Время после нас

                    Город мёртв уже несколько лет, а смердит, как свежий труп, и дышит, как сиплый паралитик на ИВЛ. Шелестят пакеты, вездесущее перекати-поле цивилизованных людей. Заходящее солнце отражается в стекле и хроме пыльных небоскрёбов. Тощие коты и жирные крысы ползают по опрокинутым мусорным контейнерам. Машины, брошенные посреди дороги, покрываются ржавчиной, как дорогой сыр — плесенью. Только река течёт как прежде, и небо над головой то же самое. Странно даже, что в этом искаженном мире что-то осталось прежним.       Леви курит, по привычке пряча окурок в ладони, хотя откуда здесь взяться снайперам? Войны закончились лет пятнадцать назад, когда некому стало воевать. Сухой ветер треплет отросшие волосы — надо сказать Ханджи, чтобы постригла. Хотя она по-любому завопит, что так эротичней. А может и не завопит: в эротику она теперь с Моблитом играет. Леви не возражает: секс по дружбе в их отряде давно приобрёл изощрённую форму шведской семьи, в которой, пожалуй, и дети бы перееблись, если бы они были. А что ещё делать, когда алкоголь — роскошь, а секс — единственный способ сбросить напряжение и выплеснуть адреналин после очередной вылазки?       Это одна из причин, по которой Леви давно выходит один: надоело вести себя, как животное, после. Никто не знает, что он видел, слышал и что чувствует, возвращаясь. Мик зовёт его фриком за любовь к крепкому пуэру и одиночеству. И сам постоянно ищет компанию, когда очередная подружка не возвращается. Леви не любит быть жилеткой, но его никто не спрашивает. За чужими потерями легко забыть о собственных, может, поэтому он всегда соглашается выслушать. Может, потому что молчать легче, чем говорить. В молчании собственный крик не оглушает.       Докурив, Леви тушит окурок о стену, по привычке ищет глазами урну, усмехается. Щелчком отправляет его в ближайшую крысу и заводит байк. Рёв мотора отражается эхом от домов, испуганно взлетают голуби на проводах. Рюкзак за спиной приятно тяжелый, есть чем порадовать ребят. Леви маневрирует между брошенных машин, обгоняя солнечный свет, который слишком быстро поднимается по окнам вверх. Эрвин опять наорёт за то, что вернулся после заката.       Чтобы добраться до промзоны, надо пересечь центр, где даже днём небезопасно. И это тоже приведёт к очередной нотации Эрвина. Порой Леви кажется, что тот его слишком ценит. Он почти выезжает из Митраса, впереди грунтовая дорога, когда до ушей доносится крик. Живой крик. Женский. Смысла поворачивать нет — повезёт, если он увидит, как её едят живьём. Но скорее всего от трупа к тому времени ничего не останется. Или на одного титана станет больше.       Крик повторяется, Леви раздражённо цыкает, перенося вес влево. Солнце вот-вот сядет, и пусть бензина достаточно, это пустой, необоснованный риск. Он видит её — бежит впереди, чёрные волосы хлещут по спине, половина лица закрыта красным шарфом. Теней за спиной пять, не меньше: в сумерках не разглядеть. Визжат шины, Леви резко разворачивается, глушит мотор, достаёт из-за спины катаны. Ждёт, пока она добежит ближе, командует:       — Заводи и жди.       И, оттолкнувшись от бампера ближайшего седана, прыгает вниз, отсекая первую голову. Кто и когда назвал этих существ титанами — уже не вспомнить. Обычные зомби, как из детских кошмаров, только бесполые и с дикими улыбками. Зубов у них больше, скорости — тоже. Живучесть выкручена на максимум. Первое тело не успевает упасть на землю, когда Леви, перевернувшись в воздухе кошкой, срубает сразу две головы. И, сука, не слышит звука мотора. Клинок вонзается в живот, задерживает движение, пока второй хрустит по верхним позвонкам. Последний титан падает, Леви стряхивает густую чёрную кровь, вытирает катаны об ошмётки на чужом теле, когда-то звавшиеся одеждой, и резко разворачивается. Кровь засыхает на щеках и шее, мерзкое ощущение.       Девчонка сидит на байке, смотрит напряжённо, но не испуганно. И когда он подходит, выдаёт идиотское:       — Там Армин и Эрен, мы должны их спасти!       — Что? — не сразу доходит до Леви. Когда доходит, он молча отталкивает её от руля, пихает по сидению и садится спереди.       — Там мои друзья, мы должны их спасти! — кричит она на ухо, вцепляясь в плечи.       — Заткнись и сиди молча. — Он давит на газ, слыша привычный звук приближающейся стаи. Вылетает из центра и мчит вперёд, прижимаясь к панели.       — Долбаный ублюдок, мы должны вернуться! — верещит девчонка, дёргая за куртку. — Они погибнут там!       Леви молчит, проезжая мост и вписываясь в поворот. Резко тормозит, шумно дышит:       — Хочешь на тот свет? Валяй. Я на это не подписывался.       — Но они там умрут! — она плачет, сама того не замечая.       — Прости, что спас. Надо было и тебя там оставить.       — Мы должны вернуться, — продолжает рыдать она, дёргая за куртку. Леви это достаёт. Стряхнув её руки, он смотрит через плечо.       — Прекрати истерику. Вернёмся завтра. Они либо уже мертвы, либо дотянут до утра.       — Ты не понимаешь… — всхлипывает она. Совсем невменяемая.       Леви хватает в охапку её майку на груди и цедит прямо в распахнутые глаза:       — Повторяю: хочешь сдохнуть — держать не буду. Благодарностей не жду. Ты либо затыкаешься и едешь со мной, либо остаёшься здесь.       Она вдруг затихает так же резко, как начала рыдать. Кивает, смущённо теребит шарф. Громко икает.       — Извини. Просто это мои друзья, и я…       — Найди хоть одного, кто не оставлял вот так друзей, — сухо бросает Леви, отпуская её и вновь заводя мотор. До ворот доезжают молча. Девчонка притихла, доверчиво прижалась к спине, только икает на ухо.       — Сукин сын, ты опять ночью вернулся! — ревёт Эрвин, первым вылетая из здания, едва Леви глушит байк.       — Не с пустыми руками, — лениво тянет Леви, подпирает колесо ногой и кивает на девчонку. — Принимай пополнение.       — Леви, ты нашёл себе подружку! Всегда знала, что спасать девиц в беде твоё призвание! — Ханджи выглядывает из двери.       В общем зале, который переделали из одного из складов, жарко и душно. Гудит генератор, несколько лампочек тускло мерцают. На деревянных палетах кто-то режется в карты, кто-то перебирает запасы. Судя по звукам, в подсобке трахаются. Идиллия, да и только.       — Меня зовут Микаса, — робко говорит девчонка, снимая шарф с лица. — Микаса Аккерман.       — Уау! — выдаёт Мик. Он сидит выше всех, на любимом возвышении, которое собрал, как баррикаду. — Красавица! Хочешь, приласкаю? Я умею!       — Знают тут все, как ты умеешь, — обрывает Ханджи. — Не слушай его, насилие здесь запрещено, так что не бойся.       — Я не боюсь, — отвечает она неожиданно спокойно. — У меня там друзья остались. Я бы хотела завтра за ними вернуться.       — Я же сказал: завтра проверим, — цедит Леви, закатывая глаза. Почему-то чувствует за неё ответственность, которой всегда избегал. По негласному правилу теперь она закреплена за ним, пока не освоится. Хотя может так случиться, что и освоиться не успеет. Это одна из причин, по которой он вообще избегает спасать выживших. Ему Фарлана с Изабель хватило с избытком.       — Пойдём, покажу, где можешь разместиться, — вздыхает он, слушая улюлюканье Мика. Конечно, это животное только об одном думать может. Они поднимаются на второй этаж по железной лестнице. Сверху склад опоясывает несколько мостов — переходов в разные блоки, прежде бывшие кабинетами начальства и бухгалтерии. Второй склад тоже занят, но здесь в основном те, кто может считать себя чем-то вроде семьи. Те, кто уже несколько лет как торчит тут, прикрывая друг друга.       Они проходят через мост, прямо под Миком.       — Я всё равно лучше, Микаса! — кричит он, разводя руки. — Вот увидишь, завтра ко мне прибежишь!       Леви молча показывает средний палец, не останавливаясь. Переходит на платформу, слегка качнувшуюся под ногами, и открывает дверь.       — Он нормальный, — говорит, словно извиняясь. — Просто порой мы все тут ведём себя как мудаки.       Щёлкает тусклая лампочка под потолком. Микаса тихо фыркает:       — Я заметила.                     Животный страх постепенно отпускает, хотя сердце всё ещё колотится. Микаса с интересом осматривается: чего угодно ожидала, только не такой комнаты. Здесь чисто, как в больнице, даже деревянный пол затёрт до гладких досок. В правом углу железная кровать на пружинах: ватный матрас, край белой простыни торчит из-под синего армейского одеяла. Напротив двери небольшое, забранное решёткой окно, тоже чистое, перед ним стол и стул. Леви проходит, вешает на него чёрную кожаную куртку с серебряными крыльями на спине. Вместо шкафа — стеллаж, на котором лежит аккуратно сложенная одежда. У двери несколько крюков, пара занята зимними куртками. Громко тикает круглый механический будильник.       — Женский туалет — вторая дверь налево по коридору. Душ завтра покажу, отбой через час, ночью генераторы не работают, вода холодная. – Леви не смотрит на неё, садится на стул, начинает расшнуровывать высокие берцы. Потом вспоминает что-то, досадливо морщится.       — Схожу на склад, принесу тебе матрас и одеяло с подушкой. Одежду завтра подберёшь, у нас полно.       — Откуда? — срывается невольно. Леви смотрит насмешливо.       — Ты с Луны свалилась? Откуда в наше время можно одежду взять? По распродажам ходим.       — Прости. — Микаса опускает глаза в пол. И правда — вопрос глупый.       — Мы тут уже четыре года торчим, — продолжает Леви, поднимаясь. — Повезло этот завод и склад забрать. Военным, правда, больше повезло — они казармы на востоке Митраса заняли. Там проще.       Он рывком набрасывает куртку на плечи, смотрит с подозрением:       — Голодная? Хотя что я спрашиваю, и так видно. Сиди тут.       Он уходит, а Микаса осторожно опускается на край кровати и обхватывает себя руками. Зачем они вообще решили уйти из Шиганшины? Четыре года там жили. Ну, как жили, выживали, скорее. Но втроём. Всегда втроём с самого первого дня, как этот кошмар начался. Если бы Армин не услышал, что где-то за Митрасом есть база, где люди могут жить нормально… Если бы Эрен не подхватил… Микаса уходить не хотела. Пусть научилась убивать, не задумываясь, но там, за пределами знакомых улиц, когда знаешь каждый подвал, из которого титаны выскочить могут, проще. Почти год понадобился, чтобы до Митраса дойти, и вот…       Глаза слезами сами наполняются. Микаса промокает их концом шарфа. Так одиноко ни разу себя не чувствовала с того самого дня, когда родителей на её глазах убили. А потом родителей Эрена. И дедушку Армина. Тогда весь мир с ума сошёл.       Выпускной, переход в старшую школу, шестнадцатилетие, мечты — всё в один миг рухнуло. Тогда вдруг резко повзрослеть пришлось, стать для перепуганных, полных злости мальчишек и сестрой, и матерью. Казалось, что всё вот-вот образуется. Сейчас придёт армия и наведёт порядок. Армия пришла. И практически сравняла Шиганшину с землёй. А зараза пошла дальше.       Микаса впервые за много лет видит столько людей вместе. Живых людей. Беззаботных, весёлых. Она забыла, как вообще может звучать смех. Здесь почти нормально, почти как раньше, только глаза Леви, холодные и настороженные, напоминают, что это не так. Что за забором всё ещё ничего нет. И, наверное, ничего уже не будет.       Как там Эрен и Армин? Она оставила их одних, хотела найти воды, пока спали, и не успела вернуться. Приходится прикусить губу, чтобы снова не заплакать. Потеря ощущается огромной дырой в груди, невозможно поверить, что их больше нет.       — Не ной, — говорит Леви, входя. Подмышкой он держит свёрнутый матрас, из которого торчат подушка и одеяло. Положив его на кровать, тянет пакет. — Держи. Там фасоль, хлебцы и ананасы.       — Ананасы? — удивляется Микаса.       — Говорят, сладкое помогает выделяться эндорфинам. Или как там эти гормоны счастья называют.       — Думаешь, это поможет забыть, что мои друзья, скорее всего, погибли?       — Сколько тебе лет? — вопросом на вопрос отвечает он, садясь на стул и снова начиная развязывать берцы.       — Двадцать, почти двадцать один. А что?       — А то что ведёшь себя, словно тебе тринадцать. — Леви морщится, стягивая первый ботинок, ведёт пальцами в серых плотных носках. — Ешь, чего ждёшь? Сказал же, скоро отбой.       Спохватившись, Микаса достаёт фасоль, ложку и маленькую бутылку воды. Сглатывает, глядя на неё.       — Можешь не экономить. У нас трубопровод к реке ведёт. Фильтры пока справляются, но питьевую кипятим.       Как объяснить ему, что из-за одной такой бутылки она семьи лишилась? Микаса пьёт, пытаясь протолкнуть комок в горле, выходит не очень.       — Дежурим по очереди: на стенах и у ворот. Тебя пока не поставят, но если месяц протянешь, тоже заступать будешь.       Леви наконец снимает обувь, вытягивает ноги под столом, щёлкает небольшой электрический чайник. Скрестив руки на груди, молчит, пока Микаса ест, стараясь не чавкать слишком громко. Выходит плохо — она на самом деле давно нормально не ела. Расправившись с фасолью и хлебцами, смотрит на ананасы и косится на Леви. Чайник уже закипел, по комнате плывёт терпкий аромат свежезаваренного чая.       — Ешь, я не люблю сладкое, — говорит он, заметив её взгляд. Наливает чай в щербатую фарфоровую чашку без ручки, аккуратно берёт её за бортики всеми пятью пальцами, подносит к губам.       — Что, так и не попалась нормальная чашка? — хмыкает Микаса. Но под взглядом Леви замолкает, бормочет: — Прости. Она, наверное, много для тебя значит.       — Стели на полу у шкафа. Первое время будешь жить здесь. Не бойся, я детей не трогаю.       — Я не ребёнок, — тут же вспыхивает она. Столько пройти успела, столько пережить, какое тут детство!       — Что, хочешь, чтобы потрогал? — хмыкает в чашку Леви, не глядя на неё. Микаса молчит, понимает — провоцирует. Просто потому что скучно.       — Завтра вернёмся в Митрас, но я бы не надеялся на чудо.       — Место для чудес есть всегда.       — Ну-ну.       Леви снова уходит, Микаса раскатывает матрас на полу, прислушивается — голоса внизу постепенно стихают. Усталость наваливается на тревогу, глаза слипаются. Впервые за долгое время не надо бояться, что не переживёшь очередную ночь. Можно просто закрыть глаза и спать… Но, когда Леви возвращается, умытый, с влажными прядями, падающими на лицо, становится стыдно — грязная.       — Там сейчас никого, — говорит он в ответ на быстрый взгляд на дверь. — Иди. Наши девочки не кусаются.       Слишком много времени она провела в замкнутом мирке, где только трое человек против всего мира. Забыла, каково это — говорить с кем-то ещё. Одичала совсем, в каждом видит угрозу. Приходилось несколько раз отбиваться от желающих завести рабыню под рукой, один раз Эрен даже убил двух подонков, потерявших человеческий вид. Микаса косится на Леви — вроде нормальный, но кто знает, что там на самом деле в голове творится?..       Туалет выложен светло-голубой местами облупившейся плиткой. Чисто, пахнет хлоркой, в тусклых зеркалах отражаются усталые глаза и растрёпанные волосы. Микаса быстро закрывает дверь в кабинку, запирается, с облегчением выдыхает. А после долго и тщательно умывается, мечтая, что завтра примет настоящий душ. Только Эрена и Армина найдёт, и тогда всё у них будет хорошо.       В комнате темно, только крохотный жёлтый огонёк фонарика светит на столе. Леви уже лежит, укрывшись одеялом и отвернувшись к стенке. Микаса благодарна за это, хотя раздеваться не собирается. Просто куртку снимает и ложится, вытягиваясь, тихо выдыхая. Свет моментально гаснет.       — Спи, — тихо говорит Леви. — Подъём в семь.       — Почему так рано? — шепчет она из любопытства.       — Чтобы не расслаблялись, — приглушённо хмыкает Леви.       Микаса думает, что не уснёт — слишком много всего случилось. Но, закрыв глаза, открывает их уже утром. Леви уже нет, будильник показывает половину восьмого. Микаса быстро одевается, бежит в туалет и в дверях влетает в темноволосую смуглую девушку.       — Новенькая? — она пропускает Микасу и подпирает косяк плечом. Серый свитшот спадает мягкими складками, открывая острое плечо. — Слышала, тебя Леви вчера привёз.       — Да. — Микаса подавляет дрожь, заставляет вести себя нормально. Это просто девушка, незнакомая, но обычная. Ничего страшного.       — Повезло. Обычно он никого не подбирает. Имир.       — Что? — не сразу доходит.       — Меня зовут Имир.       — Микаса.       На вид Имир немногим старше её, может, двадцать три — двадцать четыре. Но Микаса чувствует себя девчонкой под насмешливым взглядом.       — Не бойся, — вдруг говорит Имир. — Мы все поначалу такими были. Боялись, что не может быть так спокойно. Кто-то, как сюда попал, ни разу за ворота не выезжал. Так проще.       — У меня там друзья остались, — шепчет Микаса, теребя кончик шарфа.       — Сочувствую, — спокойно отвечает Имир, ни капли не сочувствуя и не пытаясь это скрыть. — Теперь здесь твоя семья. Если хочешь, конечно.       — Хочу. Но Леви обещал, что мы найдём моих друзей.       — Прям-таки обещал? — приподнимает брови Имир. — Надо же…       — Нет, не прямо обещал, — смущается Микаса. — Просто сказал, что мы поедем и поищем их. Сказал, что… — она сглатывает, — сказал, что мне не на что надеяться.       — А вот это уже Леви. — Имир ухмыляется. — Ладно, не буду мешать. Завтракаем мы обычно внизу, иногда на улице, но сегодня погода не торт. Так что спускайся и не бойся.       Сегодня общий зал выглядит иначе. Нет тусклого света, сквозь большие чистые окна льётся серый свет. Нет ни карт, ни большинства людей, бывших тут ночью. Пара девушек хихикает, слушая высокого парня с вытянутым лицом. Имир сидит, упираясь ногой в палету, машет рукой, замечая её.       — Эй, девочки, знакомьтесь, это Микаса. Микаса, это Саша и Криста. И Жан, но на него можешь не обращать внимание.       — Иди в жопу, — беззлобно огрызается Жан, подходя. Имир, не глядя на него, показывает средний палец. — Тебя Леви привёз, да?       — Да, — вздыхает Микаса. Такое чувство, что «привёз Леви» теперь станет её визитной карточкой.       — Думаете, это он так Ханджи мстит? — спрашивает Саша. У неё большие глаза оленя и небрежно забранные в хвост волосы. Смотреть на неё тепло: почему-то от Саши пахнет домом.       — Конечно нет, — говорит хрупкая, какая-то неземная блондинка Криста, садясь рядом с Имир. Та тут же обнимает её и притягивает к себе за талию. — Они давно расстались.       — Для кого-то полгода не срок, — пожимает плечами Саша.       — Не в этой жизни, — тянет Имир.       Микаса слушает вполуха: она понятия не имеет, кто такая Ханджи и что её связывало с Леви. Хочется быстрее покончить с завтраком и мчаться в Митрас. С удивлением она видит варёные яйца и картошку. Смотрит на них, как на деликатес.       — Ешьте, — улыбаясь, говорит Саша. — Это Криста у нас курами занимается. А на мне огород.       — И вы вдвоём управляетесь? — удивляется Микаса.       — Нет, конечно. Тут всего четырнадцать человек, с тобой пятнадцать. Есть те, кто выезжает на охоту, охрана, командование, ну, и все по очереди занимаются грязной работой. Туалеты моют, в свинарнике убирают.       — Только не говорите, что у вас есть свиньи, — недоверчиво тянет Микаса. Лицо Саши вдруг преображается, губы расплываются в блаженной улыбке.       — Беко-ончик, колба-аска, мя-яско, — тянет она, причмокивая.       — Зря ты про них сказала, — закатывает глаза Имир. — Мы свиней раз в год забиваем. И за зиму почти всё съедаем. Так что да, мясо есть, но сама понимаешь, только по праздникам.       Микаса крутит кожаные ремешки на запястье, постоянно поглядывая на дверь — аппетит резко пропал. Здесь есть всё, о чём только можно мечтать, только друзей нет.       — Эй, — зовёт Имир, — ешь. Потом времени не будет. А Леви не станет в продуктовые заезжать.       Пока Микаса запихивает в рот целое варёное яйцо, Криста и Саша рассуждают, пойдёт ли дождь. Имир меланхолично пьёт кофе, Жан, не скрываясь смотрит на Микасу. В конце концов, не выдержав, она вскидывает глаза:       — Что?       — Уау! — Жан ухмыляется и трёт обнажённые по локоть руки. — Так зыркнула, как будто Леви посмотрел. Вы не родственники случайно? Аж кожа мурашками покрылась.       — Готова?        Леви заходит, и Микаса моментально подскакивает. Смотрит на него, словно видит впервые. А ведь и правда вчера не до рассматриваний было. Леви невысокий и худощавый. Тёмные волосы падают на глаза и он постоянно убирает их раздражённым, но явно привычным жестом. В левом ухе три тонких серебряных кольца, острые ключицы виднеются в треугольном вырезе белой майки. На нём вчерашние берцы и голубые джинсы, куртка перекинута через плечо.       — Леви, дай поесть девочке. Если так торопишься, надо было разбудить, — насмешливо тянет Имир.       Леви закатывает глаза, смотрит на всё ещё жующую Микасу, обречённо вздыхает.       — Ешь. Жду на улице.       Он уходит, Саша подпирает щёку ладонью и вздыхает:       — Жестоко быть таким горячим.       — Эй, я тоже горячий! — возмущается Жан.       — Ты тёплый. А он — ходячий секс.       — Я бы сказала, что ходячий секс тут Эрвин, — говорит Имир. — Если бы не Криста, я бы положила на него глаз.       — Эрвин по мужикам, — хохочет Жан, добавляя: — Хотя, может, плюс на минус дал бы плюс, хотя сомневаюсь.       — Я пойду, — тихо говорит Микаса. У неё уже голова кругом идёт от всех этих имён и бесчисленных связей. Никто не обращает внимание, как она выскальзывает из зала.       Наводя лоск на и без того блестящий хром, Леви ходит с тряпкой вокруг байка. Заметив её, надевает куртку и садится. Ждёт, когда она устроится за спиной, и давит на газ.       — Чтобы вернулся до заката! — несётся в спину. Микаса не оборачивается. Слышит приглушённый ветром смешок Леви. Но всё забывается, стоит показаться Митрасу. Сердце колотится быстрее, когда Микаса тихо объясняет, где они прятались. Знакомый дом безмолвный и мёртвый. Леви идёт первым, под ногами хрустит стекло. Микаса совсем перестаёт дышать, когда они поднимаются на третий этаж. Двери выбиты или распахнуты, в столбах света кружится пыль.       — Эрен? — зовёт она тихо. — Армин?       Леви приглушённо цыкает, но никак не комментирует. Она смотрит на его напряженную спину, проводит языком по пересохшим губам, осторожно трогает его плечо.       — Здесь, — шепчет, едва сдерживаясь, чтобы не броситься вперёд. Вдвоём они делают несколько шагов и останавливаются напротив стены, на которой большими красными буквами выведено:       Микаса, мы ушли в Марли. Надеемся, ты жива.       — Охуенные у тебя друзья, — сплёвывает Леви. Поворачивается и обречённо вздыхает — она тихо плачет. Неловко хлопнув по плечу, Леви говорит: — Давай возвращаться. Теперь у тебя другая семья.