Во тьме

Все возвращаются к тому, что осталось от Невермора. Один за другим ученики и учителя отправляются в обратный путь, не зная, что осталось от их школы — их дома. Лес пустеет, пока не остаются только Ксавье и Уэнсдей. Темно. Слишком темно, чтобы многое увидеть. Вообще что-то увидеть. Тем не менее, он изучает Уэнсдей: изгиб ее челюсти, изгиб носа, румянец ее губ, то, как ее брови сведены в жесткую линию. И ее глаза. Эти темные глаза, которые манили его крючком, леской и грузилом. Но что-то было… не так. Может быть, дело в том, насколько тихой была Уэнсдей. Может быть, это была тусклость в ее глазах. Ксавьер не знал, что это было, но что-то было не так. Очень неправильно. Ксавьер тихо произносит ее имя, зовет в темноту. Ответа нет. Он нежно протягивает руку и кладет руку на ее щеку. Она удивительно мягка, учитывая, что всего несколько часов назад не чувствовал к ней ничего, кроме жгучей ярости. Но сейчас это не имеет значения. — Тебе больно, — просто говорит он. Ксавьер двигает рукой, чтобы коснуться виска Уэнсдей. Она задыхается сквозь зубы и дергается. Ксавье приходит в голову, что было не так. Обычно холодный, немигающий взгляд Уэнсдей колебался. Обычно ее глаза были сужены, но все же. Он никогда не мог поймать ее моргание. Теперь казалось, что она борется за то, чтобы держать их открытыми. Это было странно. Ксавьер делает глубокий вдох. — Уэнсдей, скажи мне, где ты ранена. — Мне не больно, — шепчет она, защищаясь, поднимая руку. Ксавье останавливает ее запястье, когда что-то привлекает его внимание. Ладонь Уэнсдей разрезана, но частично зажила. Однако вчера у нее не было этого. Он вздыхает. — Что ж, мы можем начать с этого. Твоя рука. — Вещь? — Нет, твоя рука. Та, что прикреплена к твоему запястью. — Что с моей рукой? — Что случилось с ней? Уэнсдей сухо рассмеялась. — Торнхилл разрезала ее, чтобы принести жертву крови, чтобы призвать Джозефа Крэкстоуна с отрубленными частями тел жертв Тайлера. — О, — Ксавьер просто смотрит на нее секунду, ошеломленный. — Ты… ты много пропустил, когда был прикован цепью на заднем сиденье полицейской машины. Ксавьер хмурится. — Да, мне показалось. Что случилось с твоей головой? — Торнхилл ударила меня лопатой по голове. — Какая лопата? — Хм? — Что за лопата? Как пластиковые шпатели? — Нет, большая металлическая. Тоже была острая. Мне никогда не приходило в голову, насколько хорошим оружием может быть заточенная лопата. Ксавьер делает паузу, думает на мгновение. — Я отвезу тебя в больницу. Взгляд Уэнсдей встречается с ним, яростно качая головой. — Нет. Нет, пожалуйста. Он чувствует, как Уэнсдей начинает дрожать. — О, хорошо, хорошо, хорошо. Однако ты должна позволить мне отвести тебя к медсестре. Все, что он получает в ответ, — это слабый кивок. — Уэнсдей? У тебя все нормально? Она становится слабой и пробормочет: — Я в порядке. Она не в порядке. Ксавье цепляет пальцем ее подбородок, поднимает лицо девушки, чтобы видеть ее, видеть ее по-настоящему, морщась от засохших струек крови, окрашивающих ее бледную кожу. Ее веки почти закрыты. — Уэнсдей? — повторяет он. Сейчас ее сильно трясет. Очень плохо. — Ксавье, — выдыхает она, затем обмякает, прижимаясь к нему.