ворон на кресте

Мне не очень хотелось просыпаться. Поэтому довольно долго я лежал без движения, с закрытыми глазами, чувствуя, как колючий плед впивается мне в бока. Я слышал стук капель по оконному стеклу и мерное тиканье часов. В голове было пусто. Мне как-то не верилось, что мама умерла – вот так, разом, резко и просто. Я лежал так очень долго, вероятно, целую вечность. Я раздумывал, не пора ли мне встать и уйти, когда дверь отворилась. Я открыл глаз, и незнакомец это заметил. В руках у него была миска. – Очнулся? Тебе нужно поесть. Я приподнялся с кровати, голова закружилась. Тело было ужасно слабым, к тому же меня подташнивало. – Ну-ка, давай, – он вручил мне тарелку и уселся напротив. – Меня зовут Билл. Тc-c, потом ответишь! Сейчас ешь. Билл выглядел весьма необычно. Первое, что бросалось в глаза – белизна, причём с каким-то трупным оттенком. Волосы длинные, до лопаток, тоже белые, как будто седые. Я слегка удивился: корни были прокрашены превосходно, даже теперь. Я молча доел суп, поблагодарил Билла и хотел встать, но он только шикнул на меня, мол, лежи. К сопротивлению у меня не было ни сил, ни воли, и я послушался. Билл забрал тарелку и вышел из комнаты. Я лежал и смотрел в серое окно. Перед глазами стояла одна и та же картинка: мама, целое помещение мёртвых тел. Ужас отступил, меня сковала бесконечная усталость и виноватая апатия. Я больше ничего не чувствовал, только мысли не отступали.

*

Целый день я провожу я в тяжёлом, давящем сне. Бесконечная мешанина образов и звуков утомляет, и я через силу просыпаюсь. Дождь прекратился, за окном темно. Подняв голову, я впервые замечаю зеркало на противоположной стене. В отражении – какое-то страшное непонятное существо, щуплое и совершенно белое. Худоба и бледность всегда были мне свойственны, но сейчас они несравнимо усилились, до жути, до ужаса. Я невольно вздрагиваю и отвожу взгляд. Гротескные черты. На их фоне синяки под глазами зияют тёмными размазанными пятнами. Похож на Бумажную. Волосы сальные и всклокоченные, в темноте – почти чёрные, как оперение ворона. Боже мой… Мне хватает сил встать с кровати, половицы тихонько скрипят под ногами. Пол холодный. Я аккуратно продвигаюсь вперед, хватаясь руками за стены. Через коридор, в гостиную. Пытаюсь найти мокасины. В зале пусто, из мебели только старая софа, и ту будто приволокли со свалки. Обои кусками сползают со стен. Я стараюсь не шуметь, чтобы не разбудить Билла. Но уходить безмолвно всё же не очень хорошо, и, обнаружив мокасины где-то в куче хлама в углу, я пытаюсь найти нечто, хотя бы отдалённо похожее на бумагу и ручку. Билл опережает меня: слышится скрип половиц, и вот он уже стоит в дверном проёме в метре от меня. Он не спал. Даже ноги обуты в пыльные заношенные (когда-то) жёлтые кеды. Чёрт. – Ээ, Билл, в общем… спасибо тебе большое, Билл! Правда, ты меня спас… я доставил тебе кучу неудобств, извини… позволь мне уйти, чтобы больше… – Чушь, – прерывает он спокойно. – Тебе некуда идти. Я сглатываю. Это правда. Наш дом разбомбили уже давно. И убежища теперь нет. Меня невольно передергивает от мысли, что теперь ему больше подходит слово «склеп». – Но как же… – Ничего страшного. Побудешь немного здесь. Ты ещё слишком слаб. Ноги вон все трясутся. Не поспоришь. Я стоял, опираясь на стену, чувствуя бесконечную, словно многовековую, непреходящую усталость. Я замотал головой: – Прости меня, Билл. Я действительно принёс тебе много хлопот, я вовсе не хотел, чтобы ты заделался моей сиделкой, прости… я уйду, не переживай, уйду… Я безуспешно попытался выйти из комнаты, чуть не упал. Билл удержал меня за локоть и тихонько вздохнул. Руки у него были ледяные, как у лягушки. – Не в таком состоянии. Он повел меня обратно в комнату, пока я слабо брыкался и бормотал что-то несвязное себе под нос. Он не обращал внимания. Вместо этого уложил в постель, прикрыв за собой дверь. Я взглянул в окно: сегодня было полнолуние, и от белого пятнистого диска исходил мягкий, успокаивающий свет. Я так вымотался, что вскоре заснул, на этот раз без снов.

*

Я проснулся точь-в-точь на рассвете, когда в комнату еще только закрадывался розоватый бледный свет. Я вспомнил о маминой смерти, и мне стало так пусто, так гадко. У меня никого не осталось. Я лежал, глядя в потолок, чувствуя всё нарастающую тревогу. Дыши – заклинал я себя. Дыши. Это не помогало, и в конце концов я встал с постели. Я нашёл Билла в зале, он сидел на полу у стены, протирая тряпицей скрипку. Рядом лежал смычок. Форточка была открыта, из-за чего в комнате было свежо и прохладно, а билловы длинные волосы слегка колебались на слабом ветру. Он вздохнул: – Эх, канифоли бы. – Доброе утро, – сказал я, кажется, невпопад. Билл поднял голову: – Да. Доброе. У него была странная манера говорить: как будто при этом шевелились одни только губы, а все остальное лицо оставалось безжизненным, непроницаемым. Я сел рядом, не зная, что сказать. – Любишь играть на скрипке? – Как видишь, – что это? Кажется, Билл постарался слабо улыбнуться, но вышло довольно вымученно. Я почувствовал себя ещё более виноватым: всё-таки нужно было уйти. – Здорово! Получается, ты – творческий человек, – сказал я как можно более беззаботно, зачем-то стараясь поддержать тухлую беседу. – Может быть, – покорно ответил Билл, бережно протирая гриф. – А я рисовать люблю. – Надо же? – Да! Особенно тушью. У меня дома, – я невольно запнулся, – у меня дома вся комната… вся стена была заклеена… рисунками… Билл оторвался от скрипки и поглядел на меня как-то очень, даже слишком серьезно. Я обнял себя за колени, и мне стало как-то ужасно одиноко. Я зачем-то попросил: – Сыграй что-нибудь? Я понял, что сказал, лишь спустя пару мгновений после того, как слова самовольно сорвались с языка. Ужасно эгоистичная просьба. На месте Билла я бы, наверное, разозлился. Он же не сказал ни слова – лишь закрыл глаза и прильнул щекой к скрипке. Тихая, спокойная мелодия разлилась по комнате. Небо стало жёлтым, и в отблесках раннего света, красиво ложившегося Биллу на щёки и ресницы, его волосы на короткий миг показались мне не выцветшими, а золотистыми. Билл неторопливо играл, а я чувствовал, как грудь сковывает тяжёлая, клокочущая тоска.