ворон на кресте

Желтоватый свет лампы нарушал полумрак. В нём кожа казалось зеленой. В тот вечер у меня ничего не получалось, и клочки исписанной бумаги то и дело летали по комнате. Мама разбудила меня утром. Лицо её было белое, почти бескровное. Мы молчали. Я проснулся в новом мире. Мне было семнадцать лет.

*

В подвале пахнет пылью. Бетон. Облупившаяся краска. Ржавые трубы. Все время гудят лампы. Душно, но стены холодные. Почти всегда тихо. Одуревшие от голода дети не кричат. Взрослые не перешептываются. Нас поглотила тишина. При звуке воздушной сирены мы не устраиваем суматохи. Забившись в угол, тоненькая, белёсая, как покрытая мелом, женщина, обняв себя за колени, сидит, уставившись в пол. Не местная. Имени не помню. Я зову её – Бумажная. Под глазами – почти черные синяки. Лицо белое, как фантомное. Глаза водянистые, рыбьи. Она почти не шевелится и никогда не говорит. У Бумажной есть дочь, Безымянная. Она тиха и бледна, как мать. Тоже все время молчит. Ей не больше семи. Маме не здоровится. Сальные волосы спадают ей на лицо, среди тёмных прядей видны маленькие комочки перхоти. Я приволок сюда матрас; ей тяжело ходить. Я сажусь на пол рядом с ней, и мы молча ждём. Время от времени с потолка крошится то ли бетон, то ли известь. Кто-то читает – кажется, Камю, но я не уверен. Зрение у меня не очень. Пенсионеры решают кроссворды. Кто-то спит. Наблюдать за другими бывает любопытно, но сейчас я почти засыпаю. Моя голова совершенно пуста, словно из неё вытекли все мысли. Стройным, спокойным ручейком... Я просыпаюсь от чьего-то визга. Кто-то бьёт меня по ноге. Едва разлепив глаза, я вижу упавшую на пол лоснящуюся тушку таракана. Я поднимаю голову; кричит какая-то девушка. Она стоит напротив меня, указывая пальцем на перевернутое дергающееся тельце. У неё трясется рука и грудь. Лицо позеленело. Кто-то усаживает ее обратно. Ей под нос суют то нашатырь, то воду. Люди начинают толпиться. Между делом я переворачиваю мыском ноги несчастную букашку, и она со сдавленным писком уползает от греха подальше. Со временем толпа рассасывается, все усаживаются по своим местам. Снова становится тихо. Я представляю, будто мы все сидим в очереди в поликлинике. Душно, скученно. И ждать приходится долго. Глупая мысль. Я снова засыпаю.

*

Потом нас целый день обстреливали. От шума заболела голова. Маме стало плохо; кажется, она отравилась. Подвал пропах кислым запахом рвоты. Люди суетились, как муравьи. Дети визжали. Я устал и лёг на пол. Кажется, погружаясь в сон, я заметил, как что-то ползло у меня по лодыжке.

*

Дни смазались, превратившись в бесконечный мутный поток, словно грязная вода, текущая по ржавым трубам. Мы боялись выходить на улицу из-за непрекращающегося воя сирены, а еды у нас с собой не было. Помню, как один раз попытался встать, хватаясь за стену, не удержался и упал. Я то и дело погружался в тяжёлый сон. Иногда одними губами мама шептала молитву. Я просил её перестать, напрасно. Потом я снова засыпал, будто нырял в холодное, душащее озеро, резко выпрыгивая на поверхность лишь при звуке сирены. Хотелось есть. Сильная боль крутила желудок, а потом прошла. Кто-то сунул мне под нос то ли крекер, то ли хлебцы, и я замотал головой. Мне не больно. Я теперь не хочу есть. Легко, так легко, будто сейчас взлечу… крекер запихнули в рот силой, и, как только он коснулся дна желудка, я снова почувствовал нестерпимую боль и заплакал. Зачем? Мне же было так легко!

*

Однажды я проспал слишком долго. Я открыл один глаз, позвал тихонько маму по привычке. Никто не ответил. Я приподнялся, превозмогая боль и слабость. Но мамины глаза закатились. Я отпрянул и долго глядел на ее искаженное смертью лицо. Сколько я ни звал, она не отзывалась. В забытьи я пополз по полу и попытался позвать на помощь. Но в подвале по-прежнему было тихо. Догорала последняя керосинка. Они лежали, не шевелясь, и глядели в потолок. Я забился в угол и просидел там в ступоре несколько часов. Сирены слышно не было, и в один момент я поднялся и на шатающихся ногах побрел к выходу.

*

В городе было тихо. Ни один человек не встретился мне по пути. Я весь трясся и едва шёл. В глазах рябило, контуры предметов размывались. Кажется, я чувствовал жар, хотя на улице бушевал промозглый осенний ветер. Я шёл и шёл, потерянный, без пути, без цели, пока не упал. Я посмотрел на бесконечное серое небо. Дождь омыл мои щёки.

*

Я почувствовал прикосновение холодных сухих ладоней. Кто-то трогал мне лоб. – Вы в порядке? Кряхтя, я приподнялся. Со всех сторон налипла грязь. Голова очень болела. Как же я, должно быть, ужасно выглядел. Я не видел лица незнакомца. – Боже, да вы будто из Освенцима вышли! Ешьте. Он протянул мне что-то, но в глазах потемнело, и я чуть не упал. Незнакомец схватил мою голову и прислонил к стене, похлопал по щекам. Я приоткрыл один глаз и почувствовал, как длинная прядь мазнула по лбу. Только сейчас я заметил, что дождь по-прежнему шёл. – Не отключайтесь! Эй, эй! Но я уже провалился в темноту.