Small lamp grass

Полнолуние. У Дилюка в волосах кривой венок из светяшек, еле заметно горящих в ночной темноте. Он уже совсем взрослый. Дилюк знает, что он взрослый — он умеет бриться так, чтобы оставлять на коже меньше пяти царапин. У него красивая подпись, размашисто красующаяся на сотнях бумаг. У него статус, ответственность, его даже успели клеймить холостяком. Страшно. Дилюку за двадцать. Скоро уже можно будет сказать, что ближе к тридцати. Глубоко внутри ему восемнадцать без этого дурацкого одного дня. И он сидит с названным братом у костра, смотря на изящных журавлей у озера. На голове у него кривой венок из светяшек, еле горящих в ночной темноте. Кейя ещё без повязки. Последний день. Кейя доверчиво кладёт голову на его плечо. Кейя пахнет травами, зубным порошком, и ещё совсем не несёт от него холодом. Он тянет руку. Он пытается поправить цветок в венке. Не получается — и тогда Кейя перекидывает ногу через его бёдра. Дилюк помнит всё кадрами, так, кажется, называется это. Оголённые икры, задравшиеся шорты, острые коленки. На одной из них маленький-маленький шрам от их с Дилюком детских игр. Собственные руки, по-хозяйски ложащиеся на талию, тянущие ближе. Ключицы и шея, закрывшие от взгляда озеро и журавлей. Тёмная кожа, развязанные ленты воротника рубашки. Кейя поправляет цветок в его волосах. Чуть отстраняется, но Дилюк тут же тянет его обратно, поднимает голову. Его названный брат краснеет пятнами, смешно и постепенно, глаза насмешливо щурятся, будто бы Кейя смотрит на солнце. Дилюк чувствует прикосновение к щеке. Пальцы, ещё такие тёплые, ложатся на кожу. Альберих быстро наклоняется, касается его губ, и замирает. Время останавливается. Это был их первый поцелуй. Последний. Первый. Они не говорили об этом. Всё было понятно без слов — переплётенные руки, венок, упавший в воду с затухающими светяшками, растрёпанные синие волосы, прядями упавшие на грудь Дилюка. А на следующий день была смерть. Его день рождения. День рождения смерти. День смерти отца. Чужая кровь на руках. Обещания самому себе. Кейя. Он стоял, держась рукой за повреждённый глаз. Мелкие капельки крови сочились сквозь пальцы. Здоровый глаз смотрел испуганно, с обидой, с...Ненавистью. в руке был зажат подарок ледяной богини, ненавидящей всех своих собратьев. Дилюк возненавидел Снежную. Возненавидел Фатуи. Возненавидел холод. Возненавидел Кейю. В поместье он больше не появился. Ни разу, пока Дилюк ещё не уехал. После до него не доходили сообщения. Но по приезде он обнаружил, что, пока его не было, Кейя приходил часто и испуганно. Аделинда видела, как тот спал на кровати Дилюка, обнимая его подушку. Спал всегда на самом краю, стыдливо, как вор, присваивающий себе чужое. Будто бы подушка ещё могла хранить запах. Будто бы Кейя тоже скучал по тому дню. Не так важно. После возвращения были редкие встречи в таверне. Кейя вырос. Незаметно. Взгляд был отягощён льдом, прячущимся где-то за зрачком. Появилось больше шрамов, выглядывающих, как призраки, то из под рукава, то, когда Кейя наклонялся так, что взгляду Дилюка ещё больше открывалась его покрытая шрамами грудь, то показывающихся на ладони. Линия любви Кейи была перерублена разветвлённым, белым шрамом. Дилюк слышал, как Кейя говорил, что он появился после того, как он уснул на драконьем хребте. Проснулся — обнаружил тонкий и глубокий порез на ладони. Дилюк был уверен, что это враньё. Кейя всегда врал. С самого их знакомства. Врал отцу, что это не он ловил кристальных бабочек на виноградниках. Врал Рагнвиндру-младшему, что не имеет понятия о том, куда могла деться его рубашка, стыдливо пряча её под покрывало. Теперь Кейя врал всем. Дилюку. Друзьям. Городу. Ордену. Себе. Кейя приходил в таверну. Кейя всегда был одет как те люди, которых Дилюк встречал на самых опасных улицах дальних городов. От этих людей пахло духами и потом, теплом, прикосновениями. У них всегда был очень острый, тягучий взгляд. И всегда в глазах было что-то мёртвое. Альберих стал похож на них. До пустых глаз проституток доводили бесконечные люди, и чужая кожа, даже выскобленная до кровавых капель, казалась грязной. Кейю довели... Глаз северной госпожи-предательницы. Алкоголь, выжигающий изнутри всё, что было у Капитана. Смерть отца...Нет. Бред. Шрам на глазу, от которого веко всегда было немного опущено? Дилюк видел. Всего пару раз. Один раз очень пьяный названный брат уснул на стойке. Повязка съехала с глаза. Шрам был глубокий, но уже было поздно думать об этом — да и ресницы у Кейи дрожали так, что мысли исчезли. Второй — когда Альберих вернулся с задания. Дилюк знал — он хоронил кого-то. Наверное, очередного дурака из гильдии приключений, сунувшегося на драконий хребет. Кейя вошёл в город, когда шёл дождь. Следом шла уставший конь, нагруженный его вещами. Была ночь. Фонари освещали улицы Мондштадта, но его жители прятались в тёплых домах. Полуночный герой наблюдал из подворотни за вернувшимся капитаном. Руки были в земле. Пальцы изрезаны и обморожены. Повязка на лице отсутствует. Только один глаз, смотрящий прямо вперёд, был немного более живым, чем второй, прикрытый веком чуть ли не вполовину. Дилюк шёл за Кейей вплоть до казарм. Он видел, как Альберих прижимался щекой к мокрому боку своего коня, пока тот хватал сахар с ладони хозяина. Капитан улыбался... Долина ветров. Пустить коней галопом наперегонки. Свежий ветер в лицо. Кристальные бабочки, быстро разлетающиеся в стороны. "Смотри, как я могу!" Кейя встаёт в седле, придерживая поводья... ...И падает. Широко открытые глаза. Свет солнца. Ржание коня. Смех в таверне. Он стоит одной ногой на табурете, перебирает в руках карты. Пьяные искатели приключений. Молодые осведомители Капитана Альбериха из похитителей сокровищ. За окном ясно и холодно всё ещё , но совсем - совсем немного и будет май...остался один день и ещё пара часов. День рождения Дилюка. Сегодня. Время...Нет, ещё завтра. Он привык не отмечать. Аделинда каждый раз готовила ужин на десятерых. Рагнвиндру было не к кому возвращаться. Аделинда на что-то надеялась. Кинуть взгляд над стаканами. Альберих наклоняется, ложится грудью на колено, кладёт карты на стол. Напряжённые ключицы. Поднятый уголок губ. Испачканная в вине меховая оторочка. Холодный взгляд почти пересекается с его взглядом... — Мастер, давайте я вас подменю? — Чарльз появляется рядом незаметно. Рагнвиндр ставит стакан под стойку, после будто бы что-то замечает на нём и вновь берёт в пальцы, крутит, смотрит через него на свет. На размытый синий силуэт. Да. Сегодня странная ночь... — Если тебе не сложно, Чарльз. Сегодня даже не твоя смена. Почему решил прийти? — Ваш день рождения, Мастер. Я подумал... — Хорошо, — Дилюк наконец-то окончательно отпускает многострадальный стакан — Хорошо, что подумал...Я, наверное, воспользуюсь твоим предложением. Через пять минут он уже выходит из таверны. Останавливается посреди ночной улицы, зачем-то поправляет перчатки. Ночь тёмная и тихая, в такие очень ярко горят светяшки, отражаясь в озёрной воде... Дилюк уже за воротами. Он не раздумывает о своём решении, направляясь в противоположную от поместья сторону. Ему ближе к тридцати. У него есть ответственность, честь, у него нет времени на глупости. Больше нет. Он не удивляется. Он живёт по алгоритму, как загадочные механизмы предвестницы из Снежной. Он видел их. Он видел Катерину в далёких землях. Несколько раз. Иногда Рагнвиндру казалось, что на его теле тоже где-то должна быть скважина, за которой будут скрываться механические детали. Казалось, что постучишь по груди — раздастся глухой звук. Быть может. Проверять не хотелось. Почему всё это началось и тянулось так бесполезно и долго, не подписываясь абсолютно ничем, кроме редких пересечений взглядов, писем, иногда — обменом парой фраз? Названному брату всё это было не нужно. Он поцеловал его в ту ночь, просто чтобы на следующий день предать. Шрам. Глаз Бога. Кровь. Почему ты, Дилюк, не можешь отбросить эту последнюю надежду? Ничего не изменится. Ты будешь вставать. Выполнять свою утреннюю рутину. Доведёшь до автоматизма даже диалоги с друзьями. Ничего не изменится...Только внутри перестанет что-то стрелять и взрываться, болеть, как от удара тренировочной шпагой, когда Кейя вновь посмотрит. И к лучшему. И невозможно. Дилюк приходит к озеру глубокой ночью. Он стягивает сапоги, закатывает штанины, опускается на травянистый берег. Журавли удостаивают его лишь быстрого взгляда перед тем, как взлететь. Кажется, за эти годы берег озера чуть осел, а рыбы стало больше, как и лилий Калла... Дилюк прикрывает глаза. Заводит руки за спину, тянется к ленте, удерживающей алые локоны. Тянет. Огонь рассыпается по плечам. Что-то мягко придавливает их сверху. Рагнвиндр открывает глаза. Чуть откидывает голову назад, замечая ярко-голубое свечение. Кейя стоит над ним. Повязки нет. Холодные пальцы ложатся на плечи. Капитан медленно садится, словно бы падает вниз. Ладошки скользят дальше, забираются под чёрный камзол. Грудь прижимается к спине. Они долго молчат. На голове Дилюка венок светяшек. В голове — ни единой мысли, только звук своего дыхания. Его дыхания. Кажется, он слышит, как трещат светяшки. Кейя двигается ближе. Он делает это как люди, что боятся спугнуть раненную в крыло птицу. — Ты холодный — Говорит Рагнвиндр, но не предпринимает ни единой попытки избавить себя от чужих ладоней, холодящих кожу через рубашку. Альберих фыркает, а потом говорит неожиданно мягко: — А ты тёплый. Очень. Руки исчезают с рубашки, Кейя отстраняется, чтобы обойти его, встать перед ним в нерешительности, а после опуститься и перекинуть ногу через его бёдра. Сесть. Двинуться ближе. Дилюк поднимает голову. Кейя поправляет светяшку в венке... Главный холостяк Мондштадта краснеет. Холодные пальцы льнут к щеке. Губы касаются губ. Время замирает. — С днём рождения, Люк...