Оставь все сомнения

      Рейнире было восемнадцать, и юность, определенно, красила ее. Она стала спокойнее: отпустила волосы своего настоящего цвета, ни разу не прикоснулась ни к чему, что вдыхается в легкие (Визерис не знал, как ее приходилось в свое время отговаривать от травки). Она стала еще выше и была ниже Коля теперь всего лишь на полголовы — это как нельзя кстати приходило на ум, когда Кристону приходилось тащить ее чуть ли не на плече из бара. Рейнира отчаянно плохо справлялась со всяким алкоголем, кроме вина, и тот самый «один коктейльчик и домой» превратился в причину, почему она хохотала сейчас во все горло и почему Кристону было гораздо спокойнее вести ее под локоть. Рейнира была, определенно, навеселе, и хорошее настроение красило ее тоже.       Вывески различного рода блядушников освещали их путь и ложился ярким неоновым светом ей на лицо, оттенив скулы и лицо — уже совсем взрослое.       На очередной неистовый приступ смеха от шутки, которую Рейнира рассказала сама себе, Кристон сжал пальцы на ее локте и позволил себе сделать замечание:       — Вы бы не вели себя так громко. Мы сейчас находимся в неблагополучном районе.       Она в ответ только фыркнула.       — Да что с нами случится?       — Если не накаркаете, то ничего.       — Не накаркаю. Наверное.       Внезапно Рейнира остановилась, Кристону пришлось последовать ее примеру: она резко встала, приставив одну ногу к другой, как типичная леди в пиджаке, говорящая на большую аудиторию, и проникновенно взглянула ему в глаза.       — Я вам доверяю. Не забывайте об этом.       За три года они вполне успели наладить контакт и даже тысячу раз довериться друг другу, но как бы то ни было не привыкший к прямой констатации фактов Коль слегка опешил. От непривычки он растерялся, но потом подумал про себя: ну разумеется, ведь именно за это ему и платят деньги.       Он сглотнул.       — Я польщен. А теперь пойдемте отсюда.       И они пошли. Дальше, на удивление, шли спокойно.       — А у вас были девушки до меня? — игриво спросила Рейнира, склонив голову вбок и с хитрым прищуром смотря на Кристона, когда устала от молчания. Тот уже научился считывать все подсмыслы, опираясь о выражение ее лица, которые тоже уже выучил наизусть, и принял правила игры.       — Вы первая, на кого я работаю. До этого я был военнослужащим в Ливии.       — То есть вы бывший бравый солдат, стоявший на страже нашей страны?       Кристон не-на-ви-дел словосочетание «бравый солдат», потому что от бравуры на войне оставалось одно название. В действительности он не помнил оттуда ничего, кроме того, что приходилось убивать людей — легко и непринужденно, иногда даже как будто между делом. Это единственное, чему он там научился. Не то чтобы этот факт его расстраивал, правда, и это было поводом задуматься.       — Если вам так удобно.       — И девушек у вас там не было? — и провела пальцами от запястья до локтя. В кромешной тьме ее бледная кожа была отчетливо видна. — Очаровательных, темнокожих ливиек…       Играла, как же она играла. Кристон упорно гнул свою линию. Ему, определенно, нравилось, куда она ведет, но одновременно это его и пугало.       Отношения мешают служить, в конце-то концов.       — На войне не до девушек.       — А сейчас?       Это был Рубикон, через который (не) надо было проходить. Кристон опешил от ее смелости на секунду, а потом понял: она Таргариен, она по-другому и не сможет.       А начать стоило с того, что как-то без особого старания он пресекал ее игру.       Ее легкая рука невесомо соскользнула с локтя и обвила его за спину, одними пальчиками зацепившись за складку на рубашке, чтобы было проще держаться.       И не осталось в нем сил сопротивляться и строить из себя святошу, хотя мысли, что это все неправильно проскользнули в уме. Кристон мог голыми руками убить человека и знал тысячу разных способов сделать это, он спокойно пережил боевые действия и даже не поехал кукухой, но отчего-то противиться девчонке оказалось гораздо сложнее. Его неумолимо тянуло к ней, и он собрался задать один-единственный вопрос, ответ на который был очевиден, чтобы осмелиться приобнять ее.       — Я думаю о том же, о чем и вы?       Она просто поцеловала его, и тот ответил ей тем же.       Если бы когда-нибудь Кристон решил сделать себе татуировку, то это была бы огромная надпись на лбу:       МЕРЗАВЕЦ       Он за остаток ночи не сомкнул глаз, судорожно переживая мысль о собственном моральном падении.       Воспользоваться пьяненькой девочкой, мало того, малолеткой, хуже того — из всех девочек мира он выбрал именно ту, с которой нельзя было сношаться.       Целоваться с ней прямо напротив входа в ее отчий дом — на месте Визериса Кристон считал бы явную насмешку, злую иронию.       Связанный договором — да черт с ним, связанный моральным кодексом и неписаными правилами всех приближенных крупных политиков — и показать явную симпатию… именно к той, к кому нельзя вообще испытывать чувств. Вчерашний ребенок-куряка, изо рта которого он самолично вынул сигарету. Ребенок, которому ему предписывалось беречь как зеницу ока.       …Ладно, ладно, насчет последнего Кристон уже лукавил сам себе: он собственными глазами видел, что Рейнира успела превратиться в статную девушку, за которой даже кто-то ухлестывал, судя по обрывкам телефонных диалогов, которые ему приходилось слышать… но это не отменяло того факта, что Рейнира для него оставалась запретным плодом, который он посмел вкусить.       Если его прогонят, он, честное слово, все поймет и примет.       …       …       …       В пять утра раздался телефонный звонок. Рейнира. Кристон поднял трубку.       — Алло?       В ответ послышались сдавленные всхлипы.       — Все дела на сегодня отменяются, — сдерживая комок в горле, промямлила она. Вовсе на нее не похоже.       — У вас все в порядке? — обеспокоенно спросил Коль. Про свои душевные метания он напрочь забыл. — Я могу вам помочь?       — Приезжайте.