивая на каждом шлепке то ли от боли, то ли от того, что Тэхён абсолютно беспощадно разминает простату. — Бля-а-а-ать…       Тэхёна распирает от возбуждения. Он уже нестерпимо хочет войти, чтобы трахать глубоко и жадно, брать и брать, заставлять стонать громче и надрывнее, довести Чонгука до оргазма одним только членом в заднице и посмотреть, как тот будет кончать. Тэхён точно знает — это зрелище навсегда отпечатается в его памяти.       Вокруг столько якорей для памяти, которые потом будут помогать возрождать в мыслях образы и эмоции этого вечера. Помогут сохранить воспоминания о том, как хорошо было впервые соединяться с Чонгуком в единое целое. Тэхён уверен — каждый раз, когда увидит где-нибудь вот такую вот белую рождественскую ель, или будет чувствовать жар от камина, или снова покупать вино, которое они сегодня пили за ужином, он будет вспоминать эту ночь, эту первую близость с человеком, что был от него дальше, чем стратосфера, а потом внезапно оказался настолько близко, словно почти под кожу влез. Он будет помнить свои эмоции, помнить, как горел внутри, как плавился, как захлёбывался в нежности, глядя на него, испытывая страх своими чувствами передавить и спугнуть, когда всё только-только начало получаться. Будет помнить всё абсолютно, бережно хранить в памяти каждое мгновение и изо всех сил стараться сделать так, чтобы воспоминания не стали единственным, что от этих отношений останется. Он будет очень стараться. Потом.       А сейчас Тэхён резво лишает задницу Чонгука пальцев, тот порывается снова упасть животом на пол — тяжело, видимо, было в такой позе держаться, но не тут-то было. Тэхён эту задницу разогревал не для того, чтобы сейчас дать ей отдохнуть. Он, сам всё так же стоя на коленях, резко потянув, насаживает Чонгука на себя до упора. Тот снова вскрикивает, бормочет своё «да-да, ещё, ещё, пожалуйста» куда-то в пол. А Тэхён толкается глубоко, вжимаясь пахом в задницу так, чтобы до яиц прям. Чонгук дёргается — пытается с члена соскочить, но он держит крепко и снова несколько раз вбивается в горячее нутро. Не контролирует совершенно рвущиеся из собственной глотки стоны.       Хорошо, блять, безумно хорошо. От и до. Всё полностью. И атмосфера. И туго-приятно-горячо внутри. И вид Чонгука, вот такого вот распластанного по полу, блядский абсолютно, и стоны его хриплые уже, но такие приятные для слуха. Тэхён наконец позволяет парню улечься на пол, но только для того, чтобы в таком положении, вытянувшись струной и приподнявшись на руках, сверху вниз войти глубоко и вжаться так, чтобы до искр из глаз у обоих, до скребущих по ковру мокрых от пота рук, до свистящего дыхания, которое Тэхён контролировать во время толчков не может совсем.       Это ни с чем не сравнимое удовольствие — вести ладонью по мокрой абсолютно спине и видеть, как Чонгука размазывает от каждого прикосновения всё больше; наблюдать, как он беспрекословно подчиняется, что с ним ни делай: притормаживает, когда нужно; разгоняется, поддаваясь ритму; интуитивно, стоит только плеча коснуться, понимает, что позу нужно сменить и поднимается, вставая на колени. Это прерывистое дыхание через приоткрытый рот, это охуенное ощущение «кожа к коже», когда, закидывая одну руку назад, Чонгук вцепляется ему в волосы на затылке, прижимаясь к груди спиной, эта ненасытность, когда обхватывает его руку на своём члене длинными пальцами, чуть сдавливая и выпрашивая больше, эта отдача на максимум — вот это вот всё — это спичка, которой не хватало, чтобы распалить Тэхёна до потери контроля, оставив внутри лишь дикое, необузданное желание брать так, будто это их первый и последний раз.       Он двигается быстро и резко, до шлепков, влажных и громких. Вернув ладонь на чужую напряжённую шею, придушивает — Чонгуку это точно сейчас нужно — и да, тот реагирует хриплым каким-то стоном, обмякает весь, даже рука в волосах слабеет совсем. Выгибается у Тэхёна в руках сильнее, задницу то поджимает, стискивая член внутри, от чего он сам на выдохах бесстыдно стонет, то расслабляет, позволяя набирать скорость и долбиться так сильно, что кожа начинает гореть от резких ударов тела о тело.       — Ещё, ещё, ещё…       Он выпускает из руки чонгуков член — всё равно в такт дрочить не получается, слишком сам уже не в себе. Обнимает парня поперёк живота, замедляясь, увеличивая амплитуду, толкаясь глубже и задерживаясь подольше в таком положении.       — Вот так ещё? Ты хочешь глубже?       — И души, души сильнее, — охрипшим голосом.       Охуеть, вот это фетиши подъехали… Тэхён едва не кончает от услышанного. Этот чёртов кореец явно его ещё удивит. А в мозгу внезапно набатом одна-единственная мысль, которая с самого начала билась где-то на подкорке робким желанием. Надо же, ещё в состоянии думать.       — Можно мне снять? — шепчет прямо в ухо, продолжая давить на шею и двигаясь внутри в такт стонам, срывающимся с чонгуковых губ. Чем чёрт не шутит… может, позволит. Хочется ужасно, и к чёрту все контраргументы. Следовало, наверное, на берегу это всё обговаривать, но Тэхён, как обычно, думает о важном не тогда, когда нужно, а тогда, когда прижмёт.       — Давай, хочу…       Тэхён разжимает пальцы на шее, продолжая придерживать рукой за живот, выходит и живо стягивает резинку, выбросив её подальше, так же, как и все мысли из головы о безопасности и прочем. Заглядывает Чонгуку в лицо, касается пальцами подбородка. Внезапно отмечает, что алкоголь, видимо, выветрился, ибо пьяным он себя не чувствует совершенно. Чонгук смотрит на него с вопросом во взгляде.       — Уверен?       Ответом служит лёгкий кивок и нежный поцелуй в губы. Чонгук целует как-то по-особенному сладко. Кажется, в это Рождество дел они наворотят прилично, но выпрыгнув из самолёта с парашютом, немного поздно думать о том, что стоит всё-таки, наверное, притормозить.       Без защиты член скользит особенно хорошо, и это бьёт по Тэхёну таким объёмом ощущений разом, особенно когда Чонгук, получив его горячий член, сжимается, всхлипывая. Приходится остановиться и перевести дух, чтобы привыкнуть к жару и влажности задницы, ибо риск спустить раньше времени слишком велик. А потом он снова тянет Чонгука за шею к себе, прижимаясь грудью к взмокшей спине, и в этот раз тот заводит руки назад, крепко впиваясь в его ягодицы пальцами.       И Тэхён толкается легко, на пробу.       «Охуенно. Идеально. Так, как должно быть»       — Как, блять, узко, я не могу, Чонгук, я сейчас кончу, но я не хочу так быстро…       — Да я тоже… близко… в меня, хорошо?       — Мы ебанулись в край, — бормочет ему в губы.       Снова придушить до скулежа, снова остервенелые движения бёдрами, но ощущения куда ярче, чем до этого, Тэхён чувствует, что долго не продержится. Слишком много всего. И решает себя не сдерживать, входит размашисто, резко, рвано. Он нихрена не машина, столько терпеть. Чонгук в его руках мечется, а Тэхён и сам теряется в ощущениях — звуки от этого всего действа получаются невозможно пошлые, а он любит, когда вот так вот громко. Когда партнёр не молчит во время секса, когда смазка хлюпает, когда кожа к коже липнет звучно. Это заводит ужасно и погружает в какой-то транс, всё внимание сосредотачивается на том, что происходит, весь мир перестает существовать. Тэхён был уверен, что с Чонгуком в постели будет как минимум хорошо, как максимум отлично, но даже представить себе не мог, насколько это будет то самое, вот прям то, что нужно.       Он жадно вылизывает приоткрытый рот Чонгука, а тот, закатив глаза и уже даже не отвечая на поцелуи, порыкивает периодически, тоже не сдерживаясь, трясётся весь, хрипит, стонет. И подмахивает, подмахивает так хорошо и так правильно, за руки цепляясь, словно они не трахаются тут в не самой удобной позе, а давно отрепетированный танец демонстрируют. Жаркий, горячий, дичайшей страстью отдающий танец.       Оргазм настигает внезапно.       Тэхён стискивает Чонгука всё сильнее, прикусывая кожу на шее, продолжает трахать быстро и глубоко до звёзд в собственных глазах. И в итоге, сосредоточившись на своих невероятных ощущениях, пропускает момент, когда Чонгук доходит до точки невозврата. То ли давление пальцев на горло усилил, то ли толкнулся чуть резче, но Чонгук кончил. И понимает это Тэхён только когда тот, крупно вздрагивая, а затем обмякая всем телом, начинает заваливаться вперёд и тихо шептать: «Я всё, Тэхён, всё». А ведь он хотел в моменте посмотреть. Придётся, получается, ещё не один раз такое «упражнение» выполнить.       И может быть, вид Чонгука — уставшего, вспотевшего, дошедшего до финала и расслабленного настолько, что кажется, отпусти его сейчас, тот упадёт и ещё долго не встанет — влияет, а может быть, послеоргазменно сокращающиеся мышцы стимулируют слишком сильно, но скопившееся во всём теле наслаждение становится почти невыносимым. Пробирает дрожью, приятным тремором по всем конечностям, и Тэхён с каким-то скорее всхлипом, чем стоном, вжимается в Чонгука до упора, замирает, чувствуя, как пульсирует собственный член, как становится очень мокро. По инерции ещё пару раз толкается и понимает, что если сейчас не остановится, член начнёт вставать заново, прямо в этой растраханной и оттого только более привлекательной заднице.       Он делает выбор в пользу комфорта Чонгука. Ещё успеет надоесть своей вечно-хочу-трахаться натурой. Входить всегда приятнее, чем выходить, поэтому Тэхён не затягивает с этим, выскальзывая одним движением, и тут же одновременно с Чонгуком заваливается без сил на пол.       Тело всё ещё потряхивает после оргазма, он пытается отдышаться и понять, почему так неожиданно это всё закончилось. А казалось, что всю ночь будет готов продолжать.       — Пиздец моим коленям… — запоздало доходит, как сильно саднит кожу. Да и в целом они болят ужасно. Кажется, стёр и отдавил к чертям.       — И моим, — хриплое сбоку. И Чонгука заставил на коленях стоять, теперь тоже болеть будут.       А ещё жарко ужасно. Они все мокрые, будто из бассейна вылезли.       — Никакого больше секса возле камина, невозможная жара, — собрать бы теперь себя в кучу после такого продолжения рождественского банкета.       Тэхён чувствует лёгкость, и в то же время усталость ну просто титаническая, будто марафон бежал. Чонгук лежит рядом, как упал, даже позу не поменял, дышит тяжело, лениво пытается сдуть каплю пота, что с виска стекает к губам.       — А мне понравилось, — усмехается, переворачиваясь на спину.       — Не жалеешь? — кивая на валяющийся на полу презерватив.       — Уже доверился и сделал, зачем жалеть, какой в этом смысл, — изрекает Чонгук глубокомысленно, уставившись в потолок.       — Спасибо. Уверяю тебя, с этим всё в порядке. Я бы никогда не предложил, если бы не был уверен в безопасности со своей стороны. Я тебя слишком л… уважаю, — Тэхён касается тёплой и чуть влажной щеки, оглаживает её большим пальцем. — Не так уж и страшно это всё оказалось, а? — переводит тему.       — Ты о чём? — нахмурившись.       — Ну… столько морозил меня. Почему? Боялся?       — Да ну не тебя же боялся, тоже мне, великое зло, — усмехается. — Я понимал изначально, к чему всё идет. Когда в Инчхоне в самолет садился, я как бы уверен был, что лечу к дорогому мне, пусть мы и не виделись никогда, человеку. Ну и явно не дружбу я дружить собирался. Между нами столько всего было, пока мы переписывались, перезванивались… Я верил, что из этого что-то выйдет. Я видел все твои попытки подвести к отношениям, но просто не хотел начинать в сети, мало ли, может, приеду и разочарую тебя, такого из себя всего американца. Я-то влюбчивый. Мне было бы больно начать что-то, а потом в твоих глазах в аэропорту разочарование увидеть. Я ведь ещё до того, как ты начал настаивать на ЛА, уже решил этот город выбрать. Безумно хотел тебя увидеть, — Чонгук впервые так много говорит о том, что между ними все эти месяцы творилось. И Тэхён лежит, затаив дыхание, боится спугнуть внезапный поток откровений. Как же, блять, ему хотелось это всё услышать. Не просто видеть и по полунамёкам вычислять, что взаимно это всё было. Приятно, конечно, знать, что он смог в итоге Чонгука добиться, когда они уже были рядом. Но понимать, что вся вот эта вот магия, которая между ними в сети творилась, не его личная фантазия, а такая же реальность для Чонгука, и так же ценно, как и для него самого — это приятнее в разы. Не только он, получается, видел в этом что-то важное и сокровенное. — Увидел… А ты оказался весь из себя такой, ну… Крутой. И красивый, и богатый вроде как, и работа хорошая, дофига успешный. Клише хреново, — улыбается, губу закусив, а Тэхён хмурится. Ничего себе, его ещё и обозвали. — Я когда летел, думал, ты хоть немного будешь отличаться от того, каким был в сети. А ты пиздец… такой же наглый, чересчур самоуверенный и охренительно классный придурок.       — Так. Меня тут, по-моему, оскорбляют…       — Дослушай, — Чонгук поворачивается на бок и в глаза заглядывает. — Я в тебе пытался настоящие недостатки найти, и нихрена не находил. И на помощь придёшь, и потусоваться с тобой, и кофе спокойно попить можно, чувство юмора, правда, не фонтан, но это и не недостаток, в общем-то. Ну и… и я. Припёрся тут, блин, маргинал без рода и племени, проблемами нагружаю. Мне хотелось устроиться сначала более-менее, чтобы хоть немного соответствовать.       — Чонгук, сколько же херни у тебя в голове? Чему соответствовать? Смотрись в зеркало почаще, ты же красивый, как ангел хренов. И не хмурься, — предупреждая возмущение. — А деньги… ну, это даже глупо, на их количество внимание обращать, они ведь даже не мои. Я не богатый, это семья моя с хорошим достатком. А у меня вполне себе обычный средний заработок. И что ты ещё во мне крутого увидел, я так и не понял. Тоже мне, нашел человека без недостатков. Я озабоченный, наглый иногда чересчур, ужасно шучу и сосиски в микроволновке прям в обертке разогреваю, потом она у меня вся в ошмётках, потому что они взрываются.       — Да я и сам не понял, — Чонгук смеётся, забавно сморщив нос. — Просто показалось, что ты для меня слишком классный. Ну, поначалу. Я немного загнался, решил дать себе время, привыкнуть к тебе, такому крутому, рядом. А потом оказалось, что всех этих взаимодействий на людях я всё ещё побаиваюсь. Сам не знаю почему, каждый раз думаю, ну, мало ли что… Я ведь семье же не открывался вообще-то сам, я тебе не рассказывал, но они про меня узнали случайно, я очень стыдно спалился. Был у меня парень, который думал, что если за руки меня хватать где ни попадя, никто внимания не обратит. На ночёвки напрашиваться постоянно, мол, не странно, не за руку здороваться, а обниматься при родителях тоже ему казалось нормальным, чтоб ты понимал, — Тэхён, к слову, не понимает, в его семье такое не порицалось никогда. — Да и если в комнате, якобы делая домашку, закрываться и дрочить друг другу, то это тоже ни разу не подозрительно выглядеть будет. Настолько, что в один прекрасный день он эту дверь ёбаную даже не закрыл. С порога накинулся. Ну а мама зашла позвать чай пить, сёстры её в гости приехали… такая стыдоба была, ужас. Сколько мне… лет семнадцать было. И ладно бы, можно было спихнуть всё это по-тихой на эксперименты и спермотоксикоз, с мамой я бы потом поговорил. Так нет же, он сцену устроил, разорался, заявил родителям моим, что мы, мол, свободные люди и вольны любить, кого захотим. А я с этим не спорю, но в тот момент нихрена не готов был из шкафа выходить. Я тогда только-только себе доказал, что я нормальный, просто нравится мне немного не то, что другим парням в моем возрасте… Короче, не перед моими родителями такое чудить, они ужасно консервативные, у меня отец, чтобы ты понимал, военный моряк. Я с детства по струнке ходил. А тут такое… Я вообще с тех пор даже со знакомыми и родственниками обниматься перестал, лишь бы ничего никто не подумал. Если с кем-то и встречался, то скрывался, как ниндзя последний. Такие квесты себе устраивал потом, по студенчеству, чтобы просто потрахаться. Потому что мозги мне выносили с тех пор — сдохнуть хотелось периодически. Съезжать аж на втором курсе пришлось, и подработку искать, чтобы вообще от них не зависеть… в общем, не будем о плохом, сам понимаешь, от хорошей жизни в другую страну не бегут. Хотя я и не бежал, я просто хотел переехать туда, где мне будет комфортно быть собой. Блять, всю жизнь тебе пересказал, аж стыдно. Короче, вывод какой — я думал, тут буду более открытым, но оказалось, это страшнее, чем я ожидал. А тут ты такой крутой, а я понимаю, что даже за руку тебя на улице взять не смогу, уссусь со страха. Понимаешь, к чему веду?       — Понимаю я, что если бы ты хоть раз рассказал мне всё вот так вот прямо, я бы не давил, как бывало, и мы бы столько времени не потеряли.       — Ну и что изменилось бы? Ты же бесцеремонный, начал бы из меня страхи вышибать, клин клином, и всё такое.       — Хуёвого же ты обо мне мнения. Я хоть раз перешёл границы после того случая на пляже? Кроме сегодняшнего дня, сегодня ты сам позволял.       — Нет?       — Может быть, к близости тебя принудил, не поинтересовавшись, готов ты или нет?       — Нет.       — Тогда откуда же такие выводы? Я, ещё раз повторюсь, уважаю тебя, и не стал бы заставлять через себя переступать. Тем более если бы знал изначально вот это вот всё. Я предполагал, что с семьёй ты в контрах, но не думал, что настолько серьёзно. Ты рано или поздно привыкнешь и станешь раскованнее сам. Мы вон сегодня гуляли, ты спокойно со мной за руку ходил и никак не показал, что тебе это неприятно.       — Да я и не замечал даже, что моя рука в твоём кармане…       — Ну вот видишь. Это всё решаемо, нужно просто привыкнуть. Парадокс получается, такой я, видите ли, классный, что хочется соответствовать, но в то же время осёл бесцеремонный, который себя в руках держать не умеет.       — Ну-у-у, не утрируй, — Чонгук смотрит жалобно.       — А ты не бегай от меня больше никогда и доверяй хоть немного, — чмокает в губы, сворачивая бередящий души разговор. Ещё будет на это время.       — Не буду бегать. Почему вот ты такой классный, и один? Не дает мне покоя этот вопрос.       — А я навязчивый сильно, знаешь. Вот это вот: «Тэхён, у тебя друзей, что ли, нет, проведи лучше время с ними. Не надо с меня пылинки сдувать». И всякое такое. Заёбываю я своей любовью, слишком меня, говорят, много.       — Бред какой…       — Посмотрим, как ты потом запоёшь, — Тэхён улыбается грустно. М-да, разговорились.       — А мне надо тебя много.       — Тогда сработаемся. Пошли в душ? Мне что-то ещё хочется…       — Нет, я пойду один, а ты после меня. Вот же похотливый…       — Эх… ладно.       Чонгук поднимается, кряхтя, — да уж, пол не самое удобное место для подобных мероприятий. Подбирает свои вещи и резво шуршит в сторону лестницы.       Тэхён переводит взгляд на камин. Огонь догорел, угли тлеют, тихонько потрескивая. Красиво. Метафорично. Догорело между ними последнее недопонимание, пора подкидывать новое топливо и разводить костёр заново. Только уже другой. Без беготни и недоговорок, без интернета и расстояния, с чувствами, с поцелуями, с горячим сексом.       Тэхён отчетливо в этот момент понимает, что чувства его к Чонгуку до момента, пока тот к себе не подпустил, были словно вот эти вот угольки. Тлели, манили, но не горели так ярко. И ответное открытое желание со стороны Чонгука стало порывом ветра, что в будущем, он уверен, огонь разведёт такой, который потом и с вертолётов не потушить. Потому что то, как он чувствовал себя, когда брал Чонгука, который сегодня всё позволял и на всё откликался, доверял и открыто показывал, как ему хорошо, — это ни с чем, в его, Тэхёна, жизни происходящим ранее не сравнится совершенно.       Наверное, и хорошо, что у них было столько времени притереться. Научиться общаться через интернет, чувствовать настроение друг друга через буквы, научиться разговаривать и принимать друг друга в реальной жизни, привыкнуть друг к другу, увидеть друг друга не в одной сфере жизни, а в нескольких, создать тёплые взаимоотношения, сродни дружбе, и только потом перейти к выстраиванию романтических отношений. Это куда более рационально, чем прыгать в омут с головой, как Тэхёну изначально хотелось. И совершенно точно с таким подходом больше шансов на успех. Ведь иногда рациональность в нужной пропорции — это пиздец какая важная вещь.       Тэхён перестаёт гипнотизировать угли и поворачивает голову к лестнице ровно в тот момент, когда Чонгук, слишком резво для человека, которого недавно трахали на полу приличное количество времени, перепрыгивает последние ступеньки, скрываясь на втором этаже.       «Магнетически колышется… Чертова задница. Никакого покоя. Нет, нихуя, один Чонгук в душ не пойдёт»       Тэхён подрывается с места. Он вроде как предупредил, что его теперь будет много.       — А-а-а, помогите, мой парень сексуальный террорист, — вопит Чонгук, роняя вещи на пол, когда Тэхён врывается в ванную и кидается обниматься, словно не минуту назад расстались, а целую вечность.       — О-о-о, парнем меня назвал? — заталкивая Чонгука в душ и без остановки целуя, куда придётся. Больно уже целоваться, но ужасно хочется.       — Ага, — шепотом, перемежая слова поцелуями, — без разрешения…

***

      Уже многим позже они лежат на диване в гостиной — постелили там, решив снова разжечь огонь в камине. Романтика же.       Чонгук, в одной пижамной рубашке, с голой задницей, пристроившись рядом, тихонько сопит в ухо.       Тэхён же, задумчиво поверх его головы разглядывая языки пламени, с упоением наминает чужую задницу, мыслями то возвращаясь в разные моменты длинного рождественского дня, то уплывая куда-то в светлое будущее.       — Чего ты её мнешь? — бормочет Чонгук, обдавая теплом на выдохе.       — Не знаю, — тянет задумчиво, половинки оглаживая мягко и снова сминая, — мне нравится.       — Где вообще мои трусы? Я как сиротинушка в одной рубашке.       — Такие у нас теперь модные тенденции.       — Нельзя трусы от людей прятать. Не так уж это уместно и модно, без трусов ходить. Мало нарядов в мужских коллекциях для таких выкрутасов.       — Можно. Я собственную коллекцию сделаю. И там все наряды будут такими, чтобы носить их без трусов.       — Эм…       — Ну, она это… — легонько совсем шлёпает. — Колышется. Чувствуешь?       — Колышутся деревья на ветру, Тэхён, а задница трясётся.       — Поговорим об этом, когда рукколу от петрушки научишься отличать, умник.       — Никаких больше сексов в этом доме…       — А ну-ка, не мешай мне такими заявлениями воздавать дань уважения прекрасной заднице и мечтать о светлом будущем.       — И что же там, в твоём воображаемом светлом будущем?       — Никто мне не говорит «никаких больше сексов», не называет меня «чувак», а ещё вот думаю, какую нам собаку взять, и сколько нужно встречаться, чтобы прилично было предложить снимать дом с камином и жить вместе, — Чонгук даже приподнимается, удивлённо округлив глаза. Смешной такой. Растрёпанный, лохматый, рубашка перекошена — неправильно застегнули. — Что?       — Ты серьёзно?       — Ну да, я вот посмотрел, подумал и решил, что камин — крутая штука, нам надо.       — Да нет, я про остальное…       — Да, я на полном серьёзе воздаю дань уважения твоей заднице, слишком высокие у нас с ней сложились отношения.       — Тэхён, — Чонгук хмурится.       — Ну а зачем мне так шутить? Я так долго этого ждал, чтобы что, по-твоему? Я не собираюсь на тебя давить, не притащу кольцо вот прям сейчас со второго этажа и не буду торопить события. Но мне бы хотелось когда-нибудь с тобой вот этого вот… — Тэхён обводит рукой вокруг, — всего. И не вино во мне говорит, я протрезвел сто раз. Я просто не могу уже это один в своей голове гонять.       — Ретривера хочу тогда, — внезапно тихое с улыбкой в голосе.       — Золотистого?       — Ну да.       — И я тоже.       — И дом небольшой, вот такой, как этот.       — Ну вот и договорились.       В комнате темно, только камин освещает немного пространства у дивана, но в тёплом красном освещении всё равно видно, как смущённо загорелись щёки Чонгука. Теперь дело не в морозе. Тэхён тянется, целует его нежно и укладывает на себя, накрывая сверху пледом.       — Спи, — обнимает за плечи, а вторую ладонь опять пристраивает на заднице. — Завтра на коньках кататься пойдем, а потом вечером я тебя выли…       — Тсс, не порти романтику, придурок.       — И тебя с Рождеством.