Отсветы Далёких Лет

Старенький грязно-белый лок длинно свистнул, тронул с места и пошёл, набирая скорость. Влад проводил его взглядом. Он остался один на вымерзшей деревянной платформе. В Радостном Стахов зашёл в туалет и переоделся. Блестящий офицер исчез. Армейская тёплая куртка с плохо заметными полевыми погонами, малахай с лисьим хвостом, грубо сшитые рукавицы — то ли отставник, то ли отпускник. Он не поехал на такси, не тянуло. После роскошного экспресса Стахову вдруг захотелось оказаться в окружении простонародья, что он и проделал, купив билет на грузопассажирский поезд. Три часа в полумягком прокуренном вагоне, дрожащем на кривых и тормозящем у каждого столба. Три часа он купался в волнах дешёвого табака, разговорах на привычной лагве, смехе над грубыми шутками. Ему стало немного стыдно за тот дорогущий кофе, что он выпил в экспрессе. Привалившись к холодной раме, Влад задремал. Сквозь сон прорывались обрывки разговоров: — Кум, ушил? Теперича лендлордов не будя, токо помешшики. — Ой, кумэ, что ж ты за балда такой? Да мало ли кто там что провякал? Виц кумечит — папиру накарябал, вот те и порядок. А лорду-то что? Он знай своё гнёт. Ты что, супротив попрёшь? На евоных гардов? Не-е, балда ты, кум. — И гардов у их отберут, — настаивал тощий кум в кожушке с вышивкой. — Новый виц, бают, прям сокол! — Чихло! — отмахнулся здоровенный мужик в толстом свитере под широченной суконной курткой. — До соколов нынешним сорокам, как до Ханя раком! — А ежли он сорока, так чего ж его прям уже раза три прижмурить хотели? — Дык то попы, верно. Вот их он крепко разнюнил. Наш прям чуть не повешался. «Как жить?» — бает — «Как теперь жить?» А мы ему: «Как да как… жопой, батя, об косяк!» Хана теперича церковной дани, хана их вольняжеству и паньству. — В Широкове попа утопили. — Байкаришь, кум, — недоверчиво отозвался Свитер. — Вот те хрест! Евлампыч сказывал. — Фу ты пропасть! Сыскал, кому ухо подвигать! Трепач твой Лампыч. Не могёт такого быть, чтоб широковцы с глузду съехали. Он хоть и поп, а всё ж живая душа. — Они-то, бывалоча, души наши не жалели. — Они не жалели, а нам жалеть должно. Что ж мы, басконы какие, кум? Читал в сетях, что про них пишут-то? — Читывал, Миха, — отозвался Кожушок и с хрустом потянул спину. — То ж какой падлюкой быть надо, чтоб раненых пытывать? — Во-во, — Свитер тоже потянулся. — Об том и баю. А что до лендов, кум, то у нас-то оне не баско пануют. У тебя ж баркас не отобрали? — Не. — А другой бы отобрал за браконку. — Розгой всё одно больно. — Розгой тебя за дело угошшали. Сколь раз твердить — не ставь бредешка на нерест, дай рыбёхе рожать да множиться! А что баркас не отобрали — сжалилась барыня Анжелика Весимировна над семейством твоим. И это вложить крепко, кум, надоть! — Курочкино, следующая Галечный Разъезд! — рявкает динамик, и поезд начинает тормозить. За окном деревенька в снегу, мачты ветрогенераторов, жёлтый гусеничный трактор с волокушей тащится вдоль домов. Поверх напиленных дров на волокуше сидят два подростка, завёрнутые в тулупы с высокими воротниками. Мой милёнок, как тялёнок! Что не стянет — ташшит в дом! А коль сышшется хозяин, Мы побьём яво колом! В хвостовом конце гуляет компания из трёх девчонок и трёх парней. У одного из них маленький синтелофон. Парниша лихо наяривает на плоской сенсорной досочке — пальцы так и бегают, скользя по клеточкам клавиш. Они, наверное, собрались в гости — полушубки новые, малахаи лохматые, «бахатые». Обуты молодые не в валенки, не в чуни, как большинство проезжих, а в щёгольские меховые сапоги с кожаным конусообразным верхом — бурки. У синтельщика бурки белые с красным кантом, у одного из парней — синие, у другого — попроще, некрашеные. Только лентой зелёной крест-накрест обшито. Пацаны мощные, кряжистые, руки как лопаты. Похоже, лесорубы. Девчонки украсили свои платки блестящими кусочками слюды, у высокой чернобровой — янтарное ожерелье. У маленькой резвушки, что хохочет звонче всех — звенящее монисто. Меховые пушистые платки с выступом надо лбом — кичкой. Это такой фигурный подклад вроде обруча. Местная особенность, обычай. Кичка означает, что девица не замужем, но в возраст подходящий вошла и можно засылать сваху. Самому на западе предложение делать можно только неофициально, с глазу на глаз. А к родителям — непременно сваху. И гуся заранее изжарить, и будь готов своё мастерство, которым на жизнь зарабатываешь, показать. За белоручку, неудачника али неумеху любящий папаша дочурушку ни в жизнь не отдаст! Разлюли моя малина, Дали по́пу по балде! Погрешим тяперь на славу, Дай-ка шлёпну по попе́! Девки подхватили: Я купила сябе туфель На махнитовом ходу, Шобы мамка не слыхала Как с прохундарки иду! Хохотушка кивнула третьей подруге в расшитом бисером полушубке, и они выдали такое… Памятую ту порубку, Где ты сдёрнул с меня юбку. Нет с тобою, милый, сладу — Лезешь с переду и с заду! — Эй, молодь! — рявкнули из гущи народа — Стыдобу-то имейте, дитки тож едут! — Ой, тож мне дитки! — отозвался синтельщик, не прерывая разухабистого проигрыша. — Небось, болт клещами не согнёшь! — Да пошли в тамбур, — Синие бурки рванул сдвижную дверь. — Всё одно подъезжаем. Компания вывалилась в тамбур, дверь лязгнула. Напоследок чернобровка отмочила ещё более похабной частушкой: Раз влюбилась я в спейсе́ра, Прям под дюзами дала. Десять дён огнём пердела, Чёрной копотью срала! Показав язык, нахалка выскочила в тамбур вслед за приятелями. Грохнула дверь межвагонной гармошки. Развесёлая компания явно решила перейти в третий класс, где ездил совсем уж непритязательный народец. — Тьфу, охальники, — тихо пробурчала тётка в серой шали. — Погодьте, прижмут вам сопливки. — Тёть Надь, притухни, а? — обернулся с передней лавки вихрастый паренёк. — Не вишь, пильщики гулеванят. Ну их к бесу, они ж все баланом вдареные. Тёть Надь поджала губы, скользнула острым взглядом по Владу и последовала умному совету. Пильщики, как тут называли рабочих с лесопилок, вышли через три станции. Они прошли вперёд под окнами вагона, горланя вечное: Сорок кубов им вынь да положь. Смена — сорок кубов. Послать бы их к чёрту — сорок кубов. Да где ж тут работу найдёшь? Локомотив перекрыл их мощным тифоном, лязгнули сцепки и состав рванул на спуск к мосту меж высоченных сугробов. Вагон погружался в дремоту, подсвеченную резко-алыми лучами позднего западного заката. По огненному фону мечутся беспорядочные тени. «Сорок кубов… Производительность лесовальной машины минимум семь кубов в час. При хорошем строевом лесе и пологой делянке. Так что песня из старых времён, когда лесовалки были отдельно, сучкорезки отдельно», — лениво размышлял Влад. Снега, снега, снега. Состав лезет вверх, в предгорья, то взбираясь на крутые подъёмы, то сбегая в долину реки, то гремя по мостам, то изгибаясь дугой в каменных туннелях. Скорость — не больше двухсот. Впереди — пять цистерн, две платформы с трубами и крытый вагон. За ними четыре пассажирских — один второго класса, полумягкий, три — жёсткие, третьего. Белый дым над трубами старенького газотурбинника в голове стелется мягкой лапой в морозном воздухе. Закат алый, во весь изломанный край гор лесистых. Отвык Влад от таких пронзительных закатов в вечной дымке Хларау. Отвык от длинных теней, отвык от заснеженных лесов и сильного течения бурной реки, грохочущей на перекатах. Стучат колеса, а сердце им в такт: «Домой, домой, домой». Звенит поезд по стрелкам, поёт гудком на переездах дощатых и пластилитовых, у станций с их трогательными уютными вокзальчиками и одиноких низких платформ у богом забытых деревень. Камня здесь мало. Запад работает деревом, живёт в дереве, жжёт дерево. Камень и бетон появился лишь раз — в маленьком городке Болшевский. Появился и пропал. И опять — снега, леса, трёп попутчиков. — Дамы и судари, барышни и батюшки! Обратите вниманию на калечество моё. Пода-а-айте кому сколь не жаль ветера-а-ану севера! По проходу ползёт длинноволосый мужичок в ватнике на скрипящем стальном протезе. Мотор протеза подвывает, протягивая совсем лысую узкую гусеницу, на бедре мечутся жёлтые полоски заряда акума. На ватнике висят три медали «За храбрость в бою». Все золотые — первой степени. Холодная ярость захлёстывает ротмистра Стахова. «За храбрость» награждают поочерёдно: бронза, серебро, золото, Алмазный крест. Быть не может три золотых. Ветеран фальшивый. Стахов встаёт, тянет сжатую в кулак руку, мужичок тормозит, щерится, думая, что ему сейчас кинут с наруча мелочь на кэшку. Но рука разжимается, хватает сквернавца за ворот мёртвой хваткой и дёргает на себя: — Ты. Падла. Хоть на кухне с жинкой воевал? — рычит Влад. — Ты, вша подзаборная, знаешь хоть, как эти медали зарабатывают? А ну снимай, сука! Попрошайка рвётся назад — безуспешно. Губы трясутся, глаза расширились — он перепуган. И хотел бы вскинуться, да рядом злющая морда, и кобура на поясе явно не пустая, и руки крепкие. — Солдатик, солдатик, не замай яво, — засуетилась тёть Надя. — Ня надоть. — Снимай медали, гад! — орёт Стахов. Лицо его перекошено злобой, левая рука опускается на кобуру. — Снимай, не то без булдырки ползать будешь! В вагоне становится тихо, кто-то привстаёт, другие оглядываются. — Нарвался… — Батюшки-светы, никак драгун. — Матерь божия, Лёхе абзац… — шепчет Кожушок, поднимая блёклые глаза на Стахова. — Ой, люди добрые, ой, полицию зовите, ой, прибьют убогого! — завопила молодуха в головном конце. — Скудова тебе тута полиция, милая? — крикнул высокий мужик в шубе. — Господин драгун, милуйте дурака, а? Он сымет шшас. — Сымай, Алёшка, побрякушки! — крикнул мужик через три лавки. — Баяли те, дурню, нарвёшшсси! Служивый, да у яво не медальки, а так, бумажка на пластинку налеплена. Пусти яво, не бери грех на душу, не надоть! — Домой ведь едешь, — поддерживает мужика паренёк с краю лавки. — Не на каторгу ж! — он хватает Стахова за руку, что держит ворот бродяги. — Лёха, сыми ты их и дуй отседа. Не зыришь, седой он, воивший, видать, дядька. Сыми. Нищий дрожащими руками срывает поддельные награды. Стахов разжимает пальцы: — Пять секунд смыться дальше, чем я вижу! Ушлёпок! — Присядь, присядь, солдатик, — суетится тёть Надя. — Ну ево. Это Лёшка-колобок, уж лет два-на-десять по таратайкам ползает, христарадит. Он от рождению сухоногий. Влад садится, его трясёт. Парень протягивает узорчатую фляжку: — Хлебни, братан. Легше будет. Самогон знатный. Влад делает глоток, в голову ударяет искрой. Офицер утирает рукавом губы: — Благодарствую. И, зная обычай, протягивает парню бутылочку бренди, купленного в Светломорске. — Откушай, коли желание есть. У парня желание есть. Бренди наливается в крышечку фляги, отпивается: — И вам респехтую. Далече ли путь? — Домой, — выдыхает Стахов. — На побывку. — От славно! — восклицает тётка. — На побывку пустили. С юга? — С севера. — Купно-то как! — восхищается парнишка. — У меня дядёк тож на севере служивал. Пётр Михайлов сын Арамазов, не слыхали? — Давно служивал? — Да годов уж десять как воротился. Вторая бригада второй дивизии. — Я из пятой бригады, друже. Поклон Петру Михалычу сделай, — Влад наклоняется вперёд, сбрасывает руку меж колен. — А от кого? — Скажи — от брата-драгуна пятой бригады, первой линии. — Галечный Разъезд, следующая — Веретённиково! — хрипит динамик. — Всенепременно, дядьку, — широко улыбается парнишка. — Ну, бывай! Тёть Надь, пошли, наша! Они выходят. Парнишка с краю, парнишка с передней лавки и суетливая тёть Надя. Пацаны друг на друга похожи. Наверное, братья. — Добра публика! Прошу вниманию! Предлагается новинка — пристяжная пелеринка! — полная тётка в пальто поднимает над головой что-то серое, вроде капюшона. Плечи тётки охватывают ремни короба за спиной. — К шапочке этак пристёгиваете липучкой — не бьёт в шейку ветрило колючий! Пятнадцать копеек штука на сорок копеек — три! Есть шутихи к праздничку, три копеечки, бенгальские огни и фонтачики по пятачку, на гривенник — три, на двугривенный — десять шту-у-учек. Мыло пахучее ароматное, ароматы разные по пяти копеечек! Пелеринка, мыльце, шутихи, бенгалочки! Кому интересно, прошу! Сошли на Веретённиково Свитер и Кожушок, сели мужик с молодой бабой. Тётка красная, замёрзшая, держит на коленях корзину, а в корзине — два гуся сидят, шипят, тянут шеи длинные, головами крутят с клювами жёлтыми. — На мол? — спрашивают с соседней лавки. — Братцу в подарунку, — весело отвечает мужик. — Пущай разводит да богатствует. — Эки они у тебя купы! — Порода! — наставительно поднимает палец мужик. — Тугаринские гусики-то. — Ой, байкуешь. У тугаринских хохолок имеется. — Не кумешь — не кашляй. Энто у наляпинских хохолок, а тугары — чисто терранские. — Ну как знаешь, — отмахивается любопытный дед в острой вязаной шапчонке и ладном ватничке. — Всё одно — купные гусики. — Купы! — соглашается хозяин гусей. — Потому как к рыбе не допушшал, вот и купы. От рыбёхи лядашши выходят. «Купные, купы», — думает Стахов, качаясь вместе с вагоном, что выезжает на мост, очередной раз пересекая речную долину. «Купные — это ладные, откормленные, иногда состоятельные люди. На севере сказали бы баские или годные. Господи, я всё позабыл. Как же хорошо слышать полузабытые слова! Левому штынделю и не скумечить, як баско разливает. Что же это я? Одичал, видать, совсем. А и чёрт с ним, что одичал. И не хочу раздикариваться. Так и останусь диким Вороном, и пусть что хотят, то и думают… всякие там блааародные». — Слух, а бильзация будя? — Чо? — Ну эта… в армию брать будут? — Пока молчат. — Баски миру запросили, — вмешался женский голос. — Опа! Видать ухватило кота поперёк живота! — А то как же! Там аж метропольские их воили, не наши оглоеды гарнизонные. — И что — мир будет? — А то как же? Всепременно будет. Только сразу миру давать не полагается. — Почему? — Ну не по-государски это — враз — и мир. Надо переговоры провести, каку-никаку деньгу получить с них. — С них, бесштанников, возьмёшь! От лягушки лапки! — опять вмешалась женщина. — А хотя б и лапки. Хоть трусы драные, хоть палты, хоть лапти. Иначе поношение Рубиду будет: как так? Воили-воили, а кон-три-бу-цию не содрали. — А, стало быть когда Ванька-бортник тебе ворот оторвал, это он по-государски исполнил? — Ну Ваньке я ещё харю начишшу. — Излучина, следующая Асмолово! Стахов резко открыл глаза и встал, придержавшись за ручку окна. Держа тяжёлую сумку на поднятой руке, Влад начал пробираться к выходу — наконец-то приехал. Состав подходил к одинокой платформе у самого речного берега. Здесь даже разъезда не было, и не всякий поезд тут останавливался. Остановку сделали на дне ущелья. Отсюда предстояло подняться по вырубленной в скале крутой лестнице, а там уже будет дорога на холм, влево к Стафорту, вправо к селу Лучинкино. Наверху гулял ветер, гнал длинные снежные вихри вдоль укатанной шоссейки. На сосне качалась квадратная доска — знак автобусной остановки. Но то был реликт былых времён. Давно уже пузатые басы не ходили на Лучинкино. Как оставили делянки на новый вырост, так и ушла основная масса народу в иные края. Теперь в сельце жили семьи прислуги и охранников Стафорта. Сама дорога у своротки с шоссе перегораживалась шлагбаумом с рыжим знаком «кирпич». Чуть в стороне — пост в капонире. Тоже отголосок тридцатых, когда, случалось, и танками решали коммерческие споры. Влад перешёл шоссе и начал подниматься на гору по едва заметной тропинке. Там, в лесу, врос в склон холма низкий длинный дом. Прапрадед Андрей, построивший его, и в мыслях не имел, что его детище станет то ли крепостью, то ли особняком. Андрей Леонидович, разбогатев на розодереве, поставил из него же большую такую избу на три семьи — свою, сыновью и внукову. Наверное, первый рубидский Стахов не был большим фантазёром. Он как бы соединил три пятистенка в ряд. В среднем сделал дверь, а к двери приделал четыре колонны, поддерживающие двускатный навес крыльца. Его внук Антон, нарвавшись на враждебность конкурентов, построил вокруг обширного двора частокол с площадкой для стрелков поверху, а на углы — вышки с прожекторами. Георгий, сын Антона и отец Влада, срезал пологие склоны бульдозером и устроил бетонно-каменные подпорные стены высотой по шесть-семь метров с единственным пологим въездом. На въезде соорудили барбакан или, по-современному, тамбур-ворота. Меж мощных каменных башен въезжаешь за первый опускной бронещит и попадаешь в двор-колодец. Пока внешняя плита не подымется, внутренняя не опустится. Затем Георгий Антонович спрятал частокол за бетонным валом толщиной в пять метров. Сверху появилась тончайшая проволока под током, а во дворе забегали огромные мохнатые псы с длинными мордами и розовыми язычищами меж клыков. На стене устроили капониры с зенитками. Дворянское гнездо, чёрт его дери. Родной дом, как не крути. Старый дом пропал во всём этом порождении беззакония. Его к тому времени несколько раз расширяли, пристраивали крылья и целые срубы, соединяли с флигелями, сделали маленький внутренний дворик, где находился питьевой пруд над скважиной. Вокруг пруда выросла буйная сирень и местное дерево — плакса, похожее на вербу, но с длинными листьями вместо гирлянд. В памяти Влада остался ряд темноватых комнат с бесчисленными картинами и вышивками на бревенчатых стенах. Ковры в покоях и тёмные доски в коридорах, коричневые и белые двери, сотни запахов — от щей до духов, от книжной пыли до оружейного масла, которыми пропитались стены за сотню лет. В искусственном откосе с каждым годом добавлялось трещин, в них вырастали маленькие кустики «любочки» — сиреневого цветка. По низу рос рыжий мох и густо торчали грибы, которые, впрочем, могли есть только местные страшноватые на вид мыши. Последний барон Стахов-Чащенский воротился домой. Он уже видел тень стены в лесу, бледные пятна прожекторов. Справа появилась дорога, что поднималась по холму серпантином. Влад перелез через сугроб на обочине и двинулся по рубчатой колее в снегу. Закат отгорел и снег стал призрачно-серебряным — взошла Крома.