Часть 2
3 декабря 2022 г., 22:28
Примечания:
эта глава далась мне гораздо тяжелее прошлой
надеюсь, что вы оцените мои старания, хехе ♥️
Как только массивные двери в родительские покои с тяжким тревожным хлопком закрываются, за ними раздаётся спешный стук обуви удаляющейся к своим подругам-сплетницам прислужницы, что ещё до завтрашнего утра весть эту разнесёт среди всех местных подчинённых.
— Чем я могу быть Вам полезна?
— Ты ещё смеешь задаваться этим абсолютно неуместным вопросом?
Шумный, разгорячённый более, всё же, недовольством, нежели истинной злобой, вздох, раздаётся по комнате, когда грузное мужское тело в религиозных одеждах возвышается, приближаясь к девушке, что с недоверием бросает на отцовскую фигуру краткий взгляд, устремляя его следом куда-то в сторону.
После произошедшего недавно, смотреть в родительские лица ей доставляло даже некоторую неловкость, словно бы в тот момент они были пойманными за шкирку и позорно публично выставленными на осуждение народу.
Отчего-то в этот момент Ран подумалось: было б оно так, и Мока определённо бы даже в такой ситуации как-то выставила себя на посмешище, хотя казалось — куда же ещё?
Мысли эти не на шутку рассмешили даже такую серьезную и сдержанную Митаке, вызывая тихий смешок и прилив крови в щеках от одного лишь представления нагой любовницы, сказавшей что-то до жути смешное и вовсе неуместное. Ровно в той же степени, что и поведение Ран в данный момент.
— Из моих уст, кажется, не прозвучало ни единого радостного известия. Чем обусловлен Ваш смех, юная леди?
Этот упрёк, разрезающий подобно лезвию повисшую на минуту, ежели не более, тишину, вырывает брюнетку из своих мыслей, возвращая в суровую реальность, где ей, кажется, грозит суровое наказание.
— Прошу меня простить за моё неподобающее поведение. В чём я провинилась на этот раз?
Вместо каких-либо слов, глава семейства молчаливо мёртвой хваткою цепляется в хрупкое угловатое плечо и тащит, словно бы со всей допустимой в отношении ребёнка силой, девушку к окну.
Глаза её испуганно распахиваются, опускаясь нервно сию же секунду в пол и изучая каждую виднеющуюся на плиточном камне царапинку, пока пред взором не оказывается окно, а вместе с тем и вид на то самое дерево, под коим Митаке восседала в гордом одиночестве в процессе чтения.
— Муж мой, Вам не стоит вести себя так резко, она же ведь ещё ребёнок!.. — Тревожно мать отставляет чашу с ароматным чаем на тонюсенькое блюдце, что характерным звуком удара фарфора о фарфор раздаётся по помещению.
— Молчать, женщина! Я не позволю этой чертовке оморать мою дочь, — С лёгким толчком в сторону окна, мужчина таки отпускает юную деву, что руками вцепляется в деревянную оправу окна. — Коль я ещё хоть раз увижу, как эта бесстыдница тебя отвлекает от твоих занятий, так я её разжалую с самыми что ни на есть превратными рекомендациями.
Слова отца, как, в принципе, и любые иные его действия, в этом доме не нуждались в отрицании, обсуждении и каких-либо возражениях. Подобное рассматривалось не иначе как непослушание, а непослушание наказывалось по всей строгости жесточайшей поркой.
За детство, таить не нужно, даже кто-то вроде Ран подвергался порке.
Несмотря на частые заблуждения о том, что в семьях с подобным статусом дети воспитываются исключительно в родительских ласках, на самом деле таковое является абсолютно обратным:
Статусность рода обязывала к соблюдению определённых общественных норм, временами даже в гораздо большей степени, нежели простых смертных.
Детям было необходимо показать, что послушание и верность словам родителей, установленные ими рамки — то есть их удел, и дальше него заходить было нельзя. Наказания варьировались между собой, однако, чаще всего это была именно порка, временами до того сильная, что нижняя часть тела могла не ощущаться от онемения по нескольку дней.
Приоритет родителей, уважение и боязнь их разгневовать были превыше всего, ведь роду необходимо держать лицо.
Как член семьи архиепископа, Ран это более чем понимала, а потому её реакцией было лишь принятие вышесказанного.
Откланявшись, девушка удалилась в собственную комнату.
***
Покои Ран не представляли собой что-то сверхъестественное, по истине необычное; внутреннее убранство было таково, чтобы девушке было банально удобно находится внутри, а потому статусность её скрывалась в деталях: шторы были пошиты из дорогих шелков, как и постельное бельё, однако в случае с последним то была лишь декорация, скрывающая под собой льяные простыни и наволочки. Кружева, мебель из дорогостоящего дерева, отделка. Делалось это всё, конечно же, на заказ, по личным запросам матери Митаке, и стоило ей не малых денег, однако же дочь старания её не оценила по достоинству, не имея такой сильной тяги к роскоши. Отец Митаке старшей являлся, подобно и её мужу, человеком не последней важности в государстве, и занимал пост генерального контролёра финансов. Человек этот с деньгами был даже не на ты, а самое главное, что они у него водились. Так какой же у человека, имеющего такую тягу не столько к собственной супруге, сколько к деньгам, должен вырасти ребёнок? Очевидно, не менее зацикленный на финансах и статусе, который они дают, стремящийся показать своё богатство, потрясти пред чужим лицом собственным кошельком, да так, чтобы это ещё и не оказалось дурным тоном. Но всё же, у Ран на то было своё мнение, и чтобы его выразить, ей хватило бы всего лишь одного слова: «вульгарно». Изобилие дорогих тканей, отделка в помещении, всё это так и кричало: «Посмотрите же, сколько в нас было вложено денег», и девушке это казалось до того нелепым, что временами она задумывалась, а к чему это всё кому-то вроде них, если учесть, что их удел — не денежное благосостояние, но вера. Пожалуй, Ран и её мать поистине были из разных миров. Или же ей только хотелось, чтоб это поистине было так. Не могла девушка найти и общего со своим вторым родителем, что вовсе не являлось чем-то удивительным; Отец считал своей обязанностью терроризировать собственную дочь по поводу и без, хотя, на самом деле девушка всегда считала, что все его претензии больше из разряда второго. В этот раз всё обернулось точно так же, как и в несколько десятков последних её визитов в родительские покои, и вечно желающая дать отпор, девушка в очередной раз в себе топит все эти чувства и возражения, следуя покорно исполнять наказания столь придирчивого родителя, лишь бы не испытать на себе в очередной раз до того сильную боль от, в чём уже сама она временами сомневалась, незаслуженных увечий. Первое, что по приходу в комнату делает брюнетка — разваливается на аккуратно застеленной кровати, пальцы изящные зарывая в густоту чёрных шёлковых прядей, и, кажется, всхлипывает. Буря эмоций внутри просто сжигает, огонь внутри до того силён, что в груди всё чертовски сильно колет, словно бы к телу её прижимались сотни лезвий самых острых мечей. Горькие слёзы неудержимо катятся по горящим холодным красным щекам, оставляя за собой противный влажный след. Обида, страсть, злость и бескрайняя любовь — всё это бурлит, вскипает внутри, выходит за все границы дозволенного, и очень сильно ранит. Казалось иногда, что окружающим Ран людям простое счастье по истине чуждо: обручаться с нелюбимым человеком, чтобы после в этот мир принести ребёнка, которому подле остаётся лишь страдать, терпеть жестокое обращение, удары и грубости, а под конец выйти замуж и создать новую жизнь, которой предстоит пройти ровно тот же путь. Пожалуй, не приди в её жизнь Мока — этот нежный, ласковый ангел, так и светящийся в собственной непоседливости, Ран бы никогда не поняла, что абсолютно всё, что её окружает — будь то скверно относящиеся к ней родители, прикрывающиеся желанием сделать как лучше, или же люди, ежедневно надевающие на свои отвисшие от постоянных поддельных улыбок лица маски лести — всё это было неправильно. Пока ей не позволят быть вместе с Аобой, это всё будет неправильно. Пока ей не позволят быть счастливой. Неправильно. Нечестно.***
Дверь в комнату нарушает стоящую в помещении тишину еле слышимым скрипом, а после столь же тихо закрывается. Митаке вздрагивает, боясь даже бросить взгляд в сторону двери, словно бы там могло быть что-то такое, что до конца её дней не дало бы ей спокойно существовать в этом и без того наполненном страданиями мире. — Ран, это я~. Нежный шёпот разносится эхом по комнате, после чего гостья подходит к столу и кладёт на него «причину визита» — книгу в кожаном переплёте. — М-Мока? — Утирая текущие по щекам слёзы, Митаке разворачивается назад, глядя на причину её отнюдь не давнего нравоучения, полученного от отца. Любому взглянувшему на это грустное, мокрое от слёз лицо стало бы ясно — произошло что-то явно неприятное. Опустившись на постели рядом с Ран, Аоба младшая кладёт чуть пухлую ладонь на щёку владелицы комнаты, успокаивающе поглаживая большим пальцем. — Позволь мне узнать, что же так тебя растрогало? Опять отец? В ответ приближенной следует лишь краткий кивок — его девушке достаточно более, чем с головой, чтобы понять всю глубину обиды, испытываемой Митаке прямо сейчас. — Ох, милая, мне так жаль., — Чужие пальчики от щеки переходят к волосам; зарываясь в тёмные пряди и переплетая их меж пальцев, Мока смотрит, как лицо напротив принимает выражение полнейшего спокойствия, а глаза-рубины блаженно прикрываются, словно бы наконец-то Ран имеет возможность чувствовать себя в полной безопасности. — Я уверена, что он не со зла, что бы он ни сказал. Наши родители хотят только лучшего… — Для себя? — Не успев и минуты передохнуть, Митаке вновь распахивает глаза, глядя на собеседницу впервые за долгое время столь сурово. Тон её голоса, и без того до этого не ровный, повышается вновь, а тонкая рука перехватывает чужую на запястьи. — Он против нас, Мока, его слова не могут подразумевать в себе ничего хорошего! Всё, что этот старик от меня требует, это лишь то, чтобы поведение моё устраивало лично его! Ему абсолютно плевать, как будет лучше для меня, ведь он не понимает, что с тобой я поистине счастлива. Слёзы очередной волной начинают течь по замёрзшим от прежней влаги щекам, и тогда пара благородных бериллов бросает на юную наследницу полный сожаления и волнения взор. — Всё будет хорошо, Ран. Я буду рядом, не смотря ни на что., — Краткие прикосновения чуть сухих, потрескавшихся губ, проходят маршрут ото лба до щёк, прямо по дорожкам из отдающих солью на кончике языка слёз, задевая собою и веки, и уголок губ. Вместо каких-либо слов Митаке лишь обхватывает мягкое и нежное лицо прохладными руками, губами жмясь к чужим устам, подобно тому, как тянутся к дорогим благородным винам люди, в жизни не видавшие ничего ценнее алкоголя. Но Мока её пьянила совсем, совсем иначе.
