Гирлянда событий

Шея предательски ноет, словно её вновь сковали тиски пеньковой верёвки, хотя на деле же это всего лишь наступила зима. К перемене погоды шея всегда давала о себе знать и ей было наплевать сколько с тех пор прошло лет или веков. Она напоминала фантомной болью о том деянии, что он совершил. Джудас кривится, раздосадованно и печально, ему бы хотелось натянуть алый шарф повыше, поплотнее, чтобы ветер не доставал до открытой кожи, но нет, тогда этот шарф станет словно удавка. Уже который год он не мог себя пересилить носить полноценно этот предмет гардероба, он душил его, доводя до паники и ужаса, а потому болтался на плечах бесполезным куском материи.  На улице вновь начинает идти снег. Белыми хлопьями, большими, словно кусочки ваты или синтепуха медленно опускаясь на землю, сверкая своими гранями в лучах фонаря. Сказочное зрелище, как в тех фильмах про путешествия в волшебную страну. Джу сжимает в ладонях обоих рук стаканчик с кофе, его любимый объем почти в пол литра. Грея замерзшие пальцы с покрасневшими от холода костяшками о тёплые картонные бока стаканчика cofix. Он на самом деле спешил домой, но задержался, подняв взгляд на верхушку уличного фонаря, завороженным взгляд следя за снежинками. Пусть они падают на лицо, слегка покалывая кожу, пусть сыпятся за шиворот распахнутого пуховика с бесполезным шарфом на плечах, снегопад завораживает своим обещанием зимних чудес и перезвона колокольчиков, заставляя забывать об остальном. Эффект новогодней ёлки с гирляндами. Джу давно заметил, что если их включить, отвести взгляд от нарядной зелёной красавицы почти нереально.  Он старательно собирает себя в руки, с усилием воли переводя взгляд обратно на заснеженный тротуар, где уже замело следы редких вечерних, почти ночных путников, как и его следы уже были припорошены этим прекрасным белым одеялом. Возникает мысль, что он бы тоже прилёг под эту пуховую перину, боль напоминает о том, что он не был достоин шанса встречать такие прекрасные зимы и видеть не только снежинки, но и свет в целом. Перед глазами мелькают воспоминания и Джудас трясёт головой, отгоняя их прочь, по крайней мере пытаясь сделать это. Шаг, другой, он идёт по тротуару в сторону дома, выкидывая пустой стакан в ближайшую урну, чтобы не сорить. Он может быть и не был хорошим, но опускаться до мелких пакостей - вот уж нет. Засунув руки поглубже в карманы пуховика, вжимая голову в плечи он спешит вернуться в тёплый дом, надеясь, что шея наконец-то уймется и перестанет казаться чужой частью тела, которая болит и ноет в независимости от своего положения в пространстве. Поворот ключа в замке, тихий щелчок, он входит в квартиру, оставляя после себя снежные следы, которые превращаются в лужицы грязи на ковре у входной двери, стаскивая обувь, наступая на пятки своих зимних кроссовок. Скидывая шарф и пуховик на невысокую лавочку у стены, проходя в одних носках в сторону тёмной кухни. Зажигать свет не хотелось, хотелось попить, чтобы сглотнуть словно бы встрявший в горле ком. Это конечно врядли поможет, ведь его природа не реальна, но совсем ничего не делать Джудас не в состоянии. Его мелко потряхивает от самоненависти, в которую выгоняет постоянная сдавливающая боль, не ослабевающая ни на минуту с момента своего начала. Графин, стакан, тихий перезвон стекла и мощные глотки. Бесполезно. Джу садится за кухонный стол, упираясь лбом в собственные кулаки, во тьме спокойнее, словно это уже что-то родное и не страшное, место где он провел много времени в раздумьях, сейчас же, парень наказывает себя отсутствием света. Не заслужил. Ни света не заслужил, ни прощения. Он даже не замечает, как в прихожей через время вновь звучит замочная скважина и как отворяется дверь, как кто-то вошедший шуршит одеждой, сначала вешая свою на настенные крючки, а после и его, прибирая созданный беспорядок. Лёгкая босая поступь и тёплые руки на плечах, словно не с мороза пришёл, а руки в тёплой воде держал. Джудас вздрагивает, отнимая руки от лица и хочет обернуться, но ему не дают: невесомо, но уверенно останавливают от этого и прижимает спиной к животу, чтобы голова уперлась в грудную клетку.  — Снова во мраке, - звучит спокойный голос, чуть хрипловатый после мороза, но узнаваемый, и Джу кивает, не имея сил сейчас на спор. Да и толку спорить, если он правда во мраке и сидит и временами словно бы живёт, медленно погружаясь на дно боли.  — Опять болит?- вопрошает Джизас, поставив подбородок на его лохматую тёмную макушку, пальцами поглаживая по линии ключиц, пользуясь открытым воротом футболки. — Как и почти всегда,- честно отвечает Джудас, моргая в полумрака кухни, едва освещаемой лампами коридора. Джизас вздыхает устало и кажется даже качает головой, медленно переводя руки на его шею. Пальцами скользя по коже, обнимая, обхватывая со всех сторон в кольцо, не сдавливая, но обнимая пальцами ощутимо.  Джу напрягается по началу, беспокойно дергаясь и просит тихо, будто их могут подслушать. — Только не трать на это чудо, прошу, - выдыхает он, поддаваясь горлом на ладони, ощущая как его возвращают обратно затылком на грудную клетку и пальцами оглаживают поверх кадыка.   — Для этого не нужно чудо, Джу, прости себя сам. Ведь тебя давно уже простили, не держи прошлое, - Джизас вздыхает, мягко поглаживая пальцами по яремной впадине, а после по кадыку, без нажима. Большим пальцем легонько скользя по сонной артерии. Он знает о чем говорит. Джудас не может простить себя сам и наказывает тем самым, отравляя собственную жизнь, не в силах поверить, что его давным давно простили. Наверное, в этом поможет им только время и потому Джизас ласкает пальцами шею Джудаса, облокотив его к себе спиной и у того на мгновение, но перестаёт ныть шея под кожей и мелькает мысль… быть может, он и правда прощён? По крайней мере Джизасом.