Пропущенная сцена

— Ангел, ну чего ты застрял? — Азик пыхтит, буксируя по снегу и едва не разливая колу в стаканчике. Даниэль все не мог понять, зачем тому понадобился заморский напиток со льдом зимой, и чувствовал себя крайне неловко среди людей в очереди, но против не был — любой контакт с людьми ощущался поразительно. — Азик, это очень красиво. Они светятся так, как у Него, вверху... — Даниэль буквально не дышит, и Азик напрягается, даже чувствует, как вытягивается по струнке хвост, которого на данный момент не было — он проверил. Любое божественное упоминание вызывало у него лёгкий приступ фантомной боли между лопаток. Но ничего божественного — кроме самого́ белокурого ангела — рядом не наблюдалось, и Азик тут же переводит взгляд на маячивший невдалеке берет. Даниэль стоит у витрины, точно ребенок — чуть ли не вжавшись носом в стекло, привставая на носочки — с его-то ростом, усмехается Азик — и рассматривает множество разноцветных гирлянд, новогодних игрушек, венков и украшенных ёлок. В отражении — такой неподдельный восторг — что Азик может лишь усмехнуться и медленно подойти ближе со спины. — Что, Мурзилка, ты никогда огоньков не видел? Хотя где тебе... — Они очень красивые, — повторяет Даниэль. Больше всего его взгляд притягивают обычные, светящиеся тёплым оранжевым светом. — Они... продаются? — Ну конечно продаются. Хочешь купить? — Даниэль в ответ молча кивает, и Азик, звеня колокольчиками, заходит в магазин. Выходят они уже с небольшим пакетом «божественных пчёлок», как назвал гирлянды в магазине Даниэль. — Спасибо, доброго дня, с наступающим, всего хорошего, — скороговоркой выговаривает Даниэль, выходя из магазина и искренне улыбаясь. — Ты как бабушка, — добродушно бурчит Азик. — Почему? — Потому что, когда тебе чего-нибудь пожелаешь, ты ответишь втройне и ещё косарь сверху докинешь. Да забей, — сдается демон. Уже дома Даниэль вешается на Азика с единственной просьбой, не давая даже времени стянуть ботинки и отряхнуть шапку от снега. — Давай мы всё здесь украсим! Представляешь, как будет красиво?! — Мурзилка, погоди, я даже чай не выпил, мне согреться нужно. — Ты же сам колу со льдом пил, хотя я предупреждал, что заболеешь, — возмущается Даня, намекая на недолгую перепалку перед покупкой. — Я же демон, что мне... — Азик не успевает договорить, замолкает, потому что Даня так быстро, так тесно прижимается к нему, обхватывая сильными руками, что из возможного становится лишь поражённо выдохнуть ему в шею, стараясь особо не пойти мурашками. Каждый раз, когда ангел это делал, Азик забывал, о чём говорил до этого. Да что там, даже дышать забывал. Даниэль грел его таким образом каждый раз, когда Азик умудрялся замёрзнуть. Это вошло у него в привычку буквально с первых десятилетий жизни среди людей. Даниэль же, как и полагалось всем ангелам, был непозволительно тёплым — ещё одно сходство с котом, каждый раз думал Азик. — А теперь пойдем? — Шёпот в макушку, от горячего дыхания волоски на голове начинают шевелиться. Азик прячет лицо в его куртке. — Ну Дань, ноябрь же ещё, до Нового года куча времени, — Азик выдвигает последний аргумент, зная уже, что проиграл. — А снег уже сейчас. И настроение сейчас. И... И конец света может наступить, не дождавшись Нового года. Последнее повисает в воздухе. — Ладно, Мурзилка, что ты там хотел? Украсить всё в доме? — промелькнувшая идея нравится Азику настолько, что Нового года он решает не ждать. — Всё-всё-всё. — Отлично, — Азик отделяется от Дани и быстро избавляется от верхней одежды. — Тогда жди меня в гостиной, а я тебя позову. И не смей подглядывать! — шутливо угрожает он перед тем, как скрыться за дверью их спальни. Когда наконец раздаётся немного игривое — Даня искренне надеется, что научился верно интерпретировать человеческие интонации — «Мурзилка, можешь заходить», ангел успел уже известись в ожидании. Даниэль встрепенулся и не смог сдержать улыбки. Сейчас они с Азиком украсят весь дом, и он будет светиться почти так же красиво, как дом настоящий, на небесах. Наверное, нужно украсить окна, Азик купил специальные гирлянды для них вместе с обычными. А ещё они смогут... Даниэль резко останавливается в дверях. Одновременно с этим в спальне загорается красный свет — и откуда только взялся? — освещая двуспальную кровать, а на ней — Азика. Даниэль предпочитает отвести взгляд, потому что то, что происходит на кровати — это слишком. — Ну же, ангел мой, тебе не нравится? — Даня может поклясться, что вот сейчас в голосе звучит та самая искусительная змеиная нотка, перед которой не сможет устоять и он. Дыхание сбивается напрочь, сердце поднимается и бьётся в горле, а Даня даже глоток не в силах сделать. — Посмотри на меня. Он повинуется. Глаза распахиваются шире, и он жадно вбирает в себя всё, что только видит, словно это очередная азиковская шутка, которая закончится через мгновение. Тонкая, чертовски изящная шея, обмотанная гирляндой, как ожерельем. Кожа кажется совсем тонкой и будто светящейся изнутри. Эту шею хочется покрывать поцелуями, хочется научиться ставить засосы, чтобы украсить и ими тоже. Мерно вздымающаяся грудь — от каждого вдоха натяжение гирлянды усиливается, — обмотанный в несколько рядов пресс. Даниэль сглатывает, представляя, как можно обвести языком каждый кубик... — Мои глаза выше, Мурзилка. Дане становится стыдно за свои мысли и взгляды. Он смотрит Азику прямо в глаза, и от их томного выражения из-под прикрытых век он ощущает жар, охвативший тело. В потемневших глазах уже можно увидеть все то, о чём Даня успел только подумать. — Подойди ближе и залезай ко мне. Это не просьба и не приказ — хотя Даня прекрасно знает, каким властным в постели может быть Азик, — а скорее инструкция, потому что в голове ангела остаётся сущее ничего. Его, кажется, шатает по дороге к кровати. Азик успевает покрасоваться: ведёт кистью от ремня кожаных штанов вдоль пресса, задевает соски, огибает шею, чтобы вновь спуститься на ремень и остаться там, намекая, что снимать его придется Дане. Азику самому слишком жарко, слишком волнительно, слишком сложно становится просто стоять и ждать. Так много этого «слишком», что оно ощущается под рёбрами, переворачивается под кожей и концентрируется в животе огненными всполохами. Когда под весом ангела прогибается кровать, Азик подаётся чуть назад. Даня — за ним. Взмах руки — и уже на ангельской шее светится ниточка ожерелья. — Тебе нравится, как я украсил часть этого дома? — Азик слишком близко, Даня чувствует его палящее дыхание, и собственные губы начинают гореть. Сам Даня горит. — Д-да, — голос возвращается не сразу, но и его хватает лишь на тихий шёпот. У Даниэля вдоль позвоночника ползут мурашки, низ живота начинает ныть. Он чувствует, как алеет лицо, и больно прикусывет нижнюю губу, жалея, что спрятаться сейчас совершенно негде. — Мурзилка, если хочешь искусанные губы, просто попроси меня. — Азик и сам начинает плыть под этим восхищённым взглядом. Даня смотрит на него, как на самого Бога, и это так иронично, что хоть смейся. Он хочет быстрее, хочет, чтобы его касались и хочет коснуться сам, но ждёт просьбы-разрешения от своего ангела. — Азик, — и в этом было всё: и вопрос, и мольба, и другие чувства, смешавшиеся в одно имя. Азик тянет гирлянду на себя, привлекая Даню вплотную, ловит его, шального, разгорячённого, оцепеневшего, и впивается в ангельские губы. Облизывает поочерёдно, слышит стон в ответ и едва не стонет сам, толкается внутрь языком. Губы Даниэля до сумасшествия сладкие, мягкие, только за них Азик мог бы продать свою душу, если бы она у него была. Ладони Даниэля ложатся на затылок Азика и наконец-таки находят волосы, чтобы уже через пару секунд настойчиво отстранить от себя демона. — Азик, ты такой красивый... Азик... Тебе очень идут эти пчёлки. — Шепчет загнанно, заботливо пропуская слово с корнем «бог», и Азика ведёт уже от этого. Сахарные губы опускаются на светящуюся шею, и Азик блаженно прикрывает глаза. Весь остальной дом они украсят завтра.