Однажды в Сан-Бруно

«Типичный выпендрежник», — фыркнул про себя Оливер, заприметив у соседнего стола Мэттью Краммера, демонстрирующего какому-то сопляку, вытаращившемуся на самца перед ним, точно на греческое божество, очередную свеженькую татуировку на предплечье. «Какого хрена он еще здесь?», — глянул на наручные часы парень, намеренно задержавшись в дороге и прибыв чуть позже обычного, дабы разорвать их каждодневную роковую петлю. «Ты в это время уже отваливаешь… Не пора ли отвал…» — Эй, ты! Гора тестостерона! Снимите номер! Твоя малявка сейчас нас всех забрызгает.       Оливер знал, что Мэттью ни за что не повезет очередного щенка в мотель — индеец всегда «заканчивал дела» здесь, в баре. Но разве он мог смолчать?       Краснокожий плавно скользнул оценивающим и каким-то снисходительным взглядом по рослой и подтянутой фигуре Уинфли, безмолвно проигнорировав растворившийся вопрос в дребезжании грохочущей какофонии — никак иначе Краммер этот шипящий адским пламенем рев идентифицировать не мог. Назвать блэк-метал музыкой было столь же иррационально, как, предположим, танец аборигенов — балетной постановкой. Интерьеру олдового ирландского паба сегодняшняя подборка была не к лицу. Хозяин заведения, обычно отдающий предпочтение старому доброму рок-н-роллу (ну или, на крайняк, фолк-року), сегодня, судя по всему, оказался не в духе. Как, видимо, и Оливер Уинфли. — Чего ты вечно цепляешься к индейцу? — спросил Оливера Сид Фримен, изучая пошедшую ко дну проспиртованную вишенку в своем девчачьем коктейле. — Сдается мне, Томагавк превратился в объект его вожделения. Да, малышка? — пошло поиграл в воздухе лопатообразным языком Беркли, помогая себе руками, чтобы недвусмысленно изобразить глубокий отлиз. — Признай, Уинфли. Одинокими вечерами ты достаешь из сундука прадеда старые дневники и, зачитываясь кровавыми расправами над индейцами, дрочишь, представляя сладкую дырку своего апачи. — Уймись! — рявкнул Оливер, заметив исказившееся оскоминой смуглое лицо того самого апачи.       Обычно придерживающийся молчаливой сдержанности индеец, заслышав разговорчики о нелегкой жизни своих предков (а порой и просто о жизни), бросался с кулаками на всех подряд. За открытые же разговоры о притеснении племенных народов или, не дай бог, об их жестоких убийствах, Мэтт был готов перегрызть горло любому осмелившемуся упомянуть эту жуть всуе, в придачу сожрав и его болтливый язык. Ни у кого не возникало сомнений, что он сделает это даже не поморщившись. Хорошо, что до подобных ситуаций не доходило — хозяин бара не приветствовал необоснованный каннибализм.       В целом, все начиналось столь же стремительно, как и заканчивалось — без особых увечий, за исключением пары-тройки разбитых носов. И пусть Краммер был лишен породистого орлиного изгиба в переносице, свойственного представителям краснокожей расы, его собственный нос тоже частенько кровоточил после стычек, заливая деревянный пол бара багровыми каплями. Апачи, казалось, ликовал от происходящего. А ещё, он испытывал какое-то извращенное удовольствие от полученных в драке увечий, невероятно сексуально слизывая с разбитых губ текущую по ним кровь.       Поправочка: это Оливер считал сей жест в исполнении Томагавка сексуальным.       Уинфли готов был руку отдать на отсечение, что дикарь — пусть уличить его в этом и не представлялось возможным, — намеренно провоцировал агрессию в свой адрес, дабы поиздеваться лично над ним — пускающим слюни от вида истерзанных тонких губ индейца. Но, откровенно говоря, наиболее правдоподобным объяснением происходящего было то, что представитель древнего племени словно одним лишь своим существованием притягивал неприятности, стремящиеся стереть с лица земли и без того находящиеся на грани исчезновения краснокожие гены.       Тем временем, «малявка» — заявив свои права на Бога Олимпа, — потянулась ручонкой к крепкому индейскому черепу, попытавшись играючи стянуть резинку с туго завязанного на затылке вороного хвоста, но мгновенно была осажена цепкой хваткой хозяина неприкосновенной гривы. Отключись в ту минуту динамики, непременно можно было бы расслышать треск ломающихся косточек на запястье блондинчика. — Не надо, — предупреждающе и до дрожи опасно прошипел Мэтт, продолжая смотреть в упор почему-то на Оливера, заткнувшего хамоватого друга, а не на предмет обожания этого вечера, сидящий напротив.       Да. Как уже было сказано, чаще всего индеец бросался с кулаками на всех подряд, косо — преднамеренно или нет — «смотрящих» в его сторону. К слову говоря, это «чаще всего» можно было бы смело заменить на «каждый день».       Каждый божий день, приходя в этот чертов паб и присоединяясь к компании приобретенных тут чертовых друзей, Оливер либо встречал чертового Мэттью Краммера, мутузившего очередного чертового осмелевшего выскочку (а то и нескольких сразу), либо — в отсутствии виновника торжества, — выслушивал красочные подробности очередного скандала с участием знаменитого апачи, произошедшего «да вот-вот, буквально перед твоим приходом!». Точно замкнувшись в дне сурка, Уинфли ежевечерне наблюдал со стороны за историей индейца, не разбирая собственного к ней интереса. Своего интереса к самому Краммеру он, кстати, тоже не разбирал. Ведь, известно же: Оливера Уинфли никогда не привлекали угрюмые, своенравные берингийские переселенцы из Сибири. Скорее ему по нраву были такие, как эта хрупкая конфетка, что сидела сейчас за столом Мэтта — податливая и всегда готовая раздвинуть ноги, стоит только протолкнуть фалангу пальца ей в рот и шепнуть: «Соси».       На что рассчитывал этот малыш? Вылезти из-под Краммера живым этим вечером? Он что — не местный? «Ты плохо кончишь, парень!» — усмехнулся про себя Оливер, подписав наперед смертный приговор блондинчику. «Ну, или не кончишь вообще. Он порвет твою дивную маленькую попку на куски, пока ты будешь рыдать, умоляя о пощаде».       Краммер, безусловно, был матерым волком. И репутацией обладал не менее матерой. Пусть в его крови уже практически не осталось первородных азиатских корней времен позднепалеолитской культуры, чистокровность апачи Оливер никогда не посмел бы поставить под сомнения, как и слухи, коими из раза в раз полнились стены заведения. Поговаривали, что краснокожий пес был довольно груб с избранниками. Но Уинфли своими собственными глазами видел результат его грубости, однажды случайно заглянув в не закрытую кабинку туалета.       Мэттью Краммер был зверем.       Это витающее в воздухе, эфемерное «груб» не шло ни в какое сравнение с тем, как этот хищник сношал своих жертв. Но, что не говори, он был кем-то настоящим — без притворств и нелепых масок.       Возможно, изо дня в день Оливер приходил в этот бар, чтобы увидеть хоть что-то живое, не искусственное. Всё вокруг уже давно превратилось в силиконовую долину — не ту, что располагалась в непосредственной близости — в юго-западной части Калифорнии, — а в потоковую, медицинскую, что зашилась во все сиськи мира. Здесь, в баре «Shooter», что в Сан-Бруно, завсегдатаями которого в основной своей массе были жалкие педики, не нашедшие пары в местах поприличней (а может просто не нашедшие средств, чтобы в эти места хоть на минутку заглянуть), Оливер Уинфли — типичный представитель верхних — с завидной регулярностью засматривался на другого верхнего — ещё более типичного, чем был сам. Мэтта — рослого, крупного, авторитетного и, как выяснилось буквально с первого дня их знакомства, конкурирующего с ним за право обладания легкой добычей в баре, — Оливер ненавидел всей душой. А еще, каждый божий вечер возвращаясь в холодную постель, он ненавидел себя за то, что отчаянно жаждал испытать на собственной шкуре все то, о чем трепались по темным углам завсегдатаи «Стрелка». Но, черт возьми… «Я же топ, а не фиалка какая-то!»       Дожидаясь окончания «убойного шоу», Уинфли — если ничего аппетитного не попадалось под руку, пока конкурент был занят начисткой чужих рож, — выпивал бутылку-другую пива, садился в свой серебристый «Рендж Ровер» и уезжал домой в гордом одиночестве. Он жил в Дейли-Сити, а трахался в Сан-Бруно, руководствуясь правилом «Не сри там, где ешь». Того же догмата придерживался и Краммер, тоже проживая в Дейли. Так они и познакомились два года назад, когда Уинфли (не выдержав первым) вжарил по тормозам, приняв севшего ему на хвост Краммера за дерьмового сталкера. Они оба как раз возвращались по домам после неудачного улова. Незапланированная авария расставила все точки над «i» и послужила пониманию, что «рыбачат» они у одного и того же русла. Ремонт старенького пикапа, въехавшего ему в зад тем роковым вечером, Оливер оплатил без возражений. Благо, досталось лишь переднему бамперу. Большей сложностью оказалось объяснить отцу, почему он не обратился в страховую компанию и оплатил ремонт автомобиля тому, кто находился сзади в момент аварии. Оплатил с его — старшего Уинфли — счета, естественно.       Да, вы не ослышались.       Оливер Уинфли был тем самым представителем золотой молодежи, всевозможные блага на голову которого валились прямо с небес — так считало большинство. И это было немного обидно, ведь обычно валились они как раз-таки из другого места: из кармана властного и жестокого отчима, не терпящего пререканий и неподчинения. Парню приходилось из кожи вон лезть, чтобы доказать собственные заслуги, всегда воспринимаемые «отцом» скептически и свысока. И пока завершение учебы в университете продолжало стоять для старшего Уинфли (а точнее, для матери Оливера) на первом месте (студент должен был закрыть бакалавриат уже в этом году), отчим запрещал тому работать, решив оставить за собой своеобразный рычаг давления на приемного сына в виде финансового капкана. Жаль, что в придачу к золотой отцовской кредитке — за каждый цент, снятый с которой приходилось отчитываться, — не прилагался и золотой характер. Покладистость и покорность моментально сдувало ветром, стоило Оливеру выехать за пределы семейной резиденции в Сан-Франциско.       Темперамент у парня был на редкость говнистым.       Вне стен родительского дома Уинфли стягивал с плеч наброшенный овечий прикид, являя свету натуральный волчий оскал с неистовым блаженством. Ежемесячные отчеты по финансовым тратам были унизительны, что тихой сапой и привело его к мелким подработкам — в Калифорнийском университете, знаете ли, тоже хватало неучей, готовых платить из карманов собственных родителей за толковые работы по внешнеэкономической политике. Оливер был профи в этой дисциплине, а вырученных средств вполне хватало на оплату бензина до Сан-Бруно и обратно, дабы продолжать мастерски заметать следы своих гомосексуальных предпочтений перед семьей. Приводить кого бы то ни было в предоставленный в его личное пользование дом матери в Дейли-Сити было чревато — милые подружки-соседушки сливали миссис Уинфли даже то, во сколько парень выходил на лужайку за утренней газетой.       Досадное недоразумение двухгодичной давности на трассе Сан-Бруно — Дейли-Сити не способствовало развитию дружбы между индейцем и студентом Калифорнийского университета, но зато переродило их отношения в деловые. И пусть это оставалось на грани фантастики — рядом друг с другом альфа-самцы с трудом сохраняли вменяемость — они смогли договориться (точно два здравомыслящих человека) и честно поделили территорию: Краммеру было суждено «дежурить» в пабе до восьми вечера, Уинфли — после. Некоторые наплывы на отведенные конкуренту часы допускались, но не чаще нескольких раз в месяц. Пятничный вечер был обоюдно принят в качестве дня независимости, когда все правила растворялись на заднем фоне, и они оба выходили на охоту одновременно. Если новая жертва подворачивалась на стыке нахождения в баре обоих, Оливер уступал конкуренту чаще, чем случалось наоборот. Для самого Уинфли такая позиция была логична и приемлема, ведь Мэтт был старше его лет на десять. А, как известно, старшим надо уступать.       На удивление, эта альфа-договорённость поддерживала потрясающий баланс устоявшихся между ними отношений на протяжении двух лет, работая исправно и по часам. Но сегодня все странным образом изменилось.       Сначала Уинфли намеренно задержался, не желая больше тратить впустую нервы при виде окровавленного индейца. Он не переживал за его здоровье, нет. Он, мать его, переживал за свое, не понимая, какого хера ему так хочется самому слизывать с этих всегда плотно сжатых губ багряные сгустки, просясь внутрь?! Краммер, в свою очередь, превысил полномочия и, не взирая на их уговор, нагло продолжал клеить на глазах конкурента юного блондинчика, который, к слову сказать, мог вполне перепасть и самому Уинфли, свали незаконопослушный гражданин четко в оговоренный срок. А еще, никогда ранее не позволявший себе ничего подобного, Оливер сегодня дал маху, а точнее, проявил слабину и, улучив в глазах апачи неприязнь в отношении гадких слов насчет убийства его предков, намеренно рявкнул на друга. На друга!       Нужно было реабилитироваться.       Блять, срочно!       Краснокожий — а скорее даже меднокожий — Краммер, хорошо расслышавший суть беседы за соседним столиком, одарил пресекшего расистскую тему Уинфли благодарственным темным взглядом. Он даже не бросился бить морду Джозефу Беркли, по-хорошему, заслужившего стать обладателем не только расквашенного носа, но и парочки сломанных ребер за свои высказывания и откровенные жесты. «Скажи хоть что-нибудь, идиот!», - клеймил себя Оливер, не в силах разорвать визуального контакта с краснокожим.       Сколько раз за два года их знакомства Оливер выхватывал от Краммера за свою дерзость? Ни единого! Ни единого, мать его, раза! Он вечно выходил сухим из воды. «Это что — жалость?! Мои друзья тоже в списке неприкосновенных из-за нее?»       Скривившись в адрес собственной неуязвимости, Уинфли, наконец, перевел взгляд на друга, затем вновь вернул его Мэтту и, нахмурившись, пробуравил индейца сомнительной смелостью. — Лучше сдохнуть, чем замарать член в жопе у Чирикауа! - громко бросил он в зал, пытаясь все-таки спровоцировать конфликт и может уже улучить возможность хорошенько подраться?       Индеец хмыкнул, разочарованно мотнув головой, и бесшумно произнес одними губами: — Мудак.       План провалился, а неприкосновенность твердо закрепила свои позиции. «Он должен был меня убить! За такое он должен был распороть мне брюхо, вытащить кишки, перемешать их с моим собственным дерьмом и засунуть обратно! Какого хрена, Краммер?!»       Демонстративно развернувшись спиной к компании наглых студентов, апачи собственноручно снял тонкую резинку с волос, тут же рухнувших под собственным весом на широкую спину, и одарил безоговорочным вниманием терпеливо выжидающего своей очереди мальчишку на соседнем стуле, моментально поплывшего под довлеющим тяжелым взглядом.       Мэттью Краммер всегда снимал свою чертову резинку с волос перед тем, как затащить очередного пацана в кабинку туалета и напялить на член другую — латексную. Да, да. Именно в кабинку туалета. Ведь он никогда не тратил деньги даже на самый дешевый мотель. Как, собственно, не тратил он их и на одноразовый секс. «Вот же ж, везучий ублюдок!», — позавидовал конкуренту Оливер, сам, похоже, оставшись без допинга — этим вечером в баре было скудно на дармовые корма. А этот сладкий блондинчик после Краммера вряд ли будет способен даже выйти из толчка на своих двоих. Уломать его на второй заход смог бы, разве что, сам апачи — и то, не спрашивая разрешения.       Оливер еще немного поворчал про себя на Мэтта и благополучно позабыл об индейце до того момента, пока широкая спина, облаченная в черную майку-боксерку и приласканная идеальной гривой, не поднялась из-за стола, любезно направляя в сторону уборной привставшее вместе с ней тело жертвы — буквально просвечивающееся насквозь. «Блять, он же его покалечит…»       Уинфли жалостливо проводил взглядом удаляющиеся прочь фигуры, только сейчас рассмотрев колоссальную разницу комплекций этих двоих.       Спустя двадцать минут горьких всхлипов, стонов, просьб о помиловании, а после даже очевидных рыданий со стороны мальчишки, облокотившийся о подоконник и подслушивающий происходящее в кабинке Оливер (но, на самом деле, лишь контролирующий наличие хоть каких-то остатков выбиваемой из блондина жизни) не выдержал и, дважды стукнув о рассохшуюся дверцу костяшками, произнес: — Оставь ему сил хоть до дома добраться.       За дверью громко вскрикнули — это был блондин, — и вся возня прекратилась через несколько минут. Судя по этому воплю, Мэттью, когда кончал, засаживал максимально глубоко. Уинфли даже не успел до конца сообразить, что кроме стонов неудачно забредшего этим вечером в бар пацана, он не слышал ни единого звука от Краммера. Точно тот даже еще и не начинал ничего делать. Зато Оливер четко осознал воспрянувший духом от этих умоляющих просьб собственный орган, и тесно облепившие его джинсы. Врезавшийся в яйца шов на штанах он тоже хорошенько прочувствовал.       Скрипучие петли взвизгнули, и дверь распахнулась. Мальчишка, отирая сопливый нос, спрятал в пол зареванные глаза, а Мэтт, отчего-то довольный появлением бледнолицего, демонстративно застегнул ширинку и надменно ответил: — Я оставил даже немного для тебя. Если, конечно, ты не побрезгуешь пихнуть свой хер в дырку, которую первым уже поимел Чирикауа. «Злопамятный урод!» — Эй, парень? Ты живой?       Уинфли заглянул через плечо апачи вглубь узкой кабинки, боковым зрением поймав начавшего движение индейца — кажется, прямо на него. — Да, — шмыгнув носом, пропищал блондин.       И в ту же минуту сильная и властная ладонь легла поверх стояка Оливера. — Он, кажется, тоже живой, — ехидно усмехнулся краснокожий, сдавив пальцы. — Руки прочь! — напрягся Уинфли, гордо задрав подбородок и всячески маскируя чуть дрогнувший голос проявившимися в нем нотками рычания. — Он, конечно же, встал на эти сладкие стоны, а не потому, что ты представлял себя на его месте. Не так ли, Олли? — даже не обернувшись на жертву, интерес к которой иссяк с последней выплеснувшейся каплей спермы, кивнул головой индеец на дернувшегося в кабинке мальца и, спустив пальцы ниже — на просак, — внушительно надавил. — Съеби! — прошипел Оливер, видя, как неуверенно пытается удрать из помещения «малявка», кажется благодарный судьбе за появление в уборной бесстрашного самоубийцы в лице Уинфли.       Краммер моментально ослабил хватку, стоило блондину скрыться из видимости, и, облизнув пересохшие губы, окончательно отпустил. — Без свидетелей ты не такой борзый, да? — запустил руку в джинсы Оливер и поправил неудачно лежащий стояк, ничуть не чураясь присутствия краснокожего. — Рука затекла, — хмыкнул апачи. — Устал дрочить, пока разрабатывал этого мальца. — В прелюдии ты, по-видимому, не силен, раз он так орал. — Хочешь проверить? — бронебойным тоном поинтересовался Краммер, уставившись в упор на Оливера своими глазами цвета кромешной тьмы. «Вот черт! Ты еще спрашиваешь, самодовольная тварь?!» — Кажется, я четко дал понять, что хера моего в твоей заднице не будет ни при каких обстоятельствах! — А этого тебе никто и не предлагал, — шагнул вперед индеец, заставив Уинфли отступить на шаг. А потом еще на один, и еще, пока тот не почувствовал, что сдавать больше некуда.       Краммер нависал над ним точно грозовая туча над пропастью Гранд Каньона. — Твое время вышло час назад, индеец! — трусливо спрыгнул со щекотливой темы парень. — Какого хрена ты еще здесь? — Да вот, хотел поинтересоваться: ты настолько меня презираешь, что даже копнул в архивах города, дабы выяснить к какому из кланов я принадлежу?       И тут Оливер понял, что облажался по крупной — максимально, насколько это было возможным. Никто. Никто, нахрен, в этом чертовом «Шутере» не знал, что Мэттью Краммер — Чирикауа. А он — знал. Знал, потому что на самом деле ходил в этот сраный архив в Дейли, выискивая информацию о конкуренте. — Откуда у тебя такое дурацкое имя? Совершенно не подходит для индейца, — не нашел ничего подходящего под рукой растерянный студент и решил пойти ва-банк — то есть, съехать с темы, увлекая на другую. — А какое, по-твоему, подходящее? — взгляд Краммера неожиданно сменился с истинно звериного на какой-то странный… «Мягкий?» — Ну, не знаю. Быстрая Нога, там, или Свирепый Лось… Нет? — У меня есть племенное имя, — не отреагировал на очередную колкость мужчина, повернувшись к раковине и открыв кран, чтобы помыть руки. — Продолжение будет? — так и не дождавшись ответа, сунул ладони в карманы джинсов Оливер, не зная, куда их пристроить. — Желаешь продолжить в кабинке туалета или где-нибудь в другом месте? — А не пошел бы ты? — выплюнул Уинфли и, намеренно задев плечом апачи, вышел в зал. — Уже хоть что-то, — усмехнулся отражению в зеркале краснокожий. — Еще лет семь-десять, и он будет твоим. Да, Свирепый Лось?       А про себя подумал, что Быстрая Нога («быстрая» — в кавычках) как нельзя кстати соответствовало ситуации.       Когда индеец закончил приводить себя в порядок, вновь утянув гриву в тугой конский хвост, и покинул отсек для ебли, Уинфли в баре и след простыл. Столик, за которым сидела вся его компашка, уже натерли до блеска, убрав даже опустевшие пивные кружки. — Бывай, Фрэнки, — бросил на барную стойку несколько зеленых бумажек Мэттью и, потерев не удостоенный сегодня кулака нос, вышел прочь.       Лето в этом году до умопомрачения жаркое всегда привносило чуточку прохлады в калифорнийский закат. Мэттью уселся в пикап, брошенный у бара с намеренно не поднятыми окнами — кому в Сан-Бруно было воровать такую рухлядь? — и, заведя мотор, неспешно двинул по шоссе Джуниперо-Серра в сторону Дейли-Сити. Уже порядком стемнело, когда его «Форд» выехал за черту города. Совсем не далеко, на съезде к Авалон Драйв Краммер заметил небольшое скопление автомобилей у обочины и те самые, обычно вызывающие неприятную волну мурашек на спине огни — проблесковые, сине-красные, не предвещающие ничего хорошего.       Апачи сбавил скорость, пытаясь разглядеть виновника происшествия сквозь спины зевак, повылазивших из своих припаркованных тачек, но все было тщетно. — Проезжайте, проезжайте, — сигнализировал регулировщик, и краснокожий, поравнявшись с ним, спросил: — Что случилось, офицер? — Койот, — отмахнулся служивый. — Пострадавших, надеюсь… — Есть. Не задерживайте движение, сэр. Проезжайте.       Мэттью махнул рукой и прибавил газа, намереваясь двинуться дальше. Но нога его моментально всадила педаль тормоза в пол до максимального предела, как только Краммер разглядел на обочине перевернутый и искореженный внедорожник — серебристый «Рендж Ровер» Оливера Уинфли.