Оставь все сомнения

      Рейнира вовсе не оправдывала статус дочери потомственного парламентера, занимавшего свой пост в каком-то там по счету, а если выражаться ее же словами, то «хуй знает каком» поколении. В пятнадцать лет она уже набила татуировку на всю спину (благо, красивую — величественного дракона с расправленными крыльями), ругалась матом как последняя сапожница и выкрасила волосы в бирюзовый, что ей было совсем не к лицу. Она отчаянно боролась за право быть собой и жить как нравится, а не по диктату потенциальной политикессы — дамы в строгом костюме, вещающей о важных вещах. Власть, бесспорно, прельщала Рейниру, но не настолько, чтобы ради этого покорно заползти в клетку. Во всяком случае, не сейчас, не в пятнадцать ебучих лет.       Рейниру категорически не устраивало положение вещей. Она даже успела сбежать из дома пару раз — и заочно постаревший на пару лет Визерис настоял на том, чтобы она нашла себе телохранителя. Она согласилась, но сквозь стиснутые зубы, бурча под нос и брыкаясь — спасибо, что не в прямом смысле этого слова. Незначительная победа для Визериса Таргариена, но большой шаг вперед для всего их рода. Кристон был весьма польщен, что ему предложили такую должность, но не мог не вздохнуть тяжело и обреченно, едва увидя свою подопечную.       Рейнира оперлась спиной об исписанную граффити стенку. Она стояла в треугольнике тени, прячась от золотого осеннего солнца, редкого, между прочим, подарка для их широт в ноябре. Таргариен сняла пиджак, и сквозь полупрозрачную рубашку на плечах виднелись когти дракона — ее татуировки. В зубах Рейнира зажала толстую сигарету. Дым от нее летел ей прямо в лицо, что заставляло ее щуриться — не научилась, видать, еще и дымить-то как полагается. Кристон не мог не сжать кулаки. В его представлении, хоть убей, ну вот не подобало детям смолить, а Рейнира, пускай высокая, пускай уже смелая, со своими пухлыми щеками, с неопрятно накрашенными бровями была не кем иным, как ребенком.       — Здравствуйте, — почтительно сказал он. Та в ответ величественно кивнула (никакие татуировки и крашеные волосы не могли перебить этого благородства, этой породы) и вместо ответа протянула ему руку, пропахшую сигаретами. Тот недоуменно ее пожал: он не привык к таким жестам со стороны женщины.       Работа предстояла нелегкая. Но начинать ее следовало сразу, без отлагательств.       — Зачем вы делаете это?       Рейнира вскинула бровь и посмотрела на него сверху вниз. Как последняя сука. Она умела подчеркивать собственное превосходство, умела быть дерзкой. В свои-то пятнадцать.       — Что — это? — и голос у нее был детский еще, звонкий, не прокуренный.       — Курите. Это же вредно.       Рейнира выдохнула, и дым окутал ее, поднялся к лицу и рассеялся над макушкой. Запахло ментолом. Она заглянула ему прямо в глаза, будто даже с вызовом, и Кристон принял его. В последний раз такие глубокие и осмысленные глаза он видел в Ливии.       — Нервы.       — И как давно вас беспокоят нервы?       — С тех пор как умерла мать. Уже три месяца.       Как легко и непринужденно, не поведя и ухом, Рейнира поставила его на место. Изящно, прямо-таки мастерски — недаром из рода потомственных политиков, которые профессионально мелят языком. Несомненно, она достойная своей фамилии Таргариен. Кристон пожалел, что вообще открыл рот. Получил по губам, так получил.       — Сочувствую, — ответил он искренне и опустил голову.       — Хуйня, — она потушила бычок о стену позади себя, бросила его себе под ноги и наступила на него носком ботинок. Рейнира носила тяжелые берцы, великоватые для ее худосочных ног, и считала уход на обувью буржуазным излишеством. Она шмыгнула носом и посмотрела прямо на солнце, слегка сощурившись — то сразу щедро брызнуло ей на ресницы и на отросшие белые-белые корни волос искры. — Вы же бывший военный. Кому как не вам знать, что табак расслабляет? Разве не все поголовно военные дымят как паровозы? Вы вот? Сами почему без сигареты? — и потянулась в сумку за второй.       И она, как ребенок, еще много не знала о мире, о войне — тем более. И лучше бы ей было жить без этих знаний. В Ливии солдаты во время службы сбрасывали стресс как могли, если вообще могли, и в ход шло все: секс, табак, алкоголь, после службы — героин, потому что на месте боевых действий им раздавали опиоидные анальгетики, да и воспоминания о пережитом никогда так просто не отпускают. Кристон чудом избежал этой участи и в целом старался много о прошлом не думать: в нем было много дряни.       — Если позволите, я покажу вам кое-что, что лучше сигарет. И расслабляет тоже.       Рейнира заинтересованно взглянула на него, не донеся сигарету до губ. Поняв, что она заинтересована, Кристон протянул к ней ладонь:       — Тогда будьте добры, уберите, — и кивнул на то, что она держала в руках. Подумав секунду, ведомая чистым любопытством, Таргариен все же отдала ему все. Кристон убрал все в нагрудный карман.       — Отлично, — начал он. — А теперь сделайте так, — он лодочкой сложил руки и накрыл ими нос и рот. Рейнира повторила. Она плутовски улыбалась, как будто пойманная за шалостью, очаровательно и искренне. Коль нарочито громко, чтобы было понятно, что и как делать, выходнул в ладони несколько раз, глубоко и размеренно. Рейнира сделала то же самое. — Легче?       Постояв в раздумьях пару секунд, она кивнула.       — Гораздо.       Кристон не мог не похвалить себя в мыслях: первый шаг к бунтарке сделан, и та не убежала в страхе, не закрылась. Маленький шаг для Кристона Коля, но большой шаг для Рейниры Таргариен и для их будущих взаимоотношений.