Глава 2. Deal.
3 декабря 2022 г., 00:00
San Francisco, CA, USА Три года спустя
— Я уважаю не только вас, мистер Уинфли, но и себя. И оплата моего труда полностью зависит от проделанной мною работы. Как и любому другому добропорядочному гражданину, мне видится некорректным брать с вас полную стоимость услуг за то, что большая часть из них не была осуществлена. — И, всё же, я настаиваю, мисс Мейси. В отличие от остальных добропорядочных граждан нашей страны, вы не платите налоги за ведение вашего бизнеса. Небольшая компенсация не отяготит работу вашего финансиста, как и не притянет ваш кошелек к земле. Уверен, вы ведете этот промысел не оттого, что у вас куры денег не клюют. Но, позвольте заметить, на них, — потрепал в воздухе тонким чековым листком Уинфли, — вы сможете прикупить для себя несколько приятных радостей. Уж извините за такую, возможно, не к месту, заинтересованность в вашем комфорте. Ни в коем случае не желаю вас обидеть. Дэниел Уинфли — известный ханжа и скупердяй — распылялся не от того, что ему вдруг стало жаль женщину лёгкого поведения. Пытаясь оплатить порожний выезд куртизанки в полной мере, он, таким образом, лишь работал над безупречностью собственной репутации, только и всего. В его кругах было хорошо известно, кому и когда лучше заплатить чуть больше положенного, чтобы потом не пришлось расплачиваться состояниями. Шлюхам всегда стоило подкидывать «на чай». Безоговорочно! Но Силена Мейси была профессионалом даже когда покидала комнату клиента. — А если не желаете, так и не обижайте, — вздернула элегантную бровь девушка. — Вашей заинтересованности в моем кошельке делать нечего. Триста долларов за выезд — вполне достаточно. И позвольте дать вам совет? Не звоните мне, пока лицензированный специалист не докажет, что у вашего сына нет эректильной дисфункции. Я хочу видеть эту справку собственными глазами в следующий раз. Без нее вы напрасно потратите деньги, как и наше с вами время. — Послушайте, милочка, — встряла в разговор ущемленная такими высказываниями мать Оливера. — Практически каждое утро я наблюдаю крепкую функцию детородного органа моего сына! Что это за болезнь такая, когда по утрам хоть в космос отправляйся, а стоит пригласить вас, и у него моментально случается какая-то непонятная дисфункция? Возможно, причина кроется вовсе не в нём? «Возможно, причина кроется в отсутствии члена между ног у этой прелестной мисс?», — предположил мужчина, ожидающий аудиенции хозяина поместья. Кажется, никто из находящихся в просторном холле так и не заметил его присутствия. — Думаю, в телефонном справочнике вы найдете массу предложений того же характера, чтобы продолжить мучить его и обманывать себя, — водрузила солнечные очки на тонкий носик Силена Мейси, намереваясь закончить эту бестолковую беседу. — Это еще что могло бы означать?! — не дал девушке поставить точку в диалоге Дэниел Уинфли. — Даже если он и хочет, то физически — не может. А вы, продолжая приглашать специалистов моей направленности, лишь усугубляете как его психическое состояние, так и физиологическое — не способное пролиться наружу. Если вы, конечно, понимаете, о чем я. Вы хоть спрашивали, нужно ли ему это? Я устала смотреть на то, как он каждый раз закатывает глаза, стоит мне войти в комнату. — Силена, послушайте… — Нет, мистер Уинфли, это вы послушайте! Перестаньте издеваться над сыном, и поймите: очередной мой приход для него — напоминание о том, кем он больше никогда не сможет стать. Дайте ему спокойно жить, смирившись с произошедшим. И сами с этим смиритесь. Ваш сын — инвалид. И в сексуальном плане тоже! Я с удовольствием окажу вашему мальчику все необходимые услуги, если он поправится. Всего наилучшего. «Для тебя он безнадежный пациент, дорогуша», — ухмыльнулся в душе Краммер, вспоминая, как три года назад, в требующем хорошей санитарной обработки толчке «Шутера» прощупывал вполне себе бодрый стояк Оливера. Да, многое изменилось за это время, но поводов для беспокойства, по-видимому, не было, если брать в расчет слова матери. «Космос по утрам» можно было расценивать, как весьма воодушевляющее высказывание средь всей той чепухи, что несли совершенно ничего не смыслящие в вопросе предпочтений младшего Уинфли люди. Мэтт с удовольствием оценил бы этот «космос» завтрашним утром. Но, для начала, необходимо было пережить день сегодняшний. Предвкушение встречи свербело в каждой клеточке его тела. — Кхм, кхм! — наконец выдал он свое присутствие. — Добрый день! Миссис Уинфли. Мистер Уинфли, — апачи коротко кивнул в знак приветствия хозяев особняка и представился: — Мэттью Краммер. Мне назначено. Пока оторопевшие владельцы усадьбы приходили в себя, осознавая каждое озвученное вслух слово в ходе беседы с Силеной, индеец перевел черные глаза на шлюху, поздоровавшись и с ней, а заодно дал понять, что расслышал все до единого словечка. — Мисс Мейси, я полагаю? — Именно так, — она театрально спустила свои большие, закрывающие чуть ли не пол лица очки, внимательно оценив груду мышц, облаченную в наглухо застегнутую под самый кадык белую рубашку и темно-синие джинсы. Длинные, лоснящиеся, забранные в низкий хвост волосы и крепкие сильные ноги она тоже весьма недвусмысленно оценила. Краснокожему показалось, что еще чуть-чуть, и она произнесет что-то вроде: «Эй, индеец. Повернись! Я хочу убедиться, что твоя задница так же хороша, как и все остальное». Но, взамен этому Силена, вернув очки на место, захлопнула вновь невидимую броню, отделяющую ее от внешнего мира, и вежливо сказала: — До свидания. — Мистер Краммер, — опомнился Дэниел и указал приглашающим жестом в сторону коридора, из которого они недавно появились, добавив: — Прошу в мой кабинет. Дорогая, проводи, пожалуйста, мисс Мейси. Всего наилучшего, Силена. До скорой встречи. — Надеюсь, что нет, — небрежно бросила девушка в воздух, совершенно не переживая, что за подобную грубость может лишиться куска вкусной булки семейства Уинфли — богатенькие ублюдки всегда будут дорожить контактами неболтливых, проверенных временем шлюх. — Буду откровенным, ваше резюме не блистало длинным послужным списком, но рекомендации калифорнийской ассоциации медицинских сотрудников очень впечатляют. Вас чуть ли не боготворили на курсах, насколько я понял. Но, нас с супругой подкупили не только они… Дэниел ненадолго замешкался, словно решая, стоит ли высказывать то, что намеревался высказать, но Мэттью опередил его неуверенность и ответил за хозяина поместья: — Вас подкупили данные о моей комплекции? — Именно. — В объявлении было сказано, что требуется физически подготовленный санитар. Я считаю себя как нельзя кстати соответствующим вашему запросу. Будьте уверены, я справлюсь с вашим парнем. — Оливер — пациент не из простых. Травма усугубила его и так не очень покладистый характер. Хоть жена и считала его божьим одуванчиком, я всегда видел в нем того чертенка, что превратился в настоящего приспешника Сатаны после аварии. — Это не будет проблемой. Думаю, мы найдем с ним общий язык, сэр. Краммер почувствовал, как по его венам побежала горячая волна. Все его нутро ликовало от осознания, что случившееся не сломало парня — эта задача должна была выпасть на его — Мэтта — плечи. Говнистый характер Оливера для апачи — просто физически нуждавшегося в подавлении чужой воли — был настоящим нектаром. — Сегодня прислуга в доме отсутствует, здесь только дворецкий — Чарльз. Он, должно быть, уже представился сам. — Так точно, сэр. Он меня встретил. — С остальными я познакомлю вас завтра утром, перед отъездом. Мы с женой, как я уже говорил вам по телефону, отбудем после обеда в Рим. Эти нелепые женские желания, — негодующе покачал головой Дэниел Уинфли. — «Возрождение былой страсти». Кому это надо?! Сейчас в пору строить бизнес и зарабатывать на пенсию, а не устраивать фиктивные медовые месяцы. Вы так не считаете, мистер Краммер? — Я считаю, сэр, что каждому человеку нужен отдых. Вы отдали последние три года своей жизни нуждающемуся в вас сыну. Теперь, позвольте мне забрать с ваших плеч этот груз, и смело отправляйтесь на законный отдых. Вы его заслужили. Уверен, благополучие вашей пенсии не дрогнет от проведенного в Италии месяца. В конце концов, что такое один месяц в сравнении с тремя тяжелейшими годами? Мэттью Краммер всегда умел заговаривать зубы. И было абсолютно не важно, в чей адрес лились эти речи — бестолковых мальчишек, взрослых мальчишек, богатых мальчишек или в адрес всех этих мальчишек вместе взятых. Истории их жизней немного разнились, но все они были для апачи словно на одно лицо. Все, кроме истории Оливера Уинфли. — Если вы хотя бы наполовину столь же хороши, сколь высоко себя цените — мы поладим, — заключил Дэниел, польщенный вниманием постороннего человека. — Супруга покажет вам ваши покои, где вы сможете оставить вещи. Комнаты смежные. Соседняя с вами — спальня моего сына. Они соединены ванной. — Благодарю вас, сэр. Вещи я оставлю, но на ночь уеду домой. А с завтрашнего дня, как и согласовали, вернусь на постоянной основе. — Превосходно. Хотите познакомиться со своим будущим подопечным сегодня? — Непременно, сэр, — по-волчьи улыбнулся краснокожий. — Вы — индеец? — спросила миссис Уинфли, пока они поднимались по полукруглой мраморной лестнице на второй этаж. — Надеюсь, это не проблема? — Ну что вы. Наш шеф-повар, к примеру, японец. И я ни за что не променяю господина Такеду на какого-нибудь Фрэнка или Мартина. — Это расизм в обратную сторону? — улыбнулся Мэттью. — Это вкус, мистер Краммер, — ответила она мягкой полуулыбкой. — Он прививается с детства. Индеец поставил свой чемодан у входа в жилище, пророчащее стать его новым домом на ближайший месяц, особо не разглядывая убранств. Краммер желал только одного — увидеть Оливера. Тереза Уинфли предложила войти к нему через главный вход, а не через дверь смежной ванной, и Мэттью согласно кивнул. — Сынок? Это мама, — тихо постучалась она и отворила дверь. Краснокожий держался статно, но немного в стороне, в эту минуту думая о том, что вот и настал момент, которого он ждал цел… — Эта прошмандовка даже не удосужилась вновь тебя одеть?! — Мам… Тише, — попросил явно сонный (или уставший) Оливер. Шторы были наглухо задернуты. В комнате стоял густой полумрак и запах какого-то безвкусного лубриканта. Пока Тереза кудахтала над большой медицинской кроватью, собирая то ли противотромбозные колготы, то ли нечто весьма на них схожее, Мэтт застыл у дверного короба, скрестив руки на тяжело вздымающейся груди. Безэмоционально подобрав с пола так и невостребованный квадратик презерватива, Тереза сунула его в карман и приоткрыла одно из тяжёлых полотен, впустив в помещение немного дневного света. Апачи продолжал безмолвно стоять, уперев черные глаза прямо на исхудавшее лицо Уинфли, пока парень, точно ударенный шестым чувством, не ощутил постороннее присутствие в комнате и не перевел недоуменного взгляда на индейца. — М… Мээ…? — даже не смог выдавить из себя его полное имя парень. Мэтт незаметно сделал пресекающий жест у горла, намекая Оливеру не выдавать их знакомства. — Ма-а-а-м? Ты тоже видишь этого человека в дверях? Уинфли не на шутку перепугался, что на почве частого одиночества его посетила галлюцинация. — Мэттью Краммер, — представился краснокожий. — С завтрашнего дня я — ваш новый санитар, сэр. Зашел оставить свои вещи и поздороваться. — Дорогой, мы с папой утвердили мистера Краммера на эту должность неделю назад. Помнишь, я говорила тебе, что мы хотели бы слетать ненадолго в Рим, отдохнуть? — подоткнула она одеяло под лежащего парня и положила на край кровати медицинскую одежду. — Ненадолго? — не в силах оторваться от темного на фоне белоснежной рубашки лица апачи, уточнил Оливер. Он прекрасно помнил, что родители планировали очередной медовый месяц. Месяц! «Месяц с этим демоном?!» — К сентябрю вернемся, дорогой, — ласково погладила она сына по небрежно отросшим темно-каштановым волосам, заправив одну прядку за ухо, и обратилась к новому медбрату: — Мистер Краммер, не хотела бы вас выгонять, но эта… мисс Мейси… Сына нужно одеть, иначе нарушится кровообращение. — Конечно, миссис Уинфли, — кивнул Мэттью, уже намереваясь распрощаться, но, застыв, хищно глянул на парня и слащаво-заговорщически протянул: — Но ведь я здесь именно для этого, мэм. Вам, должно быть, самое время паковать чемоданы? Позвольте, мы немного поболтаем, и я сам все сделаю. — Мам, нет! — взбрыкнул парень. — Да ты что?! Я же первый раз в жизни вижу этого мужика! — Оливер, — улыбнулась она. — Ты же хорошо знаком с папиной службой безопасности, да и рекомендации мистера Краммера весьма впечатляющи. Сегодня, завтра… Разве есть разница? Вам целый месяц быть рука об руку. Знакомьтесь, — и, поцеловав сына в лоб, Тереза прикрыла за собой дверь. И минуты не прошло, как Мэтт сдернул с Уинфли одеяло и уставился на обнаженное тело. — Ты истощал, — произнес Краммер таким тоном, будто Оливеру было семь лет, и он оборвал в комнате шторы, заигравшись с друзьями. Парень моментально напрягся, и ему даже показалось, что совершенно нечувствительное тело все разом подобралось вместе с поджавшимся отсутствующим хвостом. Один из рабочих пальцев на руке нервно дрогнул. — Разленился. До спортзала никак не дойду, — выплюнул Уинфли, ожидая дальнейших действий. Но чего было ждать, он ума не мог приложить. — Укрой меня! — скомандовал он. — Нет, Оливер. Сначала — чулки. — Пошел ты! Ты не получишь такого удовольствия, гребанный извращенец. Укрой меня, я сказал! — Не то, что, Олли? Что ты сделаешь? Оливер замолчал, плотно сжав губы, превратившиеся в тонкую полоску. — Пять минут позора. Всего пять минут позора, Уинфли, и мы оба забудем об этом до следующего раза. А после — поговорим. Краммер подхватил противоэмболический чулок с кровати, принявшись ловко собирать тот в небольшую гармошку, чтобы упростить процесс надевания. — Не о чем нам разговаривать! — Нам есть о чем разговаривать! — жестко отрезал Мэтт, швырнув тряпицу обратно на постель. — Я был уверен в этом до того, как отправил анкету твоим родителям. А сегодня, когда столкнулся внизу с наимилейшей женщиной… Как ее звали, напомни? Уинфли молчал. — Ах, ну да. Мисс «ваш-мальчик-импотент». Так вот, столкнувшись с ней, я убедился, что этому разговору точно быть. — Она сказала родителям, что я импотент? — не скрывая охуения на лице, спросил парень. Оливер начинал понимать, что замерзает. Да, да. Именно так — начинал понимать. Последние три года ему приходилось этому учиться. Учиться больше не произносить слово «чувствую». Учиться заново «понимать» свое тело. Невнимательность могла привести к роковой ошибке. Однажды Оливер заболел именно потому, что слишком поздно сообразил, что у него замерз нос. — Там было что-то про эректильную дисфункцию и о нежелании впредь тебя ублажать, пока ей не предоставят справку, что с твоим «парнем» все в порядке. Ах да! Ещё она назвала тебя инвалидом, и не только в сексуальном плане. Представляешь, чем дело кончится, если сексологом тоже окажется женщина? Тебе даже проститутку никогда больше не вызовут… Так хоть шанс был, что ты прикроешь свои чудесные глазки и кончишь, представляя, что тебе дрочит парень, а не эта жгучая брюнеточка. Но, видимо, твой поезд ушел… Кстати, почему ты не просил ее отдрочить тебе как следует? — Просил, — прикрыл глаза Оливер и глубоко вдохнул. «Господи, за что?!» Все, чего ему сейчас хотелось — это чтобы Краммер ушел. Унизительно было выслушивать эти сводящие с ума издевательства. Унизительно было выслушивать их полностью обнаженным. Три года. Три года, мать его, ему хотелось выплеснуть наружу свои настоящие желания. Три долгих года Оливер сходил с ума, не зная, как сказать матери, что мисс Мейси — не то, что требуется его организму. И вот теперь, спустя три чертовых года хождения по краю, спустя тысячу дней умалчивания, мук и плача на стыке возвращения в реальность из поллюционных снов, пришел Мэттью. Чертов Мэттью Краммер, знающий наверняка обо всем, что было нужно Оливеру целых три года! И тот самый чертов Мэттью Краммер — безоговорочный и безапелляционный актив. — И что же, Олли? Ты просил, а что же она? — Она слабая. У нее руки маленькие, — сдался перед вороньим инопланетным взглядом Уинфли, а его голубые глаза предательски заволокло соленой жидкостью. — За три года маленькие руки могли бы тебе не раз помочь, — смягчил диктаторский тон Краммер. — Что пошло не так? — Я не хотел. Не смог заставить себя хотеть их. — Олли… — Укрой меня, мне холодно! — вернул стали голосу Уинфли. — Сначала это, — Мэтт поравнялся с кроватью и безмолвно взял одежду. Они оба молчали, пока Краммер одевал парня. А Оливер и вовсе медленно и болезненно умирал в постыдном унижении перед краснокожим. Перед тем самым апачи, которому когда-то — точно в другой жизни, — мог составить нехилую конкуренцию. Телесного цвета чулки и нечто похожее на водолазку того же цвета, на фоне бледной, посеревшей кожи парня выглядели красочно-солнечными. А унылый член со свернутой набекрень башкой, кажется, мечтал засунуть эту самую голову, точно страус, в собственную жопу, прячась от слишком обыкновенного, «я-видел-тысячи-разных-членов» взгляда. «Позорище!» — Предлагаю сделку, — заявил индеец, укрыв Уинфли одеялом. — Посади меня, — скомандовал парень. — Что? — Посади меня! Достало смотреть на тебя снизу вверх! — Даже если ты сядешь, то все равно будешь смотреть на меня снизу вверх. — Посади, — прошипел он. Апачи запустил крепкую руку под спину Оливера и, приподняв парня, вытащил из-под него подушку, чтобы бросить ту к подголовнику. Одним движением Краммер ловко подтянул истощенное тело и усадил его, облокачивая назад. — Так удобно? — спросил он. — В душе не ебу, я же нихрена не чувствую. Забыл, урод?! — рявкнул Уинфли. Ему показалось — «Конечно, только показалось!», — что в замершей груди что-то гулко ухнуло, когда индеец прижался к его парализованному телу, усаживая то. — Ты не в том положении, чтобы так со мной разговаривать, — монотонным голосом проговорил Мэтт. — Давай-ка проясним, Чирикауа. Это ты не в том положении! Это ты пришел в мой дом просить работы. И я в этом доме буду разговаривать с тобой так, как захочу. Тебе понятно, краснокожий кусок дерьма?! Краммер прикрыл глаза, хмыкнув и изобразив на лице кривую улыбку, а потом вновь вернул острый взгляд Уинфли, вобрав широкой грудью, кажется, весь имеющийся в комнате кислород, и внушительно влепил парню тыльной стороной руки по губам. То, что случилось следом, напоминало какое-то безумие. Мэттью ухватил его осунувшееся лицо за подбородок и грубо впился в разбитые губы. Провалившись в жар влажного рта, краснокожий терзал его изнутри, смешивая их соки с медным привкусом кровоточащей ранки. Он внутриутробно поглощал непроизвольно вырывающиеся стоны беспомощного парня, чуть ли не откусывая его язык. Помните? «Ни у кого не возникало сомнений, что он сделает это даже не поморщившись». Да, это было про паршивые языки обидчиков, треплющихся об убитых и обездоленных апачи. И вот у Уинфли — в момент их максимально глубокого поцелуя — тоже не нашлось сомнений в том, что однажды, в порыве страсти, Мэтт, вероятно, отгрызет ему его чертов язык, если парень, вдруг, вздумает плохо себя вести. Оливер почувствовал, как от этих мыслей дернулся член. «Зверь!» То есть, сам член он, конечно же, не почувствовал — не чем было. Обычно, когда тот лежал в паху еще полумертвым, Уинфли не мог ощущать ничего, кроме нытья в яйцах. Но за три года он научился распознавать движения своего органа, слышать усиливающуюся пульсацию приливающей крови. Ничего не было ужасней тех минут, длящихся бесконечно долго, когда Оливер понимал, что член его стоит, но он не может ни прикоснуться к нему, ни потереться им о собственный живот. И он даже не мог самостоятельно перевернуться на кровати, чтобы, корчась, кончить о чертов матрас. Скрипя зубами, Уинфли мог лишь уводить себя в неприятные воспоминания — будь то авария, или ее последствия, или любое другое дерьмо, способное избавить его от довлеющей над ним похоти. Лучше всего срабатывало одно такое — то, как он однажды обделался, даже не сообразив поначалу, что произошло. А после осознания случившегося, он еще долго лежал на испачканных простынях, ожидая прихода хоть кого-нибудь из прислуги, вдыхая зловоние собственных экскрементов и пошедшей трупным запахом гордости. Ох, вы бы видели! Она издыхала в муках. Это воспоминание было лучшим заменителем дохлых щенков. Они, к слову, тоже неплохо работали. Кстати, тогда же у Оливера появилась и новая игрушка — «тревожная груша» — такая хреновина, стоит надавить на которую и где-то там — этажом ниже — кто-то да услышит призывающий на помощь звук. Её любезно клали под пальцы левой руки, но эта поебень постоянно закатывалась черти куда. Она падала с постели, когда Оливер погружался в дрему. А погружался он в нее с завидной регулярностью, ибо не так-то весело было проводить практически круглые сутки в одно лицо. В общем, вещь эта, в целом, была довольно бесполезной херней для человека, у которого в распоряжении оставалось всего два пальца и одна голова. Ну нет, две головы. Но на грушу ни одной из них было не надавить. Тут, наверно, стоило бы поподробнее рассказать о том, как функционировали некоторые части тела Уинфли. И о том, что совершенно невозможно было понять, почему весь остальной организм не желал подчиняться его мозговой активности. Вы уже знаете о том, что детородные органы были в полном порядке. Ну, или почти в порядке — с их восприятием было неважно, но с функционалом все было хорошо. То, как Оливер идентифицировал собственный член и мошонку больше походило на нечто глубинное. Будто он превращался в маленького человечка, которого загоняли внутрь ствола, и все сокращения, пульсации и края удовольствия, что ему получалось урвать для себя, шли изнутри, не способные до конца проявиться. После постыдного обсёра, Оливер стал учиться контролировать низменные инстинкты кишечника, упражняясь с анусом, которого, как и всего тела в целом, после аварии точно и не существовало. Он представлял, как сжимает и разжимает его, вспоминая слова психотерапевта о том, что мысль материальна. Эта сумасшедшая женщина — как думал Уинфли, — заставляла его мысленно представлять, как он занимается спортом. Причем во всех деталях. Она учила его прорабатывать каждое упражнение в уме так, словно все происходит на самом деле. Она твердила, что они помогают его иссыхающим мышцам поддерживать жизненные силы. По такой логике, в красках размышляя о том, как трахает какого-нибудь мальчишку, он должен был извергаться Везувием по десять раз на дню, но… «Я — говорящая голова… Бла-бла-бла-а-а… Да хуй там, блять!» Но, несмотря на весь этот идиотизм, уже спустя несколько недель ежедневных мысленных сокращений жопного сфинктера (скорее всего он на самом деле сжимался, принимая отправленные мозгом сигналы, просто Оливер был не способен это почувствовать), парень перестал гадить под себя. А ещё, он отдаленно стал чувствовать, как с каждым сокращением анального отверстия, яйца подтягиваются к основанию члена. Эти месяцы были самым дермовым периодом его реабилитации. Но своего апогея он достиг, когда Оливер осознал, что эта сраная реабилитация, собственно, никому и не была нужна. Ему-то уж точно! Случались дни, когда он испытывал к себе жалость таких небывалых масштабов, что мог проплакать несколько часов к ряду. Непрекращающиеся бегущие ручейки трудно было назвать настоящим плачем, Оливер никогда не рыдал взахлеб — от этого закладывало нос, и сильно болела голова. А люди приходили в эту комнату не так часто, как требовалось, потому он старался избегать моментов, вынуждающих обращаться к помощи извне. Некому было предложить платок или подать стакан воды в придачу с валиумом, а лучше бы с чем-то позабористей. Но, пожалеть себя все равно хотелось. Сразу после аварии с ним ещё какое-то время нянчились, но стоило кровоточащим ранам затянуться, и чуть более полугода спустя к нему продолжала захаживать лишь мать раз в несколько часов, чтобы размять залежавшиеся мышцы, старый дворецкий — справиться о самочувствии, да одна из служанок — хрупкая девчушка, не всегда даже способная приподнять Уинфли в полусидячее положение, чтобы накормить, не размазав каши по его лицу. И пусть периодически (никто из врачей не мог объяснить почему) Уинфли чувствовал странные покалывания под коленями и на задней стороне бедер; пусть у него работало два пальца на левой руке — мизинец и безымянный, ощущаясь до самого запястья, но которое он никогда не мог даже полноценно приподнять; и пусть идеально работала шея и голова… Но вот речи о двигательных функция всех остальных частей тела не шло! Некоторые «великие умы» изначально пророчили парню полное восстановление в течение полугода. Спустя четыре месяца стало понятно, что, если этому восстановлению хоть что-то да подлежит, то максимум на что мог надеяться Оливер — это возврат чувствительности верхних конечностей. Вот только даже этого не произошло. Можно было что угодно толдычить: святые силы помогут; и психологический мозговой штурм, непременно, тоже; или чуть большее внимание в адрес пациента со стороны близких и друзей… Да только Уинфли толком-то никто и не занимался, и родителей в этом нельзя было винить. Просто Оливер хотел умереть. Он чувствовал себя обузой. Нет, он ею и был! Сначала он принял себя в качестве невыносимого груза для семьи, а потом начал посылать к чертям собачьим и всех нанимаемых для него сиделок. Он просто-напросто их выживал, пытаясь ненавязчиво подохнуть, лежа в своей постели. За последние полгода он ни разу не садился в кресло. — Итак, мои условия, — разорвал жестокий поцелуй Мэттью и стер с покрасневших губ парня блестящую влагу подушечкой большого пальца. — Мы оба даем друг другу то, что нужно каждому из нас. И все счастливы. Краммер резко сдернул одеяло с чуть ли не любовно укутанного пятью минутами ранее Уинфли, вновь швыряя парня в яму отвращения к самому себе. Последний раз такое презрение к этим чертовым компрессионным чулкам, а в придачу и к неживым палкам под ними, он испытывал почти три года назад, когда ему впервые их показали. — Да что с тобой такое?! — не выдержав, заорал Оливер. — Нравится меня унижать?! — А тебе нравится чувствовать себя униженным? Нравится быть слабым и несчастным? — ничуть не повысив голоса, ответил вопросом на вопрос гребанный Будда и повел пальцами от внешней стороны колена выше к бедру, изучая эластичность материи. — Тот Оливер, которого я знаю, не нытик. — Что ты творишь…? — скривился парень, ощущая свою беспомощность. Он бы двинул сейчас в морду этому ублюдку! Если бы только мог… Краммер оторвал взгляд от ослабших ног парня, мазнул им по стеснительному члену Уинфли и, вернув голубым радужкам, посмотрел точно в самую душу: — Я даю тебе требуемый уход, твоя семья — мне зарплату. Мы уже заключали однажды договор, почему бы нам не заключить еще один? Время показало, что каждый из нас вполне надежный партнер. — А можно мы это обсудим после того, как ты, нахрен, укроешь меня обратно?! — Нет, — впервые улыбнулся уголками губ индеец. — Ведь я планирую начать выполнение условий нашей сделки. Прямо сейчас… Оливер сглотнул, а член его, как когда-то давно, словно и не было никакой аварии, моментально приободрился. — Его, кажется, все устраивает, — осторожная улыбка превратилась в ехидную паскуду, стоило апачи заметить воодушевление органа между ног Уинфли. — А тебя? — Зачем тебе это? — даже будучи прикованным к постели, Оливер умел посмотреть на человека столь надменно, будто вот-вот ожидал поставку нового генномодифицированного тела, способного вернуть ему былую славу и прыть. — Нет образования, чтобы зарабатывать нормальным путем? Чем ты лучше той проститутки, что… Уинфли задохнулся, так и не сумев договорить. Потому что сильная и крепкая ладонь краснокожего авторитетно обхватила его член. — Может, ты сам ответишь на свой вопрос, Олли? — присел лицом к парню на кровать индеец. — Чем же я лучше той проститутки? — сжимая пальцы, повел он рукой вверх по стволу, который в секунду набрал в себя, кажется, всю имеющуюся в организме кровь, задеревенев вековым дубом. — Краммер… — погрузился в кромешную темноту опустившихся век Уинфли. Где ему было взять силы держаться на высоте, непоколебимо и стойко, когда происходило что-то невероятное? Мэтта точно послали с небес! Для него, для него одного. После этой неумехи Мейси… «О, да…» — Оливер, все же, чувствовал его. Чувствовал свой член не только внутри, но и снаружи. Ему просто была нужна крепкая рука! «Чертова Силена Мейси…» — Ну же, Олли? Я жду, — апачи стиснул пальцы сильнее, проведя подушечкой большого несколько раз по уздечке — вверх, вниз, размазывая по ней проступившую каплю естественной смазки. — Чем же я лучше? — О, Бо-о-о-же… — только и смог выдохнуть парень, закусив припухшую после удара губу. То, что происходило с Оливером невозможно было описать никакими словами мира, ни одним известным наречием. Ничто не способно было передать того ощущения, словно обхватывающая член ладонь индейца на самом деле вцепилась в горло парню, отнимая всяческое желание сопротивляться. — Оливер! — голос Краммера стал нетерпимым, грубым, и Уинфли понял, что играет с огнем. Мэтт требовал ответа. — Ты сильнее, — прошептал он, поджимая губы. Хотелось поджать и пальцы ног, и ухватиться рукой за полотно откинутого одеяла. Хотелось раздвинуть шире бедра, но вместо всего этого была лишь пустота. Пустота и трещащая куриными перьями подушка под затылком. — Ты сильнее… — Как ты хочешь кончить? — О, Господи! — вжал щеку в наволочку Оливер, не веря в то, что это может произойти. Прямо сейчас, вот здесь, после всего, что медленно его убивало эти годы, Мэттью Краммер спрашивал, как бы он хотел кончить? Да Оливер и сам не знал! «Как угодно… хоть через секунду… только не останавливайся…!» — Оливер… — практически в губы прошептал его имя индеец, увеличив темп скользящих вверх-вниз ласк. — Ты хочешь нежно или грубо? — Я не знаю… — интенсивно засопел парень, сильно зажмурившись и страшась открыть глаза, чтобы не спугнуть пришедшее наваждение в его, вероятно, тронувшееся от одиночества и немощи сознание. — Краммер… Ты настоящий?..
