Часть 1
2 декабря 2022 г., 10:04
Когда птицы только начинают свои прелестные утренние трели, поднимая нежностью и, вместе с тем, словно бы нарочитой надоедливостью песен солнце, казалось бы, совсем непреклонное к мольбам несчастных живых, обречённых на столь краткое по его меркам существование, однако же делающее исключение для одной чудной маленькой особы, нежащейся в ещё тёплых и уютных постелях, по коридорам поместья уже начинают раздаваться потихоньку звуки вновь вернувшейся к людям после восьми часов временного затмения жизни.
Когда вся прислуга успевает подняться и подготовиться к исполнению своих обязанностей, приходит время заняться и членами архиепископской семьи, одна из представительниц которой как раз и нежится, смакуя последние мгновения сладостных сновидений, о пробуждении своём даже не размышляя.
— Пора бы юной леди уже и подниматься, — Первым делом в покои заходила ответственная за воспитание наследницы, нянечка. То была женщина чуткая и ласковая, однако воспитанная и возвышенная. Её одежды всегда были тщательно выглажены, а голубого цвета глаза, уставшие, с видом, кой преобретали исключительно потрёпанные не самой лёгкой судьбой люди, с сине-зелёным отливом поблёскивали в свете солнца из окон, распахнутых следом за ней входящими горничными и прочей прислугой, сразу же принимающейся за свою работу: подготовить одежды, начистить обувь, прибрать помещение от пыли и, конечно же, помочь юной Митаке с утренним туалетом.
— Почему же утро так быстро наступает, моя милая няня?
— Потому что Всевышний велел народу не предаваться порокам сроду праздности, юная леди, — Пока сухая и заметно изношенная не самой лёгкой работой кожа рук такой же сухой и уже явно не самой молодой служанки вела по черному шёлку, прочёсывая изящным гребнем его столь трепетно, словно бы в ладонях её были совсем не волосы, переплетая следом передние локоны в аккуратные косы и скрепляя на затылке изготовленной на заказ заколкой, украшенной жемчугами и перьями, Аоба глядела в окно, высматривая того же возраста девочку, что - ох, она непременно на это надеялась, - наверняка помогала во дворе по хозяйству или занималась каким-то не менее полезным хотя бы для себя делом.
***
— Вы знаете, госпожа Аоба, Ваша дочурка снова с кухни украла пироги с картофелем! И вновь то была целая дюжина, Вы себе можете представить? Девятилетняя девочка, дюжину пирогов, да ещё и украла!.. Ни стыда пред Всевышним, ни воспитания!.. Юной леди не подобает так себя вести! — Приношу свои искренние извинения, подобного всенепременно больше не повторится, — Руку на сердце сложив, девушка губы поджимает, надеясь на сохранение этой ситуации в очередной раз в тайне. — Так значит булочки, верно я расслышала? Высокий и величественный стан зашедшей в обеденный зал с до этого не слышимым цокотом обуви женщины теперь нависал над выслушавшей вот-вот обвинения нянечкой. — Я обещаю больше не допустить подобных поступков со стороны моей дочери. — Позвольте, миссис Аоба, однако какое воспитание Вы, дражайшая моя, можете дать моему ребёнку, коли Ваше собственное дитя ведёт себя подобным образом? Округлые плечи обвисают на долю секунды, и дама не имеет права дать себе взглянуть выше пояса говорящей хозяйки. — Такое поведение отнюдь не допустимо в этом доме, тем более для юной леди. Девочку необходимо выпороть, пока это поведение окончательно не укоренилось в её непослушной маленькой голове, — Резкий взмах руки означал отдачу приказа - позадистоящие служанки покорно заторопились во двор, щебеча что-то об этой отнюдь не самой приятной ситуации, желая поймать ребёнка, пока обеспокоенная мать глядела им в след; но стоило только хозяйке вновь глянуть на подчинённую, как та вновь глаза опускает в пол. — Ничего личного, однако это для вашего же блага. Любые проступки должны быть наказаны. Это послужит для вашей дочери отличным уроком. — ...Я всё понимаю, моя госпожа.***
Обычно после порки за кражу ребёнок девяти лет отроду не должен был суметь не то чтобы ходить, но и банально встать на ноги. Отчасти, это действительно было истиной, и Мока, что до этого припрятала награбленное, с обиженной и до сих пор мокрой от слёз гримасой, кое-как доковыляла до ближайшего дерева, разместившись под ним прямо с корзинкой и принимаясь за заедание собственной повсеместной боли в теле украденной и уже явно не такой вкусной, как с пылу с жару, но всё ещё то, что называлось "пальчики оближешь" выпечкой. Картофель внутри был сдобрен зеленью и луком в том количестве, в котором он бы не отдавал своей неприятной горчинкой, при этом добавляя тот самый вкус и аромат, коими он один, собственно, и обладал. При надкусывании вся эта смесь вкупе с сладковатым тестом вызывала такое неподдельное восхищение в глазах и, в том числе, в желудке девочки, что провёрнутая афера, а вместе с тем и полученное следом наказание, казались ей на мгновение даже более чем оправданными. Однако же, счастье её длилось вовсе не долго, ведь стоило раздаться со стороны шумному, свойственному только книгам хлопку, как девочка тут же давится с испугу. — Украла выпечку, а теперь ещё и ест за обе щеки. Поделом тебе, что давишься. Ничему видимо таких, как ты, не научить. Пока темновласая девочка раздаётся в триадах о том, какие поступки можно по праву считать верными, а какие же таковыми отнюдь не являются, воришка продолжает кашлять и явно уже совсем не здорово хрипеть. — Э-эй, всё в порядке?.. Оглядевшись настороженно по сторонам, Митаке наблюдает за уже краснеющей девочкой и решает таки помочь той справиться с этим недугом. В конце концов, она ведь уже своё наказание получила, так? Постучав меж лопаток несколько раз, брюнетка наконец-таки слышит здоровое, хоть и сбившееся заметно дыхание, с тихим сопением раздающееся со стороны девчушки. Теперь она голубыми с отливом в зелень и серый глазами смотрит на свою спасительницу подобно тому, как выкупленный вот-вот щенок глядит на своего нового хозяина, грезя о том, сколь прекрасный человек изъявляет желание заботиться о нём до конца его щенячих дней. — Ч-чего так смотришь? Если что-то не нравится, то знай, что я могла и не помогать... — Изящные туфельки носом своим утыкаются осторожно в растущую под нагами траву, в то время как на лице девичьем возникает выражение смушения и явного негодования, видимого в нахмурившихся тонких чёрных благородных бровях. — Н-ничего... — Похлопав очами с секунду, девочка словно бы оживает, в подтверждение своих слов покачав отрицательно головой. Когда произошедшее до конца становится осознанным, воровка молча корзинку с пирогами рядом со спасительницей ставит в знак благодарности. — Краденное не ем... — Конечно же, этот жест не остаётся незамеченным. Хозяйская дочка возвращается в положение сидя, беря в руки ранее отложенную книгу, но желание продолжить чтение словно бы ещё до этого всего улетучивается, а потому она так и остаётся лежать в руках, будто бы то и не книга вовсе, а какое-то украшение ровно до того момента, пока голубые глаза не начинаю пожирать любопытствующим взором, вынуждая краснеть и прятать смущение в теперь уже совсем неясных и утерявших всякий смысл строках. Не способная усмирить своих любопытных чертят, девочка приближается и заглядывает в книгу сверху вниз, словно бы нарочно закрывая рукой половину страницы.***
— Что читаешь? — Хитрый голосок раздаётся, на зло Митаке, не где-то далеко, адресуясь какому-то совершенно иному человеку, но и одновременно с тем ей же на радость, заставляя внутри всё ликовать от единой мысли, что эти вопросы задаются исключительно ей и исходя из сугубо искреннего интереса. — Мока, убери руку, — Лёгким, почти неощутимым шлепком не сокрытой за тканями перчаток ладони, девушка убирает помеху с увлёкших её с головой строчек. Однако, стоит отдать должное: с появлением рядом Аобы все книги неожиданно теряют всякую несущую в себе ценность, как и что-либо ещё. Это тоже дочь владельцев поместья и злит, и радует в равной степени. Хотя, радует, пожалуй, всё же больше. — Ох, Ран, тебе говорили, что ты грубиянка? — Наигранно прислонив согнутую в запястье ладонь тыльной стороной ко лбу, девушка изображает недуг, словно бы слова подруги её режут подобно тому, как нож врезается в сливочное масло. — Нет, зато это не раз говорили тебе. Суровый вздох смягчается с краткой улыбкой, коей награждает потревожившую её особу Митаке, закрывая с тихим характерным звуком книгу. — Хе-хе, что есть, того не отнять~.. — Зачем пришла? Переводить разговор с дружественной ноты сразу к делу было тем, чего у Ран по праву не отнять; казалось временам, что обрывать таким образом собеседников доставляло ей некое нездоровое удовольствие, ведь это была единственная шалость, которую она могла себе позволить в столь суровых установках и рамках, привитых с детства. — Давай прогуляемся в саду, — Временами этим двоим было достаточно просто взглядами обменяться, чтобы понять мысли друг друга больше, чем на сотню процентов. Когда-то это было поистине полезно, например на скучных застольях, когда в поместье Митаке приезжал очередной скупой старик, или, ещё того похуже, приближенный священнослужитель. В таких ситуациях Аоба могла зачастую допустить проронить в адрес этого не то чтобы действительно званого гостя пару неприсущих леди ласковых словечек, однако только мысленно, и стоило ей окинуть взглядом Ран, как та кое-как сдерживала смех, прикрываясь кашлем, действительно улавливая суть того, о чём же мыслила её приближенная подруга. Этот раз не оказался исключением, а потому, даже не получив устного согласия, обладательница волос цвета слоновой кости ухватывает нежную руку Ран и утаскивает её прямо сквозь промежуток посреди высаженных кустов в сторону сада, ступая ровно на устилающую землю меж аккуратно высаженных рядов кустов и различных благородно устремляющихся своими макушками прямо вверх, подобно саблям, деревьев, каменную тропу. Прогулка вглубь этого изящного, сокрывающего от любопытных глаз людских засаждения, длится совсем недолго. Всё это окружение, щебечущие по разным сторонам от них двоих птицы, строкочущие насекомые, и, всенепременно, прелестные в своей обычности крошки-цветы, словно бы так и било в голову: "коснись же наконец её губ, коль ты так долго грезила о ней с последней вашей встречи!". И Мока делает это. Движимая собственной тягой к соблазнам, она стремится приблизиться к насыщающему её прекрасному столь сильно, сколь это возможно; а прекрасней уст госпожи напротив в этом мире быть, наверное, не может ничего. Такие вещи происходят с ними далеко не в первый раз, и, по праву можно сказать, что их тайный роман длится, вероятно, даже больше года. Сладостно-мучительного года, вынуждающего молчать о столь сильном и нежном непорочном чувстве, как первая любовь. Они утопали в этих эмоциях, задыхались, глушили стоны и восхищённые возгласы, не давая и права на то, чтобы показать хоть частичку их личной, маленькой вселенной миру: любовь такая, отнюдь не по праву, будет осуждена, и это знали обе. Однако, это знание совсем не душило, а вовсе наоборот: при каждой личной встрече они словно вспыхивали в огне собственных эмоций, наслаждаясь тесными прикосновениями друг друга, лёгкими мурашками, пробегающими табуном по телу от каждого, даже самого невесомого касания кончиками пальцев. Уста их слились в сладострастном танце, одновременно и губящем, и словно бы вновь дающем жизнь обеим, позволяя хоть на секунду почувствовать вместе с лёгкой дрожью в руках облегчение от сбрасывания навешенных обществом оков, годами грудой копящихся на спинах юных хрупких тел. Однако, Ран отдаётся этому наслаждению лишь на миг, следом отстраняясь и придерживая любимую за плечи. — Нам опасно быть рядом друг с другом, — И без того тихий голос теперь уже совсем шопотом звучит только лишь меж ними двоими, когда Митаке вновь сокращает расстояние, коснувшись лба чужого своим, а щёки мягкие поглаживая ласково большими пальцами обеих рук. — Я знаю. — Это опасно, в первую очередь, для тебя. — Ран, я знаю. Сонливый и чуть хрипловатый голос, зачастую сравнимый среди придворных слуг с блеением овец, звучит успокаивающе-нежно, а пухловатые, но не утерявшие при этом собственной изящности руки, чуть покрытые мозолями, нежно касаются открытого участка кожи на спине, ближе к шее, и Ран словно бы ощущает то, что ускальзывает из слов Аобы, так и не оставшись произнесённым: здесь они в безопасности. — Ты должна была оказать на меня исключительно хорошее влияние... Мока, ну зачем ты так?.. — На вдохе её слова звучат совсем уж тихо и неразличимо, и совсем не ясно, расслышала ли их Аоба, или нет, ведь следом их губы вновь соприкасаются, вынуждая жаться друг к другу с новой силой в необузданном желании слиться в единое целое. Поцелуи Моки были постоянно кисло-сладкие, игривые и дразнящие, с колкими покусываниями и вечными хитрыми усмешками: словно сами по себе они так и кричали, что это всё игра, и победительницей станет только одна из них. И этот молчаливый спор всегда оставался между ними ровно до того момента, когда Ран берёт инициативу в свои руки, обрекая свою "овечку" на покорное послушание, подобно приказавшему полезать прямо в его огромную ненасытную пасть загнавшему жертву в ловушку волку. Когда их руки меж собою сплетаются, а губы наоборот - расходятся - они усаживаются на устилающее всю землю зелёное покрывало, и Митаке решает зайти ещё дальше, ухватившись за сводящие чересчур тугой, но по стандартам более чем приемлемый корсет, шнуры, высвобождая светловласую деву из плена этих адских оков. Формы её разительно отличались от того, как она выглядела в корсете: бока становились сразу более плотные, фигура приобретала свой почти что первозданный облик; всё-таки, ношение столь туго затянутого корсета влияло на до сих пор формирующийся организм. Из уст Аобы раздаётся тихий, насквозь пронизанный блаженством от испытанного облегчения вздох. Стандарты "осиной талии" зачастую вредили юным девам собственной нереалистичностью, доводя временами и до того, что кто-то от слишком туго затянутых корсетов даже падал в обморок вследствие нарушения в организме циркуляции крови. Однако же, даже такие побочные эффекты не меняли положения дел: покуда модно было иметь столь выраженную талию, все были вынуждены соответствовать, а Мока, как часть свиты дочери приближенного к королю, и вовсе не имела права отказаться от его носки: то был бы дурной тон, поставивший на имидже рода Митаке клеймо. Однако, стоило бы признать, что истинная фигура Аобы, так тщательно скрываемая по утрам за трудоёмкими утяжками этого даже не маленького орудия пыток, притягивала наследницу гораздо больше, нежели стянутая "до размеров спичечного коробка" талия. Хотя, вернее было бы сделать уточнение, что Мока ей нравилась в принципе любой, но то, чтобы она была такой, какая есть она на самом деле, ценилось брюнеткой гораздо выше всяких тонов и установок этого не щадящего никого общества. Избавившись от абсолютно неуместных сейчас элементов одежды на верхней половине тела, Ран режет расстояние меж ними в долю секунды, оказываясь прямо напротив покрасневшего заметно румяного личика. Тушуясь от напористого взгляда лишь сильнее, обладательница аквамариновых глаз желает скрыться от поедающих её винного цвета очей напротив, однако и на то у Митаке есть своё мнение. — Ты такая красивая.., — Не давая и шанса на возмущения, отрицания или смущённые ответные комплименты, она сокращает эти ничтожные сантиметры меж припухших губ до минимума, заставляя самыми чреслами вжиматься в щекотящую местами оголённую кожу зелень. Ответ на этот полный девичьей страсти жест не заставляет себя долго ждать, и Ран размещается на чужих бёдрах, нависая над содрогнувшейся Аобой подобно хищнику, удерживая добычу свою обеими руками за лицо. Скользнув одной рукой по шее вниз, девушка словно бы задаёт немой вопрос, желая зайти ниже, когда в ответ ей раздаётся лишь смущённо-содрагающееся тихое мычание сквозь губы. От прикосновений к шее, ключицам и груди, Моку всю берёт дрожь, заставляя сердце внутри заводиться в бешеном танце, а бёдра - сводиться вместе, усиленно сжимаясь. Когда разгорячённые уста касаются кожи ниже линии подбородка - по шее, мазком устремляясь прямо вниз, оставляя свой след везде: от плеч и ключиц до вздымающихся на каждом обжигающем рваном выдохе молочного цвета грудей, светловласая даёт себе волю упереться руками в и без того уже измятую под ними траву и откинуться чуть назад в плотском желании представить да хоть всё тело этим одновременно и по-свойски напористым, и щадяще-нежным, словно бы боящимся поранить, прикосновениям влажных губ. Воспротивиться тому архиепископская наследница просто не имеет права, да и если бы имела - не стала бы им пользоваться ни в коем случае, нежную и столь сильно манящую кожу покрывая поцелуями, учащающимися с каждым разом. Когда в ход идут изящные и ловкие руки, будь то поглаживания по покрывшейся еле ощутимыми на молочном шёлке складочками спине, или же нарочито до жалкого краткие прикосновения к чувственным и нежным, подобным розовым лепесткам жемчужинам, всё тело вновь пронизает лёгкая дрожь вкупе с пьянящим и кружащим девичью голову, льющим через край сосуда вожделением, срывающим с поджатых в лёгком напряжении от ласок губ сладостный тихий полумычащий стон. — Юная леди, Вас ищет господин Митаке!.. Где Вы, юная леди? Расслышанный где-то относительно далеко зов в один момент рушит весь выстроенный вокруг обеих незримый купол, укрывающий их от внешнего мира, а вместе с тем и развеивает всю атмосферу вокруг, заставляя каждую из них содрогнуться: кого-то - от неожиданности и испуга, кого-то - от того же испуга, испытанного уже от неожиданно-резкого отстранения партнёрши. Когда взгляды, не понимающий - Аобы и извиняющийся - Митаке, пересекаются, всё рушится окончательно, вынуждая первую, ещё с минуту посмотрев, отступить, чуть поведя изогнувшимися в на вид лёгком, а на самом деле гораздо более глубоком огорчении. — Прости, Мока. М-мне нужно идти. — Я всё понимаю. Ступай, — Распухшие от поцелуев губы затрагивает краткая нежная улыбка, когда Митаке в знак благодарности кивает головой и с такой же нежной, всё ещё извиняющейся улыбкой, пробравшись сквозь кусты, удаляется, следуя в сторону взывающего к ней голоса. Светловласая выпрямляется, осмотревшись вокруг, и сбрасывает маску понимания. Ситуация её в высшей степени раздосадовала: до этого и без того не часто они могли провести время действительно наедине, наслаждаясь лишь компанией друг друга, и кому-то в очередной раз до безумного хочется их разлучить. Лёгкий ветерок затрагивает уже остывшую после страстных ласок кожу плеч, от чего расстроенная произошедшим дева поднимается с травы, принимаясь возвращать в первоначальное положение платье и корсет. Ежели с повседневными одеждами проблем было не так много, как с бальными одеяниями, то для того, чтобы затянуть самой корсет, требовалась отнюдь не малая сноровка, которая у Аобы не то чтобы и присутствовала. Интересно, думает ли Ран о том, с каким трудом она сейчас затягивает на себе эту ужасающую вещицу? Мысли о девушке заставляют Моку ненарочно вспомнить об одной брошенной неподалёку от неё вещице: толстая книга в увесистом кожаном переплёте чуть блестит на солнце в зелени травы, вынуждая всем своим видом подойти и подобрать её, бережно отряхнув на всякий случай. А вот и мотив для новой встречи.
