Avec le bleuet blanc fané

      — Мока?.. Мока!..       Взволнованно девушка бежала по коридору в поисках подруги. Где она? Куда подевалась? Почему же ничего не сказала?       Неожиданная пропажа на протяжении уже нескольких дней на сердце навевала сильную тревогу.       Ощущение это тяжестью своей оседало где-то в самой груди, давило, тянуло, а самое главное что неимоверно сильно, отчего-то, пугало.       На душе словно бы кошки скреблись. Неужели никогда она не оставалась одна? Что же вообще случилось? Она сбежала? Попала в беду? Глупые мысли, глупые чувства, глупая Мока.       Где же ты?       — Вы не видели Моку? Кто-нибудь? Пожалуйста, — Очи винные глядели на спешно удаляющихся служанок: тем поручено было покончить с делами до обеда, на лишние разговоры времени не находилось, когда на самое важное-то его с трудом хватало. — Что происходит, Бога ради, объясните!..       Хотелось себе сказать: ну же, Ран, возьми себя в руки! Мысли рационально, вряд-ли с ней что-то случилось! Об этом бы уже давно говорили все, кому не лень!..       Но это делало только хуже, только больнее.

Только страшнее.

      — Не взывай к господу напрасно, — Руки на оба хрупких острых плеча возложив, женщина, по правую сторону от дочери стоя, осторожно направляла её в сторону обеденного зала, где к чаю обеих уже ожидал отец.       Сжав до красного похолодевшие руки с пальцами тонкими, Митаке встаёт посреди коридора, не желая двигаться дальше.       — Где Мока?       В ответ следует лишь леденящее душу молчание. Она точно что-то знает.       — Матушка, скажите же, молю!.. — Со злости девушка, на колени пред матерью рухнув, за низы платьев её мёртвой хваткой цепляется, да утыкается в ткань тёмную лицом.       — Прошу тебя, mon chéri, поднимись же, — Казалось, самообладание покидало и мать. В её глазах тоже давно уже читалась тревога, сковавшая столь сильно, что, казалось, грузом тяжким даже жить спокойно не давала.       — Я хочу знать!..       — Нет, ты не хочешь.       Сильнее сжав руками платье, девушка лишь больше вжалась в него, хватаясь, словно бы, за свой последний шанс.       Плечи хрупкие обвисли, стали часто содрогаться. Она раздалась громким плачем.       Одну ладонь возложив на голову дочери, бережно по волосам тёмным поглаживая, женщина и сама, не удержавшись, почувствовала, как из глаз черных потекли ручьями слёзы, оставляя за собой леденящий и кожу, и душу след.       Три громких стука раздались по кабинету.       То была не самая богато украшенная, однако же более чем удобная для работы комната, убранство которой таилось в сокрытых от глаза ненамеченного деталях.       Самой явной из них был стол: он был огромный, тяжёлый, выполненный из красного дуба, местами со временем немного пошарпанный. Цену его, конечно же, составлял по большей степени непосредственно материал, как и тяжёлые, насыщенного тёмно-красного цвета шторы, обрамляющие стройные высокие окна, вид открывающие на задний двор здания.       Цену месту набивали и подсвечники медные: парочка стояла на столе, ещё несколько на полках шкафа и, конечно же, на стенах, но стоило бы отметить, что использовался по назначению чаще всего один из тех, что находились ближе всего к месту работы.       Однако, не в убранстве была главная ценность, а в том, что в этом помещении хранилось: самыми дорогими, конечно же, являлись полученные прямиком из королевского дворца бумаги, документы, лежащие не совсем аккуратной, чуть запылившейся стопочкой, и потасканные религиозные книги, несущие в себе многовековую историю устройства этого мира. Информации, в общем, хранилось действительно много, а важной информации — ещё больше. Кого попало в это место просто так не пускали, и доступ к свободному его посещению имелся лишь у пары-тройки людей на всё поместье.       — Входите, — Мужчина взгляд свой перевёл на проход, бумаги, с которыми работал, откладывая в сторону.       В помещение вошла светловолосая девушка, дверь за собой прикрыв, а следом и отвесив поклон.       Глаза голубые устремились на человека за столом, но без излишнего интереса и нетерпения: о том, что стало причиной её визита она, кажется, более чем догадывалась.       — Присаживайся.       Без лишних слов, юная дева заняла стул напротив, столь пугающий взгляд теперь в ещё большей близости ощущая на себе.       — С какой целью Вы меня вызвали? — Не желая допускать столь неприятной и тревожущей молодой разум нависающей тишины, Аоба перешла сразу к делу. Чем быстрее они приступят к диалогу, тем быстрее это всё закончится.       — Моя дочь, — Медленно и грозно, мужчина тушу свою поднял из-за стола руки сложив за спину. — Напоминать о том, кто она есть, думаю, абсолютно бессмысленно.       С этим, действительно, Аоба никак поспорить не могла.       — Ваша дочь прекрасна, господин. — Смущённый, полный грусти и сожаления взгляд, был брошен в мраморный пол.       — Твоя правда. Однако же, есть одна проблема, — Глубоко вздохнув, Митаке размеренным и грозным, тяжёлым шагом направился к окну огромному. — Ты. С твоим появлением, всё в её жизни идёт под откос, вплоть до… этого недоразумения.       — Прошу прощения?       — Не надо меня перебивать, — Мужчина, каждое слово словно бы процедив, сглотнул, встречаясь искоса с полным недовольства, однако внешне всё таким же спокойным взглядом. — Плохое твоё влияние на неё неоспоримо, её поступки сделались лишёнными всякого смысла и логики, а самое главное, послушания. Ты развращаешь её юные разум и тело, а потому, чертовка, я вынужден это остановить. Во благо своей дочери, своей семьи и своего имени.       Сказать Моке, по правде, было действительно нечего. Более того, смотря на людей вокруг, с каждым днём она всё более сомневалась: насколько же приемлемо то, что происходило, и до сих пор происходит между ними?       Ответа она никогда не находила, но чувство неправильности — исключительно собственной — не давало девушке покоя совсем.       Всё, что Мока могла сказать с ходу это то, что плохой точно не могла быть Ран.       Ей было легко принять факт собственного негативного влияния на девушку, но принять, что она сама — зло — было для неё вровень невозможному.       Быть может, сама она — бес, захвативший вместе с телом Моки теперь уже и душу несчастной Митаке, или же…       А, в прочем, не важно.       — У меня нет желания никому доставлять лишних хлопот, — Поправляя одежды свои, глава семейства, наконец, поворачивается, и с девой встречается лицом к лицу, готовый вынести свой суровый приговор. — Для своей дочери я желаю лишь лучшей жизни, а потому, в ней не должно быть тебя. Говорить лично с ней — удел глупцов, моим словам она не внемлет, а потому я решил действовать с иной стороны.       Вбегая в обеденный зал, Ран, то ли от страха, то ли от волнения, в руках худых сжав ткани собственного платья, глазами заплаканными испепеляла стан отца.       Кровь, текущая по её венам, кипела, прямо-таки бурлила, а лицо от гнева краской залилось. Картина была не самой приятной, однако более чем ожидаемой, а потому, выдохнув, мужчина спокойно к губам поднёс кружку чая.       Могли бы сейчас начаться разборки, однако же, мать настояла — нужно было сесть за стол и приступить к трапезе.       На время повисла над ними душащая тишина. Никто ничего не хотел говорить, или же не мог.       По помещению разносился приятный вездесущий аромат ягодного пирога, и на секунду тот словно бы младшую Митаке даже успокоил. Такие пироги обычно больше всего хвалила Мока, а мысли об этом навевали лишь самые тёплые и приятные воспоминания, на лице вызывая столь же тёплую улыбку.       Однако, Моки сейчас здесь не было, и единственный, кто точно мог дать ответ на вопрос «где она?», находился на расстоянии вытянутой руки от неё.       Заметив этот несводимый взгляд, отец таки убирает чашку в сторону, со стальной готовностью к диалогу глядя в нервные глаз-рубины напротив.       — Что тебя волнует?       К чему вопросы? Он знал! Конечно же он, чёрт возьми, знал, в чём дело! Это в юной деве разжигало с новой силой пламя ненависти; гнев девушки, казалось, теперь был неподвластен ей самой, а словно бы даже и совсем наоборот — она у него шла на поводу.       — Не нужно делать вид, что ничего не понимаете!.. Прекрасно видно, что именно меня заставило так злиться!.. — Провокации мужчину словно бы никак не достигали: его лицо продолжало сохранять свою холодную серьёзность и даже некую равнодушность, что лишь сильнее приводило Ран в ярость. — Где Мока?!.. Куда ты её дел?!..       Мужчина медленно поднялся из-за стола. Покуда стан его всё больше возвышался над дочерью, та не сводила злобных глаз, такое чувство, словно проклиная, желая обречь на вечные мучения.       Единственным, что раздаётся звонким звуком в ответ на слова девушки, является оставившая на румяной щеке горящий след оплеуха.       — Не смей говорить со старшими в таком тоне. За совершённое ею деяние она была отправлена куда полагается.       — На принятие решения у тебя есть ровно неделя. После бала ты уже должна преподнести мне взвешенный в своей голове ответ.       Уставившись очами-аквамаринами в пол, Аоба сжала ткани голубого потасканного и местами затёртого платья.       Выбрать меж публичной казнью и предательством самого близкого сердцу человека не составляло труда: выбор падал, конечно же, сразу на первый вариант.       Возможно, Ран бы её осудила. Но не осудила бы она её, сбеги Мока в иное место, не проронив ни слова? Светловолосая была убеждена: в таком случае, пострадает только она. Время пройдёт, Митаке смирится, отпустит и…       Думать дальше не хотелось.       — Я уже знаю ответ, — С горькими слезами на округлых щеках девушка встаёт, глубоко вдыхая пыльный воздух в попытках успокоиться. Пухловатые пальчики растирают влагу по и без того румяной коже, а хозяйка их глядит теперь уже прямо в глаза тому, кто для неё теперь был не самым главным злом, но рукой, покаравшей её за самые чистые и искренние чувства.       — Ты уверена в своём выборе?       — Более чем. Мне кажется, что лучше уж гореть в огне, чем обмануть дорогого душе моей человека.       Она слышала шум улицы: снаружи люди торопились по делам, или же не спеша прогуливались по улочкам, обсуждая свою исполненную радостными и не очень событиями рутину. Громыхание колесниц и повозок, коими управляли вечно прикрикивающие кучера, топот копыт: всё это эхом отдавалось в маленьком тёмном и сыром пространстве, в коем уже второй день пребывала заброшенная туда без даже самой капли хоть какой-то аккуратности девушка.       Её трясло от царящего вокруг холода: куда не глянь, со всех сторон отдавало ощутимой прохладой, доставляя невероятно сильный дискомфорт, и, конечно же, ей было страшно.       Больше всего Мока хотела быть рядом с Ран — более того, при дворе Митаке она с самого детства росла с этой мыслью: «стать опорой наследницы, поддержкой, служить ей верой и правдой».       — Ты помнишь, Мока? — Женщина с лица детского утёрла слёзы, да пригладила по голове. — Ты останешься с малышкой Ран, покуда я отправлюсь домой, к отцу. Тебе нужно будет за ней приглядывать.       — Но матушка, послушайте же!.. — Дитя грустило, на сердце открылась новая рана: почему её родная мать относилась к ней, как к вещи, которую так просто можно обменять на деньги? Почему любовь её доставалась той, что никакого отношения к ней не имеет?       Сколько малышка себя не помнила, но память из моментов с матерью заставляла вспоминать всё самое плохое: как та её отчитывала, смотрела, как её пороли, да смотрела вечно холодно и чуждо.

«Ты недостаточно много времени уделяешь обучению».

«Ты должна быть добрее».

«В твоём положении не пристало быть лгуньей».

      Те редкие моменты, когда она была мила со своим чадом, объединяло лишь одно: любая мать бы пожалела дитятко, поэтому и я должна.       Никогда Мока по правде не понимала: что нужно сделать, чтобы заслужить внимание матери?       Но когда появилась Ран, проблема словно бы ушла сама собой.       Аоба тянулась к ней, сделала её словно бы частью себя.       Однако, всё повторяется, и мать, собрав вещи, вновь её покидает.       — Ты справишься, Мока. Ты у меня очень сильная.       Она не справилась.       Более всего на свете сейчас бы хотелось Моке, пожалуй, чтобы в этот момент Ран не появилась рядом. Чтобы то, что произойдёт сейчас, обошло её стороной.       Как будто сожжение человека, находящегося рядом с тобой большую часть жизни, это такая мелкая и совсем незаметная вещь, не так ли?       Время перевалило за полдень, а это значит лишь одно — вот-вот озвучен будет публично её приговор.       Огромная толпа людей со всего города собралась на площади: поглазеть на эту забаву хотелось многим.       На самом деле, это и неудивительно: всегда на казни собирались посмотреть большие кучи народу, однако никогда она и подумать не могла, что станет центром этого действа.       — Прошу внимания, — Мужчина в отблескивающем на солнце чёрном, аккуратненьком, точь-в-точь по фигуре пошитом костюмчике, усы седые меж пальцев вспотевших скрутив, прокашлялся, вставая пред изголодавшейся по впечатлениям публикой ровно по струнке и встряхнув лист с написанной изяшным почерком речью. — Сегодня, на этой площади казнена будет очередная ведьма-соблазнительница. Как господь Бог наш завещал, будьте Вы чисты да невинны, а содомский грех — дело наказуемое. Под чары этой девы попала дочь самого архиепископа, а потому его же рука её в Ад да справадит, — В сторону отступая, мужчина господина Митаке на показ публике приглашает, однако же ходу ему не даёт вцепившаяся в одежды его же дочь.       — Не позволю, нет!..       И тут, казалось, сердце Моки разорвалось на куски. Терзаемая сомнениями и до того, девушка ещё больше начинает желать самой уж с этим всем покончить: зачем же она здесь? Ран, почему?..       — Не смей, отец!.. Не трожь!.. — По бледной коже текли жгучие слёзы; Крик её становился лишь громче с каждым мигом, пока двое стражников, стоявших до этого где-то позади, оттаскивали непокорную от теперь уже и вовсе не родного душе её человека.       Не проронив ни слова, мужчина принял молча из рук чужих горящий алым факел, встречаясь в последний раз с потухшими, теперь уже — до конца — серо-голубыми очами.       Без лишнего пафоса тот кинул источник огня прямо в кучу сухого хвороста.       Веточка за веточкой.       Брёвнышко за брёвнышком.       — Мока!.. — Крики девичьи словно бы нарошно заглушали завывания ликующей в нездоровом волнении толпы.       Руки её выворачивали, ломали её, скручивали, как только могли, однако несмотря на боль Митаке всё ещё находила силы в себе, чтобы стоять на своём, брыкаться.       Перед глазами плыло всё от слёз.       Покуда огонь перешёл на тонкое одеяние, всё вокруг заполонил уже и дым; температура наколялась с каждой секундой больше и больше, пока, наконец, не раздался с сухих, потрескавшихся пухлых губ, полный боли и отчаянья стон. Пламя коснулось уже и волос.       Привязанные к огромному столбу руки начало до страшного больно печь: хотелось их одернуть, однако то возможным не представлялось. Она была обречена в этот миг стоять ровно, покуда извращённые в собственном невежестве люди смотрели, как пузырями идти начинает ранее нежная кожа.       Рубины напротив с ума сходят, в страхе блуждая из стороны в сторону.       Звуки толпы уже даже не на второй, на самый дальний план отходят; мучительные крики из зацелованных уст звучат для неё не хуже пытки, и, честно, предпочла бы сейчас Ран стоять в этом пламени сейчас рядом с Аобой.

Они же просто любили друг друга, так почему?

      Когда её отпустили, толпа уже успела на большую часть разойтись, однако же, огонь ещё горел.       Трясущимися руками, девушка бросилась к стоящему рядом ведру с водой: конечно, этого было мало.       Пламя стихало само.       Она не успела.       Она не смогла.       Это её вина, не так ли?