Время после нас

                    Слёзы пересохли. Микаса молчит, смотрит на стену с таким видом, будто ждёт: буквы засветятся. Леви беззвучно закатывает глаза, пинает носком ботинка поломанную игрушку, кажется, это была какая-то голубая хрень, вроде смурфика. Косые лучи ложатся на пол, освещая картину, давно ставшую привычной: брошенная квартира, остатки чужой жизни, никому не нужные фотографии людей, которые, скорее всего, давно умерли. Бесполезные мелочи. Бесполезные для него, для семьи, что жила здесь — свой мир. Когда-то и у него была похожая жизнь.       — Надо идти.       — Нет. — Микаса упрямо качает головой, Леви тяжело вздыхает: начинается…       — Они ушли. Наверняка решили, что ты погибла.       — Нет, я должна их найти. Эрен никогда бы меня не бросил. Не ушёл бы, не убедившись.       — Видимо, у твоего Эрена мозгов больше, чем у тебя. Нельзя долго оставаться на одном месте, если оно такое незащищённое.       Он сам не может понять, откуда столько терпения. Раскладывает по полочкам азы выживания, а девчонка как с неба свалилась. Знает же это всё, иначе не выжила бы.       — Я должна их найти.       — И? Какие предложения?       — Мне надо попасть в Марли.       Леви молчит несколько долгих секунд, глотая все известные матерные фразы. Наконец тихо, мягко, почти ласково спрашивает:       — Ты дура?       — А? — Микаса резко оборачивается, хмурится, вся в своих мыслях.       — Спрашиваю: ты дура? Собралась одна через весь Парадиз шагать? — Леви начинает закипать и уже не может остановиться: — Тогда скажи, какого хуя я тебя вчера спасал?! Могла бы с титанами обняться и пиздовать в светлое будущее!       — Это мои друзья! А это, — она тычет в стену, — скорее всего, кровь! Один из них ранен, может, при смерти! Они не могли уйти далеко.       — Да, они сидят и ждут, когда ты их найдёшь! Дура безмозглая! Хочешь сдохнуть — вперёд! Удерживать не стану.       Развернувшись на пятках, он выходит, жалея, что не сохранилось ни одной двери, которой можно хлопнуть. За прошедшие годы не раз встречал подобных: опустошённых горем, убитых потерей. Кто-то оправлялся и шёл дальше. Кто-то умирал, очень и очень быстро. Срать он хотел на душевное равновесие малознакомой девчонки. Слабые им не нужны. Хочет рыдать по потерянным друзьям или любовникам — пусть рыдает. Хочет ради них сдохнуть? Ради Бога, или кто там остался над головой. Леви всё чаще кажется, что там пусто. И всегда пусто было.       На улице жарко. Металл раскаляется на солнце, кажется, что воздух гудит. Сбросив куртку, Леви убирает её в кофр и прикидывает, куда заглянуть — всё-таки не ради Микасы он поехал. Дела никто не отменял. Он только успевает перекинуть ногу через байк, когда она выходит. Красная, то ли от смущения, то ли от злости. Молча садится за спиной, бурчит:       — Прости.       Леви не видит смысла перемалывать чужие ошибки. Каждый имеет право на истерику, главное, чтобы эта истерика заканчивалась вовремя.       — Проехали, — отвечает коротко и давит на газ.       За несколько часов, проведённых в относительной тишине, они объезжают три квартала. Мимо домов, в которых уже побывал Леви или кто-то из ребят, к нетронутым. Рюкзак тяжелеет медленно: немного консерв, пара упаковок с валиумом, настоящая драгоценность — три блока сигарет.       — Жарко.       Микаса сидит в тени забора, футболка посерела от пота, пот блестит на лбу.       — Шарф сними, — хмыкает Леви и бросает ей бутылку с водой. — Нашла в чём летом таскаться.       Нерешительно замерев, Микаса касается потрёпанной тряпки и нехотя убирает её с шеи. Из-под футболки выглядывает край татуировки, наползая на ключицы. И эта туда же! Охота расписывать себя, как стену в гетто? Хотя Жану, пожалуй, понравится. Он уже всех пометил, как уговорил Эрвина перетащить на базу тату-салон. Леви невольно трёт грудь — крохотная татуировка и у него появилась, на большее Жан уговорить не смог.       — Куда дальше? — Микаса возвращает бутылку и поднимается. Аккуратно складывает шарф в кофр к его куртке.       — Домой. — Леви щурится на солнце. — Пока доберёмся, вечер будет. А тебе помыться бы не мешало.       Микаса поднимает подмышку, принюхивается и морщится. Слабо улыбается:       — Извини.       — Ничего, я окно открыл перед уходом. Проветрилось. Но несёт от тебя, конечно…       — Ладно-ладно, я поняла. Не обязательно продолжать.       По пути заправляются: пришлось отсасывать бензин, во рту до сих пор мерзкий привкус — увлёкся, не остановился вовремя. Парит так, что Леви и сам думает о душе. Было бы неплохо.       Первый, кого они встречают, вернувшись, — Имир. Курит, прячась от солнца в тени водонапорной башни. Перекинув рюкзак через плечо, Леви подходит и бросает блок сигарет.       — Держи. Бросила бы уже, скоро сигареты закончатся.       — Кто бы говорил, — хмыкает она, радостно улыбается, глядя на белую пачку с красным кругом посредине. — Когда закончатся, тогда и брошу.       — Покажи Микасе душевые. И да, — Леви смеряет Микасу долгим взглядом, — правила тоже объясни.       — Правила? — Микаса хмурится, глядя в его удаляющуюся спину.       — Да какие тут правила, — хмыкает Имир, делая последнюю затяжку и туша окурок о железный бок башни. — Общие у нас душевые. И не закрываются. Так что если сильно стеснительная, ходи мыться днём, тогда меньше шансов на кого-то напороться.       — В смысле: общие?       Имир смотрит насмешливо, как на маленькую девочку. От этого взгляда хочется закрыться, рука тянется к шее, но шарф остался в кофре, а Леви уже загнал байк в гараж.       — В смысле: мальчики и девочки моются вместе. А ты чего так покраснела? О чём подумала? Оставь свои мыслишки для влажных фантазий, у нас тут всё цивильно. В оргии поучаствовать никто не позовёт. Если сама не захочешь, конечно.       — А… оргии? — Микаса не может найти слов от шока.       — Шучу! — Имир заливисто смеётся. — Откуда вас берут, таких невинных и доверчивых? Ладно, просто знай, что кто-то может зайти в душевую. Никто тебя трогать не будет, не бойся. К тому же, ты сейчас вроде как под опекой Леви, а с ним связываться мало желающих.       — Под опекой? — Нет, Леви был прав, она на самом деле дура, потому что ничего не понимает.       — Ну, он тебя спас, значит, пока не освоишься, будешь под его крылом. Потом сама решишь, оставаться одной или съехаться с кем-нибудь. Так, смотрю, у тебя сейчас мозг лопнет. — Имир хватает за локоть и тянет к серым бетонным постройкам. — Пойдём на склад. Подберём тебе одежду, выдам полотенце и мыльно-рыльные. И на первый раз у двери подежурю, чтобы нормально помылась.       Микаса забыла, когда в последний раз принимала душ, а не подтиралась урывками. Железная дверь и правда без замка, даже ручки нет. Внутри предбанник, выложен знакомым уже голубым кафелем. Влажно, пахнет мылом и немного — плесенью. Озираясь на дверь, за которой должна стоять Имир, Микаса быстро раздевается, кладёт вещи на лавку, ныряет в резиновые тапочки, найденные на складе. Сама душевая длинная, тускло освещённая розовым солнцем. Под потолком лампочка, неизвестно, работает ли. Тонкие душевые трубы тянутся под потолком чёрными щупальцами. Никаких перегородок здесь нет, раньше, скорее всего, был душ для рабочих.       Прижимая к груди полотенце и апельсиновый гель для душа, Микаса уходит в самый дальний угол, поворачивает кран, вздрагивает, когда тот начинает вибрировать и гудеть, выплёвывая первую порцию ржавой воды. Она кружится под ногами, утекая в сток, напоминая о надписи, сделанной кровью. Тревога точит жуком, упорно прогрызаясь сквозь самообладание. Воздуха мало, Микаса дышит часто, поверхностно, подставляя голову под ставшую прозрачной воду. Это так прекрасно, что хочется плакать: почему рядом нет Эрена и Армина? Они бы точно оценили.       Кожа скрипит. Такой чистой Микаса была, наверное, в прошлой жизни. Натянув спортивный топ, свежую красную майку, хлопковые трусы и джинсы, она ерошит волосы и почти счастливо выдыхает. Да, простые мелочи, давно ставшие роскошью, волей-неволей поднимают настроение на несколько градусов.       — Так вот кто у нас такой скромный! Могла попросить, я б спинку потёр.       Рядом с Имир стоит Жан. Полотенце перекинуто через плечо, в глазах тёплая, добродушная насмешка.       — Иди уже, — Имир толкает его в спину, — скоро солнце сядет, будешь наощупь яйца намывать.       — Они такие большие, что найти будет несложно. — Жан подмигивает, скрываясь за дверью.       Принюхавшись, Имир фыркает:       — Апельсин?       — Что? – не понимает Микаса.       — Гель, говорю, апельсиновый?       — Да, а что?       — Ничего. — Имир веселится сильнее, но до общего зала так ничего и не объясняет. Сегодня здесь полно людей, многие смотрят на Микасу с интересом, но она даже не пытается запомнить имена. Успеет ещё. Идёт за Имир к Кристе и Саше, их хотя бы знает.       — Ужин скоро принесут, — шепчет Саша, склоняясь к уху. — Завтра мы с тобой дежурим по кухне.       — Уже завтра?       С одной стороны, просто так сидеть и ничего не делать никто не позволит. Да и сама Микаса не привыкла быть обузой. С другой, времени чтобы перевести дух нет. Но это и хорошо, наверное. Нет времени переживать, надо двигаться дальше, даже если ты застрял на одном месте.       Ужин приносят в двух больших кастрюлях четверо парней. За ними идёт девушка с кастрюлькой поменьше.       — Что на ужин, Петра? — кричит кто-то. Девушка поправляет короткие светлые волосы, кокетливо улыбается:       — Крабы в сливочном соусе, спаржа и салат из весенних овощей. Сойдёт, Мик?       — Из твоих рук хоть яд!       — Позёр, — фыркает Жан, садясь рядом с Микасой. — Полгода за Петрой таскается.       — Моя ставка не изменилась. Она ему не даст, — меланхолично тянет Имир. — Она по Леви второй год сохнет.       — По Леви каждая вторая сохнет, это не повод хранить целибат до смерти. — Жан прищуривается, смотрит на Микасу. — Интересно, а ты к какому лагерю примкнёшь?       — Отстань от девочки, она и так от наших порядков до сих пор в шоке. Микаса, ты ещё и девственница, наверное, да?       Четыре пары глаз впиваются в неё, кровь приливает к щекам. О таком Микаса не стала бы говорить даже лучшей подруге, а уж тем более — обсуждать с малознакомыми людьми. Но ей надоело, что все вокруг — почти ровесники — ведут себя с ней, как с маленькой.       — Нет, — отрезает она, не собираясь развивать эту тему дальше. Жан показывает большой палец, Имир тонко улыбается: видно, что не поверила. Плевать. Никому ничего доказывать Микаса не собирается.       — Твой краб, спаржа и салат.       Тем временем перед Миком появляется тарелка с кашей, куски тушенки сверху и несколько вялых ломтиков огурца.       — Петра, ласточка моя, ты как всегда превзошла саму себя! Напомни после ужина поцеловать твои талантливые ручки.       — Начинается, — закатывает глаза Криста.       — Хм, — говорит Имир, кусая огурец, — может, когда-нибудь она и поддастся.       — Меняешь ставку? — Саша достаёт из кармана засаленный блокнот и огрызок карандаша.       — Даю ему ещё три месяца. Дальше будет уже смешно.       Ужин проходит под гул разговоров, непонятных, о непонятных людях. Микаса украдкой смотрит на них, замечая, что все тут на самом деле ведут себя, как одна большая семья. В дальнем углу сидят Леви, высокий голубоглазый блондин и улыбчивая шатенка.       — А где Моблит? — спрашивает Криста. — Весь день его не видела.       — Дежурит, наверное, — равнодушно пожимает плечами Жан. — Завтра у Конни спросишь.       — А кто это с Леви? — Микаса решается влезть в общий разговор — молчать надоело.       — Эрвин — наш командующий. И Ханджи, врач. Хотя врачом её назовёшь с натяжкой, она фармаколог, работала в какой-то крупной корпорации, занимала важную должность. Но лечить понос не умеет.       — Приходить к Ханджи с такими просьбами всё равно, что забивать гвозди телефоном. Хотя, — Имир щурится, тычет вилкой в Ханджи, — молоток сейчас гораздо нужнее телефона. Поэтому Ханджи почти всё время проводит за медицинскими книгами или сортирует таблетки. Но вообще её хобби — титаны. Она всё мечтает создать вакцину, которая поможет побороть вирус.       Микаса смотрит на неё с уважением. Врачи вообще всегда казались нереальными людьми, а тут почти ученый…       После ужина они ещё сидят в общем зале, пока остальные расходятся. Жан рассказывает о завтрашней вылазке в город, Саша сонно моргает, Имир и Криста играют в карты.       — Ты тут присмотрись пока, — говорит Жан, когда Саша поднимается. — Найди то, что тебе по душе, тогда жизнь на базе покажется почти нормальной. Хорошо, когда занят любимым делом. Это теперь одна из привилегий — нет нужды в деньгах, нет нужды гнуть спину на работе, которую ненавидишь.       Смысл в его словах, конечно же, есть. И пусть Микаса вообще ни дня не работала, можно попытаться найти себя и своё место.       Вещей на складе она взяла немного, только самое необходимое. Сейчас они свалены кучей на матрасе и, пока Леви нет, Микаса аккуратно их складывает и переодевается в шорты и свободную серую футболку. Остальное складывает рядом с вещами Леви, немного подвинув те в сторону. Хочется верить, что возражать он не станет. Она успевает завернуться в одеяло по нос и даже начинает задрёмывать под мерное тиканье будильника, когда возвращается Леви.       Волосы влажными прядями падают на лоб, одна белая майка сменила другую. Микаса следит из-под ресниц, как он разувается, снимает джинсы, бросает на неё короткий взгляд и стаскивает майку через голову. Фигура у него жилистая, плечи широкие. Под ключицами маленькая татуировка: шестиконечная звезда.       — Нравится? — спрашивает он насмешливо. Пойманная за разглядыванием Микаса вспыхивает. Спрашивает первое, что приходит в голову:       — Почему звезда?       — Потому что не крест, — спокойно отвечает Леви, устраиваясь на кровати. Щёлкает выключатель, становится темно.       — Почему пахнет апельсинами? — вдруг спрашивает Леви, принюхиваясь.       — Это гель для душа. Не нравится?       — У меня аллергия на цитрусовые.       — Ну, ты же не собираешься меня съесть. — Микаса распахивает глаза, понимая, что только что сказала. Добавляет поспешно: — Я имею в виду, что это просто гель, разве на него твоя аллергия тоже распространяется?       — Мне стоит порадоваться, что ты не апельсин, — вместо ответа говорит Леви, отворачиваясь к стенке.       Микаса закатывает глаза, тоже отворачивается, чувствуя, как полыхают щёки. Вторую ночь спит с ним в одной комнате, и второй раз подряд умудряется увидеть намёк там, где его нет и быть не может. Так и в команду поклонниц запишут, даже делать для этого ничего не придётся.       — Скажи, — спрашивает темный холм на кровати, — а Ханджи на самом деле пытается создать вакцину?       — Почему ты спрашиваешь? — Холм не двигается, так и застыл пятном на светлой стене.       — Думаю, сейчас осталось мало людей, способных на это.       — Ханджи в их числе. — Холм тяжело вздыхает. Добавляет тихо: — Спи. Для разговоров у тебя был целый день.       — Но мы весь день ездили, когда тут разговаривать?       — А сейчас спим. Хочешь поговорить, выбирай для этого время удобнее.       Куда уж удобнее — спать не хочется, делать нечего. Но Леви молчит, и приходится проглотить вопросы, вертящиеся на кончике языка. Ничего, завтра успеет, заодно подумает, о чём хочет спросить. И хочет ли вообще спрашивать.